body { background-image: url("..."); }

body { background-color: #acacac; } #pun { background-color: #d3d3d3; } #pun_wrap #pun #pun-viewtopic #pun-main {background-color: #d3d3d3;} .punbb .code-box { background-color: #c8c8c8 } .punbb .quote-box { background-color: #c8c8c8 } .quote-box blockquote .quote-box { background-color: #b7b7b7 } ::-webkit-scrollbar { width: 8px; } ::-webkit-scrollbar-track { background-color: #7a7a7a; } ::-webkit-scrollbar-thumb { background-color: #5e358c; }

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » межфандомное » star treatment


star treatment

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

https://funkyimg.com/i/38G7z.png
somewhere in LA // 2028
http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1763/422693.png

Отредактировано Adam (2020-11-29 01:39:29)

+2

2

ты – держащий удар как маленький римский стоик,
я – усталый солдат, не знающий слов любви,
вся огромная жизнь – совсем ничего не стоит.
даже волоска с твоей головы.

[x]

+++
+++
Лос-Анджелес въедается под кожу, скрипит песком на зубах, блестит испариной на лбу.
Лос-Анджелес – это грязь под ногтями, это бесконечные погромы и восстаний в даунтауне и при этом неутихающие ни на секунду вечеринки на побережье.
Лос-Анджелес – последнее место, где Манфреду вообще хотелось бы сейчас быть. Или быть когда-либо в принципе в ближайшие тысячу лет. Он не знает, откуда у него такая неприязнь к этому городу, но он абсолютно уверен в том, что она целиком и полностью обоюдная.
Лос-Анджелес заставляет Стоуна чувствовать себя в несколько десятков раз раздраженнее и злее.
В Лос-Анджелесе всегда происходит какая-то херня. И Стоун уже чувствует, что потенциальный пиздец притаился где-то за углом – и это вовсе не обострившаяся паранойя, в несколько раз усиленная палящим солнцем. Это, мать его, жизненный опыт.

В Малибу не то чтобы сильно лучше. Все эти выбеленные песчаные пляжи отчасти навевают вайбы какого-то старческого санатория, однако контингент тут самый разный.
Манфреду плевать, на самом деле, какой тут контингент.
Как будто бы он реально собрался знакомиться с соседями или вылезать куда-то дальше виллы, помимо крайней нужды.

Эта самая вилла на побережье Малибу белоснежная настолько, что при взгляде на нее начинает сводить зубы уже на десятой секунде. Но этот вариант оказался еще более или менее сносным по сравнению с другими – слишком аляпистыми, слишком семейными, слишком по-пенсионерски затхлыми и захламленными.
Найти нормальную виллу в Малибу оказалось куда сложнее, чем казалось поначалу.
Но это хотя бы лучше, чем ничего.


Первое, что Манфред делает, когда они с Адамом приземляются в Лос-Анджелесе – вызывает Uber Black до жилища Ориона Франклина (такси приходится ждать целых семь минут – просто немыслимо). В этом городе жарко настолько, что этот душный воздух как будто бы царапает горло изнутри, выжигая легкие сильнее самой крепкой сигареты.
Манфреду впервые за многое время реально хочется закурить.
Этот город высосет из него последние нервы, как пить дать.

До этого они с Волком успели пообщаться по телефону, несколько дней назад – как раз после того, как дом вычистили от трупаков и навели почти первозданный порядок (тем не менее, Манфред понимал, что оставаться тут надолго совершенно не намерен – однозначно не после того, что случилось).
Разговор был громким – по крайней мере, со стороны Стоуна. Кажется, Франклин и не говорил особо – а, точнее, не имел возможности вставить хотя бы слово между фразами Манфреда.
В конце концов, тот предложил перебраться в Лос-Анджелес – и там же обсудить, что вообще делать дальше.

Стоун пока что так и не знает, какая сука организовала это нападение среди бела дня. Все горничные были допрошены лично Хоббсом – однако никто в итоге так и не раскололся. Либо они действительно были непричастны ко всей этой херне, либо были охуительными актрисами, которым отвалил за помощь невероятные деньги.
К тому моменту Манфред уже и не знал, что ему думать.

А Франклин прекрасно понимает – пройдет не так много времени, и его вполне могут размазать по стенке. Буквально и фигурально. Он не дурак и совершенно точно не вчера родился.
Манфред Стоун был лишь предупреждающим выстрелом воздух (который в итоге вышел боком самому стрелявшему, как ни иронично). А дальше артиллерия будет только тяжелее.


На самом деле, Стоун предпочел бы не думать обо всем этом. Предпочел бы никуда не ехать и остаться в том доме, где спокойно (относительно) жил последние несколько лет.
В какой момент все начало катиться по наклонной? Возможно, вся эта череда неудач начала расцветать именно после того, как его лицо расчертило этими шрамами? Эдакая отправная точка для всего последующего пиздеца.

По крайней мере, хоть что-то хорошее все-таки было.
Да и без Адама вряд ли бы что-то в его жизни продвинулось хотя бы на сотню метров дальше гребаной «Артемиды» – оборвалось бы где-нибудь там, между этажами и узкими коридорами.
И Манфред может снова и снова взрывать себе мозг бессмысленной рефлексией на тему того, а как могло бы все произойти – но не будет, на самом деле, потому что помимо этого дел полно.
Но он не может не отметить, как непривычно-приятно делать что-то не одному. Разгребать все это дерьмо, к примеру. Понимать, что он не один против этого дурацкого мира, который с каждым днем лишь только сильнее разочаровывает.
Да, у него есть надежные люди – тот же Хоббс, к примеру, который сейчас в Сан-Франциско пытается разузнать, какой же мудак решил устроить этот погром в его доме.
Но одно дело Хоббс, а совсем другое дело – Рим. Это уже совершенно другой уровень доверия – что-то на уровне так и не утраченных инстинктов, такое же древнее, как, наверное, и сам Адам (тут можно вставить примерно с сотню самых разных шуток одинаковой степени идиотичности, но на этот раз Манфред, пожалуй, воздержится, потому что смысл тут совсем в другом).
Если бы ему пришлось разгребать все это в одиночку (пусть и с посильной помощью Хоббса), то, наверное, надолго бы его не хватило. И тогда бы дело не кончилось одной-единственной дорожкой, снюханной вместо завтрака. Или где-то между завтраком и бранчем – по настроению.

Сейчас все совершенно по-другому – так, как, кажется, никогда и не было в жизни Стоуна.

Он успевает подумать об этом, когда они с Адамом, наконец, добираются до этой виллы в Малибу – в лучах закатного солнца та даже выглядит не такой белоснежно-сверкающей и на нее даже можно глядеть, не щурясь.

Все охранные системы были проверены раз пять точно. А потом еще пару раз для верности. Вряд ли им так повезет во второй раз – тогда эти парни явно не рассчитывали на то, что под конец всей этой светской беседы их прикончат за считанные минуты (если не секунды).
Если что-то подобное случится еще раз, то едва ли все обернется так же радужно.

Манфред знает – Лос-Анджелес притворяется белым и пушистым лишь до поры до времени. И хоть Малибу и напоминает тихий и мирный курорт, но это кажется так лишь на первый взгляд.

+1

3

http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1763/146104.png

Это всё похоже на один бесконечный психоделический сон. Страшный или не очень - он ещё не разобрался, да и не уверен, что это в принципе возможно в этом новом странном мире. Как-то нужно найти себя, твёрдую почву под ногами и понимание происходящего, но то настойчиво продолжает и продолжает ускользать из пальцев, просачиваясь через его хватку, словно песок. Или вода.

Вода, та самая, что даёт жизнь всему на планете, и что позволяет возрождаться ему самому. Вода, в которой нуждаются миллионы, но безграничный (казалось бы) доступ к которой имеют лишь тысячи. Может, даже всего лишь сотни. Таких людей, как Орион Франклин и - как же им всем повезло - Манфред Стоун. Адам смотрит на то, как течёт вода в домах этих людей, и только позволяет себе надеяться - лишь отчасти во имя их блага - что они всё же хоть что-то делают с возобновляемостью этого ресурса, иначе альтернатива будет очень так себе для всех, а он в последнее время уж как-то слишком заинтересовался благополучием Стоуна.

Заинтересовался настолько, что когда они прибыли в очередной здоровенный дом, которому суждено стать их временным убежищем и своеобразной компенсацией Манфреду за доставленное "неудобство", первое, что он сделал - проверил периметр. А потом ещё раз, тщательно исследуя каждую щель на предмет креативного проникновения или использования в иных целях. Потом - не отходил от системы сигнализации, которую тоже погоняли в хвост и в гриву, закончив тем, что прицепили все её возможные и невозможные датчики работы и состояния к наручному монитору, который Адам нацепил на себя вместо часов. Приходилось учиться и быстро, осваивать новые технологии, о которых в две тысячи тринадцатом народ только мечтал, изредка вбрасывая идеи на рынок и прочее медиа-пространство, где они случайно попадали на глаза Адаму, который специально ничего подобного, разумеется, не искал.

Учиться сейчас тяжело и не очень - он, совершенно очевидно, делал это столько раз, что где-то там внутри явно выработался определённый алгоритм. Ему с одной стороны можно было оставаться консерватором столько, сколько ему влезет - ничто не могло принести ему слишком много непоправимого вредя (заявление, на самом деле, спорное, ведь само его состояние перманентно наносило в том числе его сознанию весьма ощутимый вред), поэтому тонкости окружающей его современности можно было спокойно. С другой... с другой это могло приводить к непредсказуемым последствиям, а потому что допускать в свою жизнь приходилось. Сейчас Адам допускает туда всё.

Сейчас, если ему хочется продлить цикл существования Акапулько по максимуму, ему надо ориентироваться, ему надо понимать, он должен быть гипер уверенным в том, что в полной мере осознаёт происходящее вокруг. Значит, что ему нужно выучить не только текущих, но и бывших, и потенциальных клиентов Стоуна, его возможных партнёров и - особенно - конкурентов. Прощупать этот рынок полностью и вывернуть его наизнанку, чтобы оказаться, сверху. А затем - в идеале - вне его. Манфред научил его пользоваться современным планшетом и прочими благами. Подумать только: в тринадцатом году у него был флип-фон, и он насмехался над неспособностью или нежеланием Генри вливаться в эту современность и пользоваться хотя бы какими-то её благами. Интересно - совсем-совсем немного, - как же Генри умудряется позволять себе такое сейчас?

И вот, наконец, закончив все неотложные дела, они позволяют себе наконец вздохнуть более спокойно, более расслаблено - не полностью, нет, не до конца, потому что сложно ощутить себя в полной мере в безопасности после того раза. Сложно даже ему, Адаму, потому что там, в гостиной дома Акапулько у него внутри поселился маленький червячок страха, периодами хватающий его за горло и норовящий перерасти в полноценную паранойю размером с этот чёртов дом. Когда боишься каждой тени, каждого шороха, подозреваешь каждого человека, сторонишься открытых пространств. Таких, как то, в которое они вышли проводить день, отдышаться и посмотреть на абсолютно безразличный к их - и не только их, но любой - маленькой или не очень драме Тихий океан. Его мерные тёмные волны в стремительно окутывающих виллу сумерках, озвученные куда более мелким и близким плеском воды одного из бассейнов.

О статусе хозяев дома напоминает его наличие и наполненность, а о кризисе - тот факт, что из всех предназначенных для воды ёмкостей (всего около пяти штук, включая некоторое количество фонтанов), наполнены и функционируют всё же не все. Непонятно только, это сознательная или вынужденная мера.

Стоун вдыхает полной грудью и проходит дальше, к самому краю, откуда лучше открывается вид на океан. На мгновение ослеплённый приступом страха, Адам заставляет себя всего лишь оглянуться вокруг ещё один раз. Он фыркает, замечая наконец стиль и исполнение, а не попросту отмечая сам факт наличия статуй.

- Ты специально выбирал это место по декору или просто так вышло? - с лёгкой улыбкой спрашивает он, подходя к Стоуну сзади, чтобы обнять его за талию и слегка прижать к себе. Разговор ради разговора, просто чтобы тишина не давила на уши, чтобы... что-то. К тому же ему чрезвычайно нравится эта их новая динамика, более живая, более близкая, такая непохожая ни на что из того, что непрошено возвращалось и возвращалось ему в голову. - Как твоё лицо?

В принципе, и на этот вопрос он знает ответ. Отёк к этому моменту практически спал, да и пятна синяков, всё же образовавшихся из-за недостаточно долго приложенного льда, уже сходили на нет, но ему всё ещё иногда было больно. Скула самого Адама хранила лишь остаточные ссадины. Вместе они являли собой ту ещё парочку, это точно. Но несмотря на всё это, несмотря на дискомфорт и постоянный стресс, Адаму хорошо и почти, почти спокойно сейчас, с обвитыми вокруг Акапулько руками. Затишье перед бурей, не иначе. Тем хуже, тем сильнее хочется это удержать, зарываясь носом в чужие каштановые локоны на затылке и отбрасывая в сторону остальной гадкий мир. Хочется сбросить со Стоуна всё его обмундирование прямо здесь, на песочную плитку и утянуть его в остывающую воду бирюзового бассейна под открытым небом.

Вот только нет - не получится.
Стоит ему только попробовать сбросить под ноги этот пиджак, как сразу начнётся возмущение и очередной раунд объяснений, быть может, даже с угрозами. Приходится вздыхать и просто терпеть. Что поделать: он, кажется, любит Мэнни, а Мэнни обожает свои шмотки до каких-то совершенно нездоровых фиксаций. Адам не собирается тратить время на то, чтобы судить или пытаться составить этим самым шмоткам конкуренцию. Возможно, потому что на самом деле боится её проиграть.

В этом доме нет прислуги, а на жучки и прочие причиндалы они всё тщательно проверили всеми доступными способами - как торговец оружием и прочими прибамбасами, Стоун разбирается в достаточной степени и в этом тоже. А что он не мог покрыть, им добавлял Хоббс. Здесь - только они, и поэтому Адам не боится снова говорить о себе и своём... "состоянии".

- Мне очень сложно, - снова подаёт голос он, упираясь лбом в чужой затылок и закрывая глаза, - удерживать себя в здесь и сейчас. Заставлять себя следить за происходящим, придавать значение всем деталям. Я слишком привык к огромным пластам времени, просто проплывающим мимо, привык, что мир вокруг, люди вокруг, цивилизации смазываются, теряют объём и глубину своих раскрошившихся черт. но я пытаюсь.

Отредактировано Adam (2020-12-07 12:43:41)

+1

4

Конечно. Как только увидел эти статуи, сразу понял, что тебе понравится, – фыркнув, отвечает Манфред, полуобернувшись в сторону Адама, а после все же позволяет себе слегка расслабиться, когда тот приобнимает его со спины.

Да, наверное, сейчас уже не особо получится играть в беззаботность, как у Стоуна получалось до этого все это время что они с Адамом находились в Сан-Франциско. Хотя, на самом деле, это игра продолжалась куда дольше, еще до появления Рима.
И хоть Манфред где-то глубоко-глубоко понимал, что вечно вся эта беззаботность не продлится слишком долго, он все равно не рассчитывал, что произойдет это настолько внезапно. Что это ворвется, буквально с ноги выбивая дверь, грозя пушками и кулаками (и пусть эти пушки и кулаки в итоге обернулись для вторженцев боком, но Стоуну просто повезло с Адамом – а иначе ему бы никакой отель «Артемида» не помог).

И Манфред понимает, что даже с самой навороченной охранной системой вряд ли сможет чувствовать себя на сто процентов в безопасности. Хотя, конечно, в нынешних реалиях чувствовать себя в безопасности в принципе довольно проблематичная задача, но раньше можно было хотя бы создать хоть какую-никакую, но иллюзию.
Сейчас этой иллюзии уже не было – дом, увешанный техникой, реагирующей на каждый вздох, уже не внушал доверия, какое мог внушить еще с пару месяцев назад.
Наверное, Стоун сам отчасти виноват – позволил себе провалиться в эту иллюзию защищенности слишком сильно. И пусть сейчас, с наличием Рима, эта защищенность была не такой уж и мнительной, но все же.
Сам он не бессмертный – в отличие от некоторых. И если раньше мысль о собственной смерти не казалась чем-то тревожным, то теперь…

– Да бывало и хуже, – рефлекторно коснувшись своего носа, отвечает Манфред. – По крайней мере, в этот раз лицо не пришлось собирать по частям.

Да, бывало и хуже.
Шрам на лице иногда все еще продолжает напоминать о себе каким-то фантомными подергиваниями – как если бы дергался глаз, только в случае Стоуна дергается левая сторона лица, хоть внешне это никак не проявляется.
По крайней мере, со временем рубцы стали не такими явными – слегка побледнели и уже не так резко выделялись на коже. Правда, время от времени картинка перед глазами все еще бывает немного мутной, будто в расфокусе, но случается такое не то чтобы очень часто.

И, да – наверное, это действительно некое затишье перед бурей, черт бы его побрало.
После таких приключений совершенно не трудно впасть в эту беспросветную паранойю, которая заставляет все мысли крутиться по одной, не самой радужной орбите.
Манфреду отчаянно не хочется об этом думать. Не хочется думать о том, что теперь все время придется жить с постоянной оглядкой назад и вечно проверять наличие какого-нибудь подвоха.
Потому что Стоун не привык так жить. Скорее, все время до недавнего инцидента он делал совершенно противоположное – иногда до невероятие безрассудное и безбашенное – и практически всегда у него получалось выходить (относительно) сухим из воды.
Этот случай со взломщиками, на первый взгляд, вполне подходил под эти критерии. Но, как говорится, осадочек остался – и довольно неприятный.

Да и всякого рода безрассудности уже и не особо хотелось творить.

Манфред молчит, вслушиваясь в слова Адама – и смотрит рассеянным взглядом куда-то вдаль, не особо фиксируясь на чем-то конкретном.
Его ладонь почти рефлекторно находит ладонь Рима, касаясь его пальцев и поглаживая кожу.

– Знаешь, мне иногда самому с трудом удается поспевать за всем этим дерьмом, так что… – с невеселым смешком отвечает Манфред, чуть поворачивая голову в сторону Адама. – Думаешь, у нынешних обычных смертных не бывает подобных состояний? Зачем тогда придумали алкоголь и всякого рода наркотические вещества, мм? Чтобы нахрен забыться, пока мимо проплывают пласты времени, пусть и не такие огромные.

Он знает это, потому что сам таким увлекался. В какие-то периоды чуть больше, в какие-то чуть меньше. В последние годы это периодическое забытье стало крайней редкой и разовой акцией, потому что в долгосрочной перспективе – тем более в условиях разворачивающегося мирового кризиса – это было бы слишком уж опрометчиво.
Только если как изощренная (на самом деле, не очень) попытка себя добить и убить. Возможно, в какой-то момент своей жизни Манфред планировал примерно что-то такое.
Сейчас же не планировал вообще. Не хотелось.

– Так что не парься, детка – не ты один такой, как говорится, – продолжает меж тем Стоун, разворачиваясь, чтобы взглянуть прямо на Адама, и приобнимает его за талию, ненавязчиво забираясь ладонями под его рубашку. – Другое дело, что у нас нет особого выбора в данном случае. Придется как-то удерживаться и вливаться в окружающую действительность – какой бы пиздецовой та ни была. Но получается у тебя отлично, если что.

+1

5

- Если честно, - чуть склонив голову в сторону, неторопливо отзывается Адам, - никогда не интересовался тем, какие у обычных смертных бывают состояния.

Он почти сразу замолкает, потому как Стоун продолжает говорить, и потому что понимает, что заявление это на самом деле так себе. Вот только что поделать, если это правда? Если именно его возросшее со временем презрение к этим самым смертным, давно ставшим для него обычными, привело к такому его отношению? Потребительскому, наплевательскому, когда любой, в принципе, человек воспринимается как элемент интерьера, расходный материал, от которого можно с лёгкостью и безболезненно избавиться.
Любой ли?

- То есть, - чуть поправляется Адам, почувствовав чужие чуть грубоватые ладони на коже, - когда-то меня это, совершенно очевидно, интересовало, но. Века берут своё, здесь ничего не попишешь...

Так ли?
Или нет?
Он высвобождает одну руку и касается ладонью щеки Акапулько, проводя большим пальцем тому по губам. Усы того щекочут кожу, напоминая Адаму, как давно он не ощущал их на себе - их грубо и совершенно ненужно прервали прошлый раз на самом интересном месте, и с тех пор им обоим было совершенно не до того. Ни подходящего времени, ни соответствующих возможностей, ни нужной атмосферы.
Выходит, состояния Стоуна ему более чем интересны.

- Но в этом.. - произносит он чуть тяжелее, как будто задыхаясь и неотрывно глядя на чужие губы. - В этом большая разница... Вы придумываете. Для вас это почти всегда сознательный выбор, - подняв глаза, Адам облизывает губы. - Меня же затягивает туда словно подводным течением и нет никаких сил...

Сопротивляться.
Но он не договаривает, резко подаваясь вперёд, чтобы впиться Акапулько в губы для поцелуя, едва сдерживая стон облегчения, возбуждения, желания. Всего за несколько секунд он становится настолько твёрд, что глаза едва не начинают слезиться, и ничто, кажется, не может ему помочь.

Он делает шаг вперёд, отчаянно желая прижать Манфреда к любой вертикальной поверхности, но перед ними только низенькая живая изгородь и спуск вниз, к пляжу. Здесь только они - и в доме, и, возможно, вообще в радиусе нескольких миль. И не то чтобы наличие третьих людей в виде прислуги им когда-то мешало, но это уединение почему-то вкручивает в мозг Адама дополнительные иголки, заставляя все ощущения гореть, танцуя на его коже.

- Хочу тебя... - он тяжело выдыхает в чужие губы, изо всех сил стараясь стоять прямо, а затем переключается на шею, практически теряя всю свою привычную грацию в угоду охватившей его жажде. - Хочу трахнуть тебя прямо здесь.. На этой плитке, под луной, чтобы после твоя нога свисала в чёртов бассейн. А потом, - всё же спихнув с чужих плеч пиджак, Адам снова целует Акапулько в губы, прижимая за талию к себе в поисках хоть какого-то трения, - потом на пляже, пока серебрится песок и волны омывают твоё тело. И я знаю, знаю, что этот проклятый песок забивается везде...

Но ему абсолютно, совершенно всё равно - он готов терпеть какую угодно боль, готов расцарапать себе колени и что угодно ещё, лишь бы чувствовать Стоуна всего, упиваться им и тонуть в его присутствии, его ощущении, его стонах, его руках. И все короли волков со всеми их современными проблемами могут отправляться в Преисподнюю ещё хотя бы на пару часов, на несколько дней, на веки вечные (хоть так, разумеется, и не получится). Манфред сводит его с ума, и всё время с момента того странного недо-признания, он сам не свой ещё больше, куда больше сверх того, что сделали с ним эти пятнадцать потерянных лет.

Слишком живой, ощущающий и познающий заново слишком много эмоций, а он от всего этого начисто отвык.

Отредактировано Adam (2020-12-08 02:23:51)

+1

6

я не был честен, я не рассказал о том, как я бываю пьян и зол, о том, что вижу в утром в зеркалах — себя, как плохо пригнанный камзол, о том, как посреди любого зла я выбираю худшее из зол. я не был честен. я не буду впредь. как я бываю сам себе не рад. как глубоко ты можешь умереть, оставшись тем, кем был еще вчера;
[x]

+++
+++
Вы придумываете – произносит Адам, и Манфред невольно хмурится, как будто бы не соглашаясь с этим утверждением, но на деле разве не так все обстоит?

Сам Стоун может за пять секунд выдумать с десяток самых разных поводов для истерики или скандала, и исход у всего будет совершенно уникальный. Может выдумать, но вряд ли будет это делать в ближайшее время – просто пока нет подходящего повода. (Или же присутствие Адама каким-то образом присмиряет это уже почти первородное желание поднять шум?)

Последняя истерика у него случилась за день до отъезда из Сан-Франциско, когда Манфред решил за один вечер опустошить все запасы элитного алкоголя, которые взять с собой в сраный Лос-Анджелес не было никакой возможности.
Хватило его в итоге на три стакана виски – последний и тот был допит не до конца. Да и истерикой в полном смысле этого слова тоже нельзя было назвать – разве что, ее более пассивным, чем обычно, вариантом. Стоун просто сидел в шезлонге у бассейна, закутавшись в махровый халат, и всматривался застывшим взглядом куда-то вдаль. Наверное, в тот момент внешне он больше напоминал какую-нибудь статую, чем человека, который переживает кризис, но вот внутри творился ебаный ад.
Сколько он так сидел? Полтора часа? Что-то типа того. Пока не пришел Адам и не завел его обратно в дом греться – потому что дело уже шло к ночи, а в Сан-Франциско это не то чтобы очень уж теплое время суток. По крайней мере, точно не для того, кто решил отсиживаться в одном халате возле бассейна.

Не то что ебаный Лос-Анджелес, где тепло почти постоянно.

Но сейчас Манфред чувствует себя более или менее нормально.
И пусть эта вилла не очень-то похожа на ту, чтобы была у него в Сан-Франциско, да и находится в дурацком Лос-Анджелесе, но, по крайней мере, можно представить, что хоть какое-то подобие шаткой стабильности достигнуть все-таки удалось.

Адам смотрит на его губы, и Манфред, заметив это, кривит их в усмешке, которую тут же стирает поцелуй, выбивающий из легких дыхание.

Это всегда разгорается быстро – иногда даже слишком быстро, но Стоун был бы конченым мудаком, если бы сказал, что ему это не нравится. Тем более, что у них действительно еще с Сан-Франциско осталось одно неоконченное дело, которое зудело все это время где-то в районе солнечного сплетения.
Неоконченные дела Манфред не любит просто до ужаса.

– Твою ж мать, где ты понабрался этой киношной пошлости? – не сдержав смеха, отвечает Манфред, скользя своей ладонью по груди Адама – и ниже, чтобы сжать уже порядком возбужденный член сквозь одежду.
Пошлость пошлостью, но собственное возбуждение после слов Адама становится еще более ярким и невыносимым.

Пиджак падает с плеч – краем глаза Манфред замечает, как тот приземляется аккурат у самой кромки бассейна, но, по правде говоря, ему на это совершенно наплевать.

Да, есть большая разница между «выдумывать» и «быть затянутым».
Манфред вдруг думает о том, что не хочет дать Адаму оказаться вновь затянутым в этот поток безвременья, когда не различить ни дней недели, ни месяцев, ни пролетающих мимо со скоростью света годов.

Стоун, отстранившись, облизывает губы и толкает Адама к деревянным шезлонгам, заставляя усесться на один из них, а сам устраивается сверху, садясь ему на колени.

Смотри на меня, – произносит Манфред, неотрывно глядя на Адама, пока расправляется с пуговицами на своей рубашке – нарочит по-садистски медленно.

Смотри на меня – произносит Манфред, на самом же деле имея в виду другое.
Пока я здесь, ничего тебя на затянет, ты меня понял?

+1

7

Odi et amo. Quare id faciam fortasse requiris
Nescio Sed fieri sentio et excrucior
*

Так словно бы повелось у них с самого первого дня знакомства - Адам сидящий на какой-то поверхности и Акапулько на его коленях. Эта поза ему тоже вполне подходит и более, чем нравится. Если уж Стоуну больше по нутру оседлать его под звёздами, что ж так тому и быть.

- Киношной? - переспрашивает Адам низким голосом, беря его за колени, а затем медленно скользя ладонями по бёдрам до самой талии, в которую он ощутимо впивается пальцами. - А откуда, ты думаешь, она - пошлость! - он смеётся, запрокидывая на мгновение голову и прикрывая глаза, чтобы затем снова, как велено, устремить их на своего партнёра, - попала в кино? И - главное - почему она работает?

Опустившись назад и улёгшись на спину, он замирает на секунду, наслаждаясь давлением в области паха, а затем слегка выгибается вверх, добавляя совсем немного трения, и прикрывает глаза на три удара сердца и один стон. Руки скользят по талии слегка выше, а затем снова опускаются вниз и сжимают бёдра. Стоун - лучший вес на его теле, который вообще можно себе представить. А это всё - тот язык, что даётся куда лучше и проще, кажется, им обоим. Отсюда, наверное, это самое смотри на меня, которое звучит так просто, но смысла в себе несёт много, много больше.

Акапулько никогда раньше не просил подобного. А если и говорил что-то вроде, то никогда не так.
Адам открывает глаза снова и ловит ими каждое движение этих пальцев на пуговицах (ну как же медленно те поддаются, в самом деле!), каждый вдох, каждое изменение чужой мимики. Если смотреть на Акапулько постоянно, можно потеряться совсем иначе; можно утонуть в совершенно другом.

- Оно работает, - с трудом облизав губы всё же продолжает он, чтобы совершенно не двинуться от ожидания и тишины, - потому что многие хотят этого. Потому что кто-то прожил это. Я прожил это однажды. Тогда, - он снова сжимает чужие бёдра, и снова чуть двигает своими вверх, - у нас не было той же роскоши и изобилия, что у вас есть сейчас. Тогда мы были ограничены в технологии, но у нас были другие способы почувствовать себя так, будто нам уже принадлежит весь. Мир. - Снова вверх и потом вниз, так медленно, что пальцы уже начинают дрожать, а глаза готовы против воли закатиться. - Мы отбрасывали в стороны все немногие условности и рамки. Мы занимались любовью парами. И в группе. Долго и открыто. Когда солнце пекло кожу, и когда ветер обдувал её, высушивая соль кристаллами на волосах. И только море и омывающие нас волны казались единственным краем. И поверь мне, - снова резко сев, Адам придерживает Акапулько за ягодицы, чтобы тот никуда не слетел, договаривая уже глядя ему практически глаза в глаза, - испытав это однажды, ты поймёшь, что мало что можешь с этим по-настоящему сравнить.

Придерживая Стоуна, он аккуратно опускает их обоих с лежака на пол - так и устойчивее, и удобней, и куда ближе к тому образу, что до того соткался у него в голове. С пуговицами наконец покончено,и Адам стягивает с его плеч рубашку, отправляя затем ту куда-то в сторону, дополнительно отпихивая подальше и попавшийся под руку пиджак.

Плеск воды вот он, совсем рядом.
И пусть это не Средиземное море, и даже не океан, до которого здесь тоже практически рукой подать, но и она, хоть и хлорированная, заключённая в рамки этого небольшого, в общем-то, бассейна уже больше и гораздо лучше, чем ничего. Адаму хочется смотреть на Акапулько вечно. Адаму хочется хотя бы на мгновение перенять его ощущение мира, его способность наслаждаться жизнью такой, какой она даётся торговцу и дизайнеру высокотехнологичного (пусть и не всегда) оружия. И не меньше (может, даже больше) Адаму хочется разрушить окружающий Акапулько кокон гедонизма, его болезненные пристрастия к дорогим вещам, алкоголю и шмоткам, с которых тот едва ли не сдувает пыль. Ему хочется разворошить тому перья так же, как Акапулько взъерошивает, разрушает и переворачивает изнутри его всего.

Отредактировано Adam (2021-01-03 22:35:37)

+1

8

я вижу нас в огнях вдоль трасс, где каждый кадр — Тинто Брасс, и где из раны льет шираз на крошечном экране. я вижу нас в пустой глуши: на километры — ни души; огнем, что должен потрошить, ты прижигаешь раны. я вижу нас: как мы без сил ложились в придорожный ил; как ты короной опустил мне тернии на лоб. как грузовик летел в кювет: мешались тень, огонь и свет, и мы лежали на траве — чертовски повезло.
[x]

+++
+++
Иногда бывает слишком легко – забыть о том, что Адам это практически начало и потенциальный конец всему.
Забыть о том, что Адам – это гребаная персонификация самого Древнего Рима.
И все это звучит как что-то неебически невероятное, до чего ни за что в жизни не дотянуться, как бы ты ни старался.

Но вот он. Этот Рим – ерзает под ним, выгибается, заставляя этот жар внутри скручиваться с каждой секундой все сильнее, а в голове не остается ни одной связной мысли.
От осознания того, что он обладает этим вот всем, у Манфреда каждый раз срывает крышу – как в первый раз.

Адам – это ходячая черная дыра, которая периодически имеет свойство сжирать саму себя. Наверное, проживи Манфред сам такое же количество лет, то от него самого уже бы точно ничего не осталось. А ведь при таком бессмертном раскладе нет даже никакого самого захудалого варианта раз и навсегда покончить с этой тягомотиной – только зря пули переводить, раз за разом всаживая те себе в висок.
Возможно, со временем неминуемо привыкаешь к такой рутине – потому что иного выбора как-то и нет, если так подумать. Наверное, за все две тысячи лет волей-неволей, но все-таки пройдешь через все пять стадий принятия неизбежного – наверняка, застревая на каждом как минимум на несколько веков.

Поэтому Стоун и пытается перенаправить внимание Адама в куда более приятное русло – чтобы эта черная дыра не сосредотачивалась на самой себе, а распространяла свою энергию вовне.
Сам Манфред не боится этой потенциальной чернильной убийственности. Он слишком привык по жизни шагать с ней бок о бок – та уже давненько наступает ему на пятки и периодически царапает своими когтями его затылок.

И пока Стоун расстегивает пуговицы на своей рубашке, его самого едва ли не потряхивает от медлительности своих же действий – но он все же выдерживает этот садистский темп, и почти не выдерживает взгляд, с которым Адам скользит по его телу.
И кажется, как будто бы эта черная дыра вот-вот сожрет его с потрохами – и, на самом деле, к этому моменту Манфред думает о том, что уже был бы совершенно не против подобного расклада.

Здесь и сейчас – идеальное место и время, лучше и не придумаешь.

Стоуну не получается сходу вникнуть в слова Адама – потому что его ладони, скользящие по телу, окончательно и бесповоротно отвлекают от всего остального. Однако смысл сказанного до него все же доходит.
И Манфред вдруг думает о том, что такими темпами, какими сейчас двигается весь мир, человечество в конечном итоге рискует отбросить само себя примерно в те же условия.
Примерно – потому что так, как было раньше, во время чертового Древнего Рима, все равно уже не будет. Как будто бы Стоун вообще знает, как это все было – но, по крайней мере, он, как минимум, может судить об этом, исходя из слов Адама.

На самом деле, ему абсолютно плевать на весь мир. В этот самый момент – особенно.

Кафельный пол мог бы ощущаться довольно прохладным, если бы тот не был нагрет жарким солнцем. Поэтому Манфред даже не вздрагивает.

– Прости, детка, но я совсем не умею делиться, – низко произносит Стоун, с оттенками деланного сожаления в голосе. – Так что трахаться парами и группами точно не получится.

И, кажется, что из всего этого пассажа он умудрился уцепиться только за эту мысль – что, в принципе, было бы вполне в духе Манфреда Стоуна.
Он действительно мог бы больше ничего не говорить – и это было бы в его стиле.
Но говорить – это его основное агрегатное состояние.

Где-то совсем рядом безмятежно плещется вода в бассейне – и ей вторит шум прибоя с пляжа.

– Вот сейчас я прозвучу пиздец, киношно – но тебя-то я точно ни с кем не смогу сравнить, – уже чуть более серьезно произносит Манфред, неотрывно и дразняще глядя на Адама, и поднимается на ноги, расправляясь с остатками одежды – обуви они оба успели лишиться где-то по пути к бассейну.

А после, усмехнувшись, ныряет в бассейн, подняв фонтан брызг.
Если уж и брать от этого вечера – то по полной.

+1

9

Tu ne quaesieris - scire nefas! - quem mihi, quem tibi
finem di dederint, Leuconoe, nec Babylonios
temptaris numeros. Ut melius, quidquid erit, pati,
seu pluris hiemes seu tribuit Iuppiter ultimam,
quae nunc oppositis debilitat pumicibus mare
Tyrrheneum. Sapias, vina liques, et spatio brevi
spem longam reseces; dum loquimur, fugerit invida
aetas: Carpe diem quam minimum credula postero.
*

- Делиться тобой было бы кощунством, - едва громче шёпота произносит оглушённый очередным обменом репликами Адам, провожая взглядом решившего искупаться Акапулько. Возможно, тот всё же услышал и воспринял что-то из его слов. Возможно, не только это, если все вещи, сказанные в ответ можно считать хоть за какие-то индикаторы.

он не морщится и не пытается скрыться от брызг - только инстинктивно оглядывается на чёртов пиджак, проверяя, остался ли тот в безопасности. Наверное, да, но чёткий ответ его разум оказывается зафиксировать для себя не в состоянии: омытое слегка хлорированной водой тело партнёра привлекает его сейчас (или вообще?) куда больше, и он снова смотри на Стоуна, следит за его движениями, как раньше, пытаясь собраться с мыслями и отдышаться, понять, как и чего они оба хотят дальше.

- Признаюсь, что только на такое я и рассчитываю, - наконец чуть спокойнее произносит он с едва различимой тенью улыбки, поднимаясь на ноги, чтобы отбросить в сторону собственную рубашку, а затем расстегнуть брюки.

Адам спускает их с бёдер медленно, подчёркнуто стягивая за ними следом и бельё, позволяя члену шлёпнуть о кожу живота, когда тот наконец оказывается на воздухе. Снова пара движений вверх-вниз, неотрывно глядя на ожидающего его в воде Манфреда. Это ведь приглашение, верно? Поэтому же он продолжает так смотреть, погрузившись почти по подбородок и периодически выдыхая брызги стекающей с волос по лицу воды, так?

И это тоже - момент, тоже важный, заметно вплетающийся в их теперь общую историю, никуда ты теперь от этого уже не денешься. Потому что этот мужчина в бассейне изменил в нём что-то, застав и удержав каким-то образом при себе в самый, как оказалось, ответственный и решающий момент. И Адаму самому вопреки всякой логике хочется верить, что и он задел Акапулько в достаточной степени, чтобы и тот... хотя бы слегка изменился.Самую чуточку притормозил и скинул оковы (своего) статуса в весьма условно существующем обществе.

- Ты всё время говоришь про киношность, - негромко и неторопливо заговаривает он снова, подходя к самой кромке бассейна. - Боишься, что кто-то здесь тебя осудит за то, как звучат слова?

Договорим, он почти неожиданно даже для самого себя разворачивается к воде спиной и, закрыв глаза и расслабив руки, падает назад.
Уже в полёте, ощутив на краткие мгновения окружившую его лёгкость, он понимает, что, скорее всего, совершил ошибку. И за тем невесомым испугом, что приносит с собой подобная потеря собственного тела, почти наверняка придёт паника, напоминающая ему о потере другой.

Вот только на это у него есть ровно секунда, и абсолютный ноль на то, чтобы подготовиться к моменту удара, к моментальной дезориентации, что всегда приходит после падения в воду, а в его случае дополнительно усиливается всеми теми психическими расстройствами, что у человека его типа и срока давности, несомненно, неизбежно, есть. Вода смыкается над его головой, и Адам забывает, как дышать, забывает, кто он, и что он, и зачем. Тьма перед глазами сменяется ярким слепящим светом, и снова тьмой. Это почти как перерождение. Почти.

За вспышками, словно очень издалека, приходит понимание, тоже частями, тоже волнами, и он хочет кричать. Но если сейчас открыть рот и наглотаться воды, умереть в бассейне сейчас, будет совершенно не здорово. Ноги касаются, наконец, дна, он справляется, хоть и с трудом, с телом. Его бьёт мелкая дрожь, а в голову вдруг приходит понимание, что большую часть времени, когда он имеет на то волю, он не касается больших объёмов воды во всех остальных случаях, кроме возрождения. Уж специально это выходит или исключительно подсознательно, сейчас он не может себе дать ответ, но факт остаётся фактом.

Вынырнув, он рвано, как рыба на берегу, хватает ртом воздух и почти слепо цепляется за Акапулько тонкими пальцами, едва не повисая на нём. Не слишком эротично. Совершенно не в том же ключе, с начисто разрушенной атмосферой. А ещё это слабость. Трещина в его каком-то явно особенном образе, част из которого правда, часть из которого или он сам, или Манфред явно себе вообразил.

Адам пытается отдышаться, тяжело и неторопливо, уперев лоб в чужое плечо и крепко зажмурив глаза то ли от воды, то ли из-за страха взглянуть партнёру в глаза и увидеть там... что-то. Пока ему просто лучше, пока просто хорошо от того, что Акапулько всего лишь есть и крепко устоял на ногах, когда потребовалось.

+1

10

Наличие бассейна в жилище – будь то апартаменты в пентхаусе, или же вилла на побережье – для Манфреда всегда было принципиальным пунктом. Он не особо хочет вдаваться в рефлексию подобного желания – может быть, все дело в клишированном показателе пресловутой статусности, а, может, тут еще и имеют место быть всякие непроработанные комплексы.
В любом случае, совершенно насрать, что под всем этим скрывается – наличие бассейна это просто жизненно необходимо (даже в такое непростое для всего мира время; тем более в такое время). Даже если этот самый бассейне никогда не будет использоваться по своему прямому назначению, а будет лишь просто служить декорациями во время принятия Стоуном солнечных ванн.

На их нынешней вилле Манфред не то чтобы всерьез планировал устраивать заплывы, но что-то вдруг на него нашло.
То ли вся окружающая атмосфера сыграла свою роль, то или еще что-то.

Делиться тобой было бы кощунством, произносит Адам, и Манфред довольно усмехается, думая о том, что они оба, наверное, просто конченые собственники. На самом деле, другого Стоун от, мать его, Цезаря и не ожидал.
У него самого всегда существовали четкие границы на этот счет – он никогда и ни с кем не делился никакими контактами, никакими наработками, ни-чем. Только если это не супердоверенные лица, которых можно пересчитать по пальцам одной руки.
И, конечно же, эти границы касались не только рабочих моментов.

– Ты серьезно думаешь, что я боюсь осуждения, детка? – со смешком спрашивает Манфред за пару мгновений до того, как Адам ныряет в бассейн – а, точнее, падает в него.

О нет, чье-либо осуждение или одобрение никогда его не заботило. А киношность в случае Манфреда Стоуна играет довольно весомую роль.
Наверное, с самого детства – по крайней мере, начиная с более или менее осознанного возраста – он пытался выстроить свою жизнь по канонам этой самой киношности. Пусть и фильмы были довольно специфическими, но именно они и заложили в голове Манфреда этот самый паттерн, который прослеживается в его жизни до сих пор.
Мир для него – как самый настоящий фильм. От начальных титров и до заключительных, после которых будет только непроглядная чернота. Чернота, которая можно наступить довольно внезапно – и Стоуну совершенно неинтересно, что же именно скрывается за этой самой чернотой.

И Манфред уже почти готов задвинуть что-нибудь пафосное на эту тему, но вдруг замечает, как Адам, вынырнув на поверхность, начинает рвано хватать воздух, цепляясь за него, как за спасительный круг.
Стоун поначалу даже слегка теряется, не понимая, какого черта вдруг произошло – и просто крепко держит Адама, пока тот пытается отдышаться. Кажется, Манфред сам всем своим телом чувствует эти рваные вдохи и выдохи.
И в тот момент, когда Адам вдруг утыкается лбом ему в плечо, Стоун рефлекторно кладет ладонь на его затылок, приглаживая мокрые пряди волос.

– Окей, ладно – наверное, бассейн был немного херовой идеей, – невесело хмыкнув, произносит Манфред крепко придерживая Адама за талию. – Но, с другой стороны, откуда мне было знать, что тебя так расколбасит от воды – ты ведь привык в ней типа перерождаться? Ну или как эта херня правильно зовется.

Хотя, если так подумать, то вполне понятно, что могло так стриггерить. Вода – это перерождение, но этому самому перерождению предшествует смерть. Ясное дело, что в ней нет ничего охрененного, даже если до этого приходилось умирать десятки раз. Если не больше.

– Попробуем по-другому, – спустя некоторое время произносит Манфред, бросая взгляд в сторону, а затем слегка подталкивает Адама к бортику бассейна – а, точнее, к ступенькам, усаживая того с легкостью. Благо, что вода это вполне позволяет – теперь Адам примерно по пояс сидит в воде.
– Я правда думал, что из всего этого выйдет что-то эротично-сексуальное, но вышла какая-то паническая атака. Уж извини меня, – хмыкнув, произносит Стоун, глядя на Адама снизу вверх и попутно медленно оглаживая ладонями его бедра. – Киношности не вышло.

Хотя.
Скользнув языком по губам, Манфред вдруг замолкает на несколько секунд, окидывая Адама взглядом с головы до ног – но останавливаясь где-то в районе его паха. Подумав с пару мгновений, Стоун вновь смотрит Адаму в глаза, а после, усмехнувшись, разводит его бедра чуть шире, опускаясь с головой под воду и обхватывая губами головку его уже порядком опавшего члена.
Может, все-таки с киношностью что-нибудь получится?

Отредактировано Manfred Stone (2021-01-05 21:54:50)

+1

11

Рука на затылке - раз. Рука на талии - два.
И в этих двух точках контакта человечности больше, чем, наверное, во всех их прошлых интеракциях. Эти точки словно из других времён, с другого уровня, от и для других людей, а не тех, что похожи на них, убийц, негодяев, торговцев оружием и чужими жизнями. Но столь ли это важно? Да и всем этим другим ещё нужно доказать своё собственное право их осуждать. Благо, сейчас их осуждать некому, благо их всего двое - водонепроницаемое устройство на его запястье блаженно молчит, и в голове ураган с каждым прикосновением к затылку всё больше и больше успокаивается. Шторм начинает напоминать мерные волны, дыхание выравнивается, а калейдоскоп образов различных эпох разлетается осколками, стоит Адаму открыть глаза, чтобы глянуть искоса на Акапулько. Поворачивать голову он пока не торопится.

- Ни ты не мог знать, ни я не мог знать, - всё ещё неровным голосом отзывается он, целуя чужую шею и собираясь было обвить Стоуна руками, но у того совсем другие планы.

Они слегка перемещаются в пространстве, но Адам даже не делает попыток сориентироваться и понять. Для него такая реакция тоже в новинку. Несмотря на то, что с водой он имеет - вернее, имел - дело много, пусть и только в некотором смысле по делу и никогда в рекреационных или каких-либо других целях, подобной реакции он от себя не ожидал, и не припоминал, ни до, ни сейчас, ничего подобного. Видимо, это сродни тому моменту со шрамом, ещё в те первые часы знакомства с Акапулько, когда он сбросил того со своих колен.

И конкретно эта реакция - его ошибка однозначно. Выбери он какой-то другой способ войти в воду - Адам почти уверен - ничего бы подобного не произошло. Но вот, оно есть, и жалеть о чём-то уже поздно, можно только иметь в виду на будущее и как-то с этим жить. Зато, кажется, он что-то новое узнал об Акапулько - не те ли это изменения, о которых он мгновения назад размышлял? Как ни крути (пусть и не с тем выхлопом), но при ближайшем рассмотрении бассейн всё же был отличной идеей.

И всё ещё является ей и сейчас, когда Манфред ведёт его чуть неуверенной походкой к краю бассейна и сажает на лестницу, продолжая и продолжая говорить. Адам слегка качает головой, прикрывая глаза - молчание Стоуну всё же даётся слишком тяжело; если рядом с ним есть кто-то ещё, тишина кажется ему, суд по всему, практически невыносимой, вынуждает его говорить, порой даже совершенно дикие, очевидно ставящие его в неудобно положение вещи. На удивление сейчас всё хорошо. Видать, что-то между ними действительно растаяло, сломалось, переродившись, трансформировавшись во что-то новое, более уютное, удобное и, хочется верить, что крепкое. Но - кто знает?

Стоун же времени не теряет и отступать от их прошлого курса не намерен (равно как и от своих кинематографических ассоциаций), и Адам по началу фыркает, наблюдая за изменениями у того на лице, а затем и погружением под воду. Потом всё становится чуточку интереснее, заставляя его в первое мгновение схватиться за бортик обеими руками до побелевших костяшек.

Вид и ощущения, несмотря на всё предшествующее, конечно, весьма и весьма, но вряд ли Акапулько долго протянет под водой, а утопить же его, пусть и столь приятно, в планы Адама совершенно не входит. Он даёт себе ещё секунду - нет, ещё две и после кладёт руку на чужой затылок, моментально путаясь пальцами во встревоженных водой тёмных волосах. Поправив хват, он тянет Манфреда вверх, а затем ближе:

- Ты... слишком много смотришь порно, - едва слышно выдыхает он рядом с чужими мокрыми губами за мгновение до поцелуя, и вновь усаживает Стоуна себе на колени. - Со всеми моими триггерами мы ещё обязательно разберёмся... Чтобы они перестали портить нам жизнь. А пока, - он снова обхватывает чужие бёдра и двигается чуть вперёд, так что вода скрывает их всё больше и больше, - бассейн был просто прекрасной идеей.

+1

12

Если так подумать, то у самого Манфреда этих самых триггеров тоже выше крыши. И все они – как на ладони, даже копать особо не нужно. Так что это большой вопрос, чьи именно триггеры представляют реальную потенциальную угрозу – особенно с тенденцией Стоуна периодически неосознанно запинаться о свои собственные ноги.
Адам хотя бы может вылезти сухим из воды (ха-ха) в случае чего.
А для Манфреда Стоуна каждый день – как очередной левел в видеоигре с одной-единственной оставшейся жизнью в запасе. Конечно, на деле все не так драматично, но в какой-то степени все же похоже.

Чего? Когда я, блять, смотрел его в последний раз?! – успевает возмущенно выпалить Манфред, которого в следующую секунду уже утягивают в поцелуй. Дыхание из-за пребывания под водой – пусть и относительное короткое время – все еще рваное и сбитое, поэтому и поцелуй получается таким же, слегка с привкусом хлорки.
Романтика, мать ее.

На самом деле, Манфред понятия не имеет, куда бы его забросило в итоге, если бы не Адам.
Скорее всего, он бы уде давным-давно проебал свою последнюю – и единственную – жизнь. Примерно где-нибудь среди пропавших пылью коридоров отеля «Артемида».
Осознание этого все еще дается ему… Нет, не с трудом. Скорее, с изрядной долей удивления – потому что еще полгода назад о чем-то таком даже помыслить не мог.

Полгода назад он тусовался в Колумбии – было ебануться как жарко, а на зубах скрипела пыль, смешанная с чистейшим коксом. Он заключал сделки, встречался с новыми людьми и вообще жил так, словно на пятки не наступает экологическая катастрофа мирового масштаба.
А, ну, еще Манфред щеголял с лицом, не тронутым шрамами.
Хотя, конечно, за все это время он все-таки успел привыкнуть к собственному отражению в зеркале – благо, что эти рубцы не давали уже о себе знать всякими неприятными ощущениями, то и дело прошивающими левую сторону.

А сейчас Манфред тусуется на побережье Малибу, которое он не любил раньше всем сердцем – и плещется в бассейне в отцветающих лучах закатного солнца под шум прибоя вдалеке.
Ну и каким боком это не киношно?

Таковым оно является еще и потому, что в любой момент может рассыпаться, как дешевые – а в его случае все-таки очень дорогие – декорации.
Стоун не понаслышке знает, как это бывает. Сколько раз он уже балансировал на этой тонкой грани – чертов шрам на половину лица является тому подтверждением.
Но, в любом случае, все могло быть куда хуже.


– Знаешь, ты извини меня, конечно, но я все еще не ебу, какая в этом необходимость.

Манфред не злится – по крайней мере, пока что. Зажав телефон между ухом и плечом, он страдальчески закатывает глаза, взглянув на сидящего напротив Адама, и встает из-за стола, попутно подхватив свою чашку кофе.
К одиннадцати утра на террасе уже достаточно тепло – настолько, что даже плитка возле бассейна успевает нагреться до вполне приличной температуры – поэтому завтрак они решают переместить именно сюда. Хоббс как чувствовал – позвонил именно сейчас. Потому что сделай он это какими-нибудь пятнадцатью минутами раньше, то напоролся бы на длинные протяжные гудки – совместный душ Манфреда и Адама был в этот момент в самом разгаре.

– Ну реально, нахера? У тебя и так есть весь доступ ко всем чертежам, скинем этому чуваку в качестве примера, а там разберемся. Честное слово, как будто бы сейчас не 2028-ой год, нахуя лично-то встречаться?

Нет, на самом деле, Манфред ничего не имеет против личных переговоров – раньше он в основном только так и утрясал все вопросы, касающиеся «особых» заказов, когда приходилось разрабатывать что-то оригинальное и индивидуальное.
Массовые поставки оружия это, безусловно, прекрасно, но Манфред Стоун не был исключительно продавцом оружия – он умел и любил создавать всякие новые смертоносные и убойные штуки.
Он частенько так и называл их – штуки. Довольно емкое описание.

Хоббс. Ты же сам все понимаешь – я же не ебанутый, чтобы идти к кому-то на встречу, когда меня недавно чуть не грохнули в собственном доме? – поправив отворот халата, произносит Манфред, чувствуя, как начинает закипать. – Блять, все, заткнись. Скинь мне инфу на него, я подумаю, что с ним делать.

Со вздохом, Стоун вновь усаживается за стол, откидываясь на спинку стула, и поднимает взгляд на Адама.
– Я же не совсем ебанулся, правильно? На моем месте любой бы начал параноить, – произносит Стоун, залпом допивая остатки кофе. – Окей, индивидуальный заказ, заебись. Но чувак пипец как хочет встретиться лично. Цену, конечно, предложил приличную… Еще бы, если ему хочется там вставки из, блять, золота! Я так и не понял, ему нужно пафосное пресс-папье или же пушка.

+1

13

Адам в ответ на этот многозначительный взгляд только слегка ухмыляется, развалившись в своём лежаке в одном только едва повязанном поясом халате. Он бы ещё фыркнул в довесок, но для этого бы потребовалось слишком много усилий, на которые в данный момент он, кажется, совершенно не способен.

Это всё тепло и комфорт действуют на него так отупляюще.
Тепло, комфорт, улёгшиеся и как-то определившиеся наконец отношения со Стоуном... Смутно Адам понимает, что это не совсем то (или даже совсем не то), чего ему не хватало, что он искал, сознательно или без, все прошлые годы, что пытался найти в Генри Моргане (возможно), но оно, скорее всего, в его случае, максимально близко. Вряд ли однажды ему удастся урвать что-то иное, что-то, чего хотелось бы (хотелось бы?) на самом деле. Ещё бы понимать, ещё бы помнить и осознавать в полной мере, чего именно ему не хватает, чего он так жаждет всё остальное время, что оно едва ли даёт ему возможность нормально дышать и функционировать. Понимал ли он хоть когда-то? В принципе? В те дни, когда был "полным" собой - при отсутствии более подходящего описания, - без разрывов, без потери памяти, без наложившегося сверху влияния Акапулько? Кто знает.

Сейчас это не имеет особо значения, сейчас ему почти хорошо.
На столе стоит его стакан апельсинового сока и мензурка с кофе, две тарелки с частично съеденным (Адам) и частично остывающим (Манфред) простейшим завтраком: яйцо с тостами - потому что прислуги у них нет, и один готовить отказался, а второй даже не пытался это делать едва ли не тысячу лет. Но какие-то вещи испортить сложно (какие-то забыть невозможно или легко выучить). И вот.

Он просто смотрит, прикрыв глаза и наслаждается, иногда кивая, иногда улыбаясь в ответ, не воспринимая особо даже тон Манфреда - если что-то будет важное тот ему всё равно перескажет суть, зачем вдаваться в лирику?

Впрочем, всё меняется, стоит ему услышать слово "лично".
Одно только слово и вся расслабленность улетучивается, уступая место внимательности и настороженности. Слишком быстро, слишком скоро после того случая кому-то уже приспичило видеть Стоуна лично, приправляя все эти требования слишком уж борзыми запросами. Адам принимает более вертикальное положение и тянется за стаканом сока, не влезая в разговор и не подавая уж совсем виду, пока его партнёр не закончит диалог.

- Я бы не назвал это паранойей, - мягко и осторожно начинает Адам, делая глоток и отставляя обратно стакан. Еда уже давно не кажется ему слишком уж привлекательным занятием, но всё же он приподнимает задумчиво вилку и отправляет в рот несколько кусочков белка. - Вполне разумное и адекватное ситуации беспокойство. Твои сомнения и недовольство - в кои-то веки - вполне обоснованы, в отличии от пожеланий этого клиента. Ты его знаешь? Вы уже до этого вместе работали? - Он постукивает зубцами о тонкий фарфор, а затем съедает ещё пару кусочков. - С одной стороны такая просьба сейчас звучит крайне подозрительно. Но это если знать все подробности твоей жизни, и, честно говоря, меня бы больше напрягло, что какой-то клиент со стороны в курсе таких деталей. Если же он не знает, и для тебя личные встречи это норма...

Адам качает головой, откладывая вилку. Ему всё это категорически не нравится, придётся знатно покопаться в любых данных, что им отправит Хоббс, просмотреть ещё раз все досье и, может быть, шмотки тех парней, что он покрошил в доме Стоуна - что-то они отдали команде зачистки, что-то (самое, на его взгляд существенное и безопасное) Адам оставил себе не в качестве инструментов, но в качестве источников информации. Следов было мало, но что-то было, что-то ещё копали специально обученные люди Короля Волков, но как-то подозрительно медленно он шевелился. Адам отказывался верить, что это годы брали своё. Возможно - и это не самый лучший вариант - он знал, чьих рук это было дело. И подбный расклад открывал совершенно новую, куда более отвратительную банку червей.

- Насколько приличную цену? - спрашивает он меж тем, не поднимая головы и не отводя взгляда от расплывшегося по белой тарелке желтка. - Что, если ты запросишь шестидесятипроцентный аванс? Что же до золота, - он вдруг резко оживает и встаёт с места, подходя к Стоуну и обходя кругом его стул, чтобы уложить затем руки ему на плечи. -  Золото - очень мягкий и совершенно непрактичный для использования в оружии металл... Разве что вставки в местах несущественных? О, и... - он выпрямляется со слегка озадаченным выражением на лице, - ваши чудо-принтеры научились печатать и золото?

+1

14

В кои-то веки? – возмущенно переспрашивает Манфред, обращая взгляд на Адама. – А когда мои сомнения и возмущения были не обоснованы? И только попробуй сейчас начать перечислять.

Он с раздраженным отрывистым стуком отставляет чашечку на блюдце, чуть сползая на стуле и закидывая ногу на ногу.
Да, возможно, это не паранойя – скорее, вполне оправданное беспокойство и закономерное опасение за свою собственную задницу. Но от этого как-то не легче.

Манфред не привык так жить. Он так все еще до конца и не смирился с тем фактом, что какие-то уроды ворвались к нему домой, и с тем, что впоследствии пришлось паковать свои манатки и сваливать в Лос-Анджелес. Обычно это не Стоун подстраивался под окружающую действительность, а сама окружающая действительность принимала те формы, которые ему были необходимы. Это всегда с легкостью получалось – даже в такое непростое для всего мира время. Тем более в такое непростое время.

И теперь кажется, что в какой-то момент он попросту растерял это ощущение контроля (пусть моментами оно все же бывало мнимым и надуманным). Быть контрол-фриком в условиях апокалипсиса как-то уж совсем отстойный опыт, честно говоря. Стоун, быть может, и рад не париться по этому поводу слишком уж сильно, но хер там был.
Присутствие Адама, конечно, в какой-то степени все же сглаживает этот пиздец. Можно быть не таким отбитым контрол-фриком и позволить кому-то другому взять ситуацию в свои руки.
Возможно, такими темпами Стоун даже не так скоро слетит с катушек – и то радует.

Манфреду очень хочется думать, что это все временно. А еще хочется думать о том, что в один прекрасный день они с Адамом попросту отсюда свалят – куда-нибудь в Европу, где, кажется, совсем другой. Может хотя бы там уровень общего пиздеца будет несколько пониже.

– Нет, я с ним раньше не работал… Хоббс назвал его имя – какое-то пиздец вычурное, но и так понятно, что, скорее всего, ненастоящее. Я его не запомнил, честно говоря, но Луи сейчас скинет по нему инфу, – произносит Манфред, кидая короткий взгляд в сторону коммуникатора, лежащего на столе рядом с фарфоровым блюдцем. – Ну, на самом деле, просьба-то не подозрительная ни разу, если так подумать. Примерно с семьюдесятью процентами своих заказчиков я встречался лично – это для меня обычная херня. Сейчас-то понятно, почему бы я предпочел никуда лишний раз не высовываться, но блять…

Блять.
По правде говоря, Манфред вполне бы мог позволить себе некоторое время и вовсе не принимать никакие заказы и не ввязываться в новые сделки. Просто отсидеться некоторое время, а после, когда вся эта херня уляжется – и когда они найдут того, кто решил подпортить их существование – можно было бы и из тени выходить и снова вернуться к обычной жизни.
Но, с другой стороны, ему просто физически некомфортно от этой потенциальной перспективы отказаться от столь интересного и прибыльного заказа.

Когда ладони Адама касаются его плеч, Манфред невольно расслабляет их, вдруг понимая, что все это время сидел напряженный от макушки до пальцев ног. Он слегка ерзает на стуле, расправляя плечи, и прикрывает глаза на несколько секунд.

– По цене это примерно как… Примерно как полугодовая аренда этой виллы. На самом деле, цена еще может поменяться триста раз – пока еще непонятно, что именно этому чуваку надо. А так да, цена немаленькая, – хмыкает Стоун, открывая глаза и всматриваясь перед собой застывшим взглядом. – А золото чисто для украшения. Только конченый придурок будет делать полностью золотой пистолет. Или же там в итоге будет не чистое золото, а с какой-нибудь примесью, чтобы в итоге все было более или менее практично. С помощью принтеров, конечно, такое не сделать – если отливать полностью из золота. А вставки может сделать любой ювелир. Есть у меня один знакомый, если что…

Коммуникатор мигает, извещая о новом сообщений. Манфред открывает его, бегло просматривая не то чтобы очень подробное «досье» на этого их клиента – скорее, это больше походе на краткую справку, но пока хотя бы этого достаточно.

Ганнибал Чау. Звучит пиздец, конечно, – бормочет Стоун, пробегая взглядом по строчкам. – Контрабандист, перевозит всякую экзотическую дрянь. В принципе, неудивительно, с такой-то рожей.

+1

15

Что сморозил глупость, Адам понимает почти сразу, стоит ему задать свой последний вопрос: ну, конечно же эти их принтеры не умеют печатать золото - или, по крайне мере, не должны. Он видел несколько штук на фотографиях, когда Стоун посвящал его в подробности своей работы после судьбоносного решения влиться глубже в происходящее вокруг, и один даже лично, в доме Стоуна. Но он знает, что модели этих штук есть самые разные, и некоторые - между прочим - даже могут напечатать вам новые внутренние органы, даже, судя по всему, не производя никакой надрез. И хоть именно эта часть процесса находится далеко за пределами его понимания, именно что-то такое он видел в одной из комнат-палат "Артемиды", пусть тот конкретный пациент и не дожил до возможности оценить свой новый орган и использовать его по назначению. Странный мир. Странные места. Странные времена.

Тем не менее, Акапулько не поднимает его на смех, а даже как-то на половину поправляет, и Адам хмурится.
Всё-таки печатать золото было бы уже слишком. И к чему тогда такие цены?

Он почти бездумно поглаживает чужие плечи, слегка сжимая их возле самой шеи, раздумывая над этим - по цене как полугодовая аренда окружающей их роскоши, и хоть Адам уже давно не очень хорошо представляет себе цену многих вещей и уж тем более недвижимости, но может хотя бы примерно вообразить масштаб хотя бы по тому, как о нём говорит явно прекрасно ориентирующийся в этой самой роскоши Манфред. И это одновременно как будто бы говорит о серьёзности намерений загадочного и требовательного клиента, и пугает, настораживает, заставляет волоски на его руках встать дыбом, несмотря на окружающее их тепло. Он с трудом и обрывками вспоминает свои короткие погружения в тему антиквариата и всего сопутствующего, свои поиски кинжала, и видит там, что золотые вещи - что очевидно само по себе - и вещи, содержащие в себе элементы из золота, конечно же, всегда стоили значительно дороже своих более приземлённых аналогов. Но не на столько.

- Полагаю, пытаться отговорить тебя от принятия этого заказа - бесполезное занятие, так? - медленно произносит Адам, продолжая поглаживать тёплую усыпанную веснушками кожу Стоуна. - Не то чтобы ты нуждался в деньгах и цеплялся за каждый цент, даже если их предвидится так много. Видимо, дело в другом?

Он наклоняется и, прикрыв глаза, глубоко вдыхает запах чужих волос, прежде чем поцеловать Манфреда в плечо. Каждое собственное действие кажется ему столь же естественным, сколь и странным, непривычным, почти чужеродным. Он сосредотачивается именно на этой естественности и потому ему так легко, пока рецепиент принимает всё как должное и не пытается сопротивляться. Все эти лёгкие его вспышки сравнимы больше с застарелыми рефлексами, привычками, за которыми сейчас - или по крайне мере в отношении Адама - не кроется никакой желчи и злобы, не присутствует настоящего раздражения, ещё кое-как присутствовавшего в первые их совместные дни.

Сев на стоящий ближе стул, он забирает из чужих рук коммуникатор и неторопливо просматривает всё содержание присланного файла, отмечая себе необходимости произвести более тщательный поиск, в том числе с применением тех немногих навыков, кои он успел подцепить от Хоббса и не только.

- Ты очень напряжён, - говорит он как бы немного отстранённо, не отрываясь от экрана и слегка хмурясь. - Уверен, что это состояние не повлияет на твою способность принимать решения и вести переговоры? И это я не к тому, - опустив наконец устройство, Адам смотрит напрямую на Манфреда, - что тебе надо пересилить себя и расслабиться - это было бы не самой адекватной и уместной просьбой. Скорее... может, всё же отложить? Или отказаться? Я пойду с тобой, разумеется. Что же до его имени, то, на мой взгляд, оно звучит не сильно вычурнее... - Манфреда Стоуна он хочет сказать, но вместо этого только слегка улыбается, - Ориона Франклина, не находишь?

Отредактировано Adam (2021-01-25 15:41:40)

+1

16

Слава богу, что они живут в эпоху мерзкого капитализма, который цветет буйным цветом даже сейчас, в не то чтобы очень уже благоприятных условиях. Хотя, наверное, отчасти именно потому, что условия так себе, все так и цветет. Да, атмосфера апокалипсиса никому и никогда не играла на руку – только если ты не барыжишь нужными штуками, чтобы поддерживать эту атмосферу в постоянно стабильной кондиции.
Можно ли сказать, что Стоун потворствует всей этой херне, что сейчас очагами разворачивается по всей Америке и уже в некоторых местах за ее пределами? Наверное. Как там говорят? «Отчаянные времена требуют отчаянных мер»? Как-то так.
В конце концов, он не единственный, кто извлекает выгоду из этого пиздеца. И он нисколько не скрывает того факта, что действительно кое-что да имеет со всего этого.

Манфред поводит головой из стороны в сторону, пока ладони Адама разминают его плечи.
Так или иначе, но в один прекрасный момент все это схлопнется к чертовой матери – все медленно и верно идет именно к этому.
Стоун только и может, что бесконечно (на самом деле, нет) подстилать соломку (самую элитную и дорогую, конечно же) – чтобы относительно сносно (он преуменьшает) существовать в этом пред-апокалиптическом пиздеце.

– Денег никогда много не бывает. Как будто бы ты не знаешь, – фыркает Манфред, слегка поеживаясь, когда легкое прикосновение к коже посылает волну мурашек. – Но дело не в них, конечно. Типа, лично мне не будет ни жарко, ни холодно от того, возьму я этот заказ или нет.

На пару мгновений Стоун задумывается, прокручивая в голове то, как это лучше объяснить.
Потому что для него последние лет двадцать мир устроен именно так – что-то ты делаешь не столько для того, чтобы заработать себе на безбедную старость (если тебе вообще повезет дожить хотя бы до пятидесяти), а сколько для того, чтобы показать миру, в котором ты крутишься, что с тобой все еще нужно считаться, независимо от того, нравится ли это большинству или же нет.

Это все входит в ту самую категорию ебанутых неписаных правил, которые ты узнаешь уже в процессе. Узнаешь чисто на интуитивном уровне, продираясь через все это буквально на ощупь, рискуя в какой-то момент уткнуться лбом в дуло чьего-то пистолета.
Манфреду понадобилось время, чтобы понять, как же именно устроена вся эта херня.
А потом ты просто привыкаешь – и уже двигаешься по инерции.
Пока реально не уткнешься лбом в дуло чьего-то пистолета – но уже не потому, что ты ничерта не видел, а потому, что просто уже настолько охренел от жизни, что перестал в принципе замечать все то, что творится вокруг.

– Просто я не могу не пойти, окей? – не найдя нужного объяснения, Манфред решает сказать, как есть. – Конечно, я могу послать Хоббса – и он все проведет ничуть не хуже и все такое. Но если чувак собирается отвалить за эту пушку целое состояние и упаковать все это в гребаное золото, то тут и дураку понятно, что это уже заказ из разряда супер-VIP. Тем более, что мужик явно не какой-то там мимо проходящий богач.

Наверное, отчасти это и напрягает.
Нужно, конечно, получше пошерстить информацию о нем – пусть Стоун и уверен, что очень много про него все равно не отыскать в любом случае.

– И, естественно, ты пойдешь со мной, разве были какие-то другие варианты? – подхватив с тарелки уже остывший тост, произносит Манфред, попутно откусывая. – Да и, тем более, у нас будет несколько дней – надо ведь подготовить макет. Так что до того момента я еще смогу тысячу раз разозлиться, не переживай. И, знаешь, – фыркнув, добавляет Стоун, укладывая ногу на коленях Адама, – Ганнибал Чау звучит уж точно не сильно вычурнее Гая Юлия Цезаря. Уж кто бы говорил.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » межфандомное » star treatment