body { background-image: url("..."); }

body { background-color: #acacac; } #pun { background-color: #d3d3d3; } #pun_wrap #pun #pun-viewtopic #pun-main {background-color: #d3d3d3;} .punbb .code-box { background-color: #c8c8c8 } .punbb .quote-box { background-color: #c8c8c8 } .quote-box blockquote .quote-box { background-color: #b7b7b7 } ::-webkit-scrollbar { width: 8px; } ::-webkit-scrollbar-track { background-color: #7a7a7a; } ::-webkit-scrollbar-thumb { background-color: #5e358c; }

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » where tf are u goin'


where tf are u goin'

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://i.imgur.com/k7RjtUK.png

YOU JUDGED ME ONCE FOR FALLING
this wounded heart will rise
this wounded heart will rise
this wounded heart will rise
this wounded heart will rise

[icon]https://i.imgur.com/8iCEk9x.png[/icon]

+4

2

Многие слова так невовремя теряют смысл — Теон за ними не поспевает. Всё делает с опозданием: хозяина — Рамси — это злило, Робб только закрывает глаза. Страх тоже стал немного другим — словно в коробку с погремушками обили войлоком. Теперь звук тихий-тихий — Робб поворачивается к нему спиной, Робб не дотрагивается до его руки. Звук тихий, а Теон слышит: у каждого времени года — своя чувствительность. Свой словарь. Теон носит его неаккуратно — буквы перемешиваются, сползают на чужие страницы, запутывают всё окончательно. Он трогает их неуверенно, за нёбом кислит тревога: то, что с Рамси казалось правильным, для Робба работает по-другому.

Теон протягивает руку — проверяет новый мир на гибкость. Кровать раньше была место, куда его втрахивали (Вонючка хорошо знал, зачем хозяин берёт его с собой спать) — сейчас, просыпаясь, он почти не чувствует страха. Как будто имеет на неё право. День начинается с дрожи — птица вздрагивает, когда на неё попадает первая холодная капля, — но он учится разрезать её, будто филе цыплёнка, прятать внутрь лишние слёзы. Они тебе не нужны, шепчет Теон, но заклинание не помогает. Они никому не нужны. Они не нужны Роббу, — срабатывает.

Они не нужны Роббу. Всё прошло, всё прошло, всё прошло. Только тело его предаёт. Роббу не нравится его трогать — смотреть на культи пальцев, сито кожи, веретено глаз. Теон предпочитает не раздеваться, когда он рядом, когда рядом есть зеркала — шрамов больше, чем он может вспомнить: Вонючка знал, когда приходило время прятаться, и прятался глубоко в себе. Там лежали его погремушки, там лежали его восковые мелки, там лежал его плюшевый осьминог. Плюшевый осьминог дарил ему безопасность — можно было грызть его, пока Рамси срезал с него куски кожи. Терапевт заставляет его вспоминать — Теон улыбается: вспоминать не надо, когда рядом Робб — Робб заполняет собой всё пространство. Заселяет дом новыми страхами.

Один из них — серый: шелестит, будто моль, охромевшая на одно крыло. Робб называет его усталостью — Теон знает, что она живёт с ними, прячется под одеялом. Скребёт потолок пальцами фар, наполняет дом запахом антидепрессантов и нейролептиков. Я устал, — так Робб никогда не скажет: глаза говорят за него — просроченные, будто старые консервы. Теон знает, что она садится между ними, когда они включают новый сериал на Netflix или документалку про динозавров. Теону нравятся динозавры, а Робб замирает в своём телефоне — наверное, отвечает Джону или отправляет стикеры Сансе. Роббу полезно иногда не быть рядом — тогда остаётся только усталость: Теон прикрывает глаза руками, боясь встретиться с её взглядом.

Боль превращала его в Вонючку — вкручивалась в мозг, как сверло: усталость проникает глубже тонкой полой иглой. Злые слова просачиваются в Теона через неё.

— Так больше, — он заикается. — Продолжаться не может.

Он говорит это, кажется, в пятый раз; страх за это время тоже научился быть тише — словно раньше Теона бросали в кипяток, а теперь дожидаются, пока он заснёт, и начнёт отваливаться от себя, как варёное куриное мясо. Раньше Вонючка искал Хозяина (он будет злиться) — пытался вернуться обратно. Сегодня Теон не знает, куда он уходит — страх проступает на лбу испариной: я не хочу видеть, как ты сам от меня отвернёшься.

— Тебе необязательно... Робб, я... Это просто? Так нельзя, понимаешь?

На улице холодно, вспоминает Теон. Нужно взять куртку. Нужно взять... телефон?

— Ты устал. Я мешаю.

Когда кроме усталости Робба ничего не осталось, Теон попробовал себя наказать — старая кожа плохо поддавалась ножу, пришлось постараться. Вышло немного — куриная кожура, рыбий писк и мышиный хвостик. Раньше его прощали — теперь это слово они не используют: Теон ни в чём не виноват.

Наказание не помогло.

— Мне нужно уйти. Просто... со мной всё будет хорошо.

Нужно взять с собой куртку. Нужно взять с собой телефон.

Теон помнит, как он впервые понял, что Робб никогда не полюбит его. Они ехали вместе, Теон высовывал руки из открытого окна, ловил ветер ладонями, солнце казалось пустой воронкой. Робб курил так, что, выдохнув, не смог наполнить свой силуэт ничем, кроме молчания и усталости. Это длилось всего пару секунд, но Теон вспомнил, как спрятал руки обратно, закрыл окно.

До самого дома они не разговаривали.

— Всё будет хорошо. [icon]https://i.imgur.com/yn4eB2Y.png[/icon]

+2

3

Просто надо немножко потерпеть.

У кружки щербатый край, Робб чувствует сбитую эмаль зубами, цепляется за это ощущение. Рукавом джемпера цепляется за дверную ручку. Взглядом цепляется за сутулую фигуру Теона. Почти тянется к нему - провести ладонью по спине, сжать ободряюще плечо, приобнять. Но успевает вовремя остановиться - Теон может вздрогнуть в испуге, как пес, решивший, что на него замахнулись, чтобы ударить, а не просто потрепать по холке. Запирая за собой дверь квартиры, Робб думает, - все придет в норму. Пройдет сегодня, пройдет завтра, пройдут еще две тяжелые тревожные недели, и станет лучше. Просто надо немного потерпеть.

Робб теряет счет дням, а щербатый край кружки становится ежедневным обрядом, без которого день совершенно точно пойдет наперекосяк. Когда Теон заваривает ему чай в другой чашке, целой, Робб сдержанно улыбается и пьет аккуратно, маленькими глотками, и едва сдерживает рвотный позыв, едва остается в ванной один. Тревога судорогой скручивает желудок, и Робб давится собственной кислой тошнотой.

Робб забирает из родительского дома немногое. Потрепанного Маркеса с оторванной задней обложкой, настольные часы, фотографию в тонкой металлической рамке - вся семья в сборе. Отец и мать улыбаются, и все дети рядом, смеются, жмутся друг к другу, пытаясь уместиться в тесных десять на пятнадцать. Теон тоже есть на фотографии - слева, пол руки потеряны за кадром.

Они мало говорят о том, что на самом деле осталось за кадром, и как Теон потерял несколько пальцев, улыбку и умение быть собой. В дом Теон приносит грохочущий худыми позвонками скелет, убирает его в шкаф (сначала бросает настороженный взгляд через плечо - можно?); сетку шрамов - иногда она сползает и Робб замечает ее, выглядывающую из рукава. Теон поддергивает сетку выше (или тянет рукава вниз?), а Робб отворачивается. Чтобы налить стакан воды - но еще чтобы не смотреть.

Он обнимает Теона ночью, он заботится о Теоне вечером, когда устает - ставит Теона на полку рядом со своими сокровищами, как хрупкую фарфоровую фигурку. Между зачитанным Маркесом с оторванной обложкой и слишком медленно тикающими часами. Диктор в документалке говорит о том, что доподлинный окрас динозавров неизвестен и не подлежит восстановлению, Робб бормочет:

- Вот бы Тирекс был ярко-розовый.

Теон хмыкает. Джон присылает сообщение - третье за прошедший месяц - с телефоном и адресом реабилитационного центра для ветеранов войн, страдающих от посттравматического стресса. Робб пишет: "Мы справимся", и по тому, как Джон долго отвечает, понимает, как брат пытается подобрать правильные слова. Джон присылает короткое: "Тебе нужна помощь" и выходит из онлайн. Робб думает, - ему не нужна помощь. Ему нужно немного потерпеть, и все наладится. Он засыпает на плече у Теона, а когда просыпается, видит, что документалка закончилась, а Теон сидит, нисколько не пошевелившись.

- Надо было меня разбудить, - с легким раздражением говорит Робб, и сам не понимает, на кого раздражается. На Теона, который едва ли не дышал, чтобы не помешать ему; на то, что уснул вечером, а значит, плохо будет спать ночью; на Тирекса за то, что почти наверняка он был скучного коричневого цвета. На себя - что не справляется.

Из строчки джемпера выбиваются нитки, он пытается их оторвать, вместе этого они только тянутся, тянутся, тянутся длиннее. Кажется, если потянуть еще, вытянешь и браслетик дружбы, который завязывали друг другу под деревом секретов, и первый седой волос, и нитку слюны, сползающую из приоткрытого рта на подушку. Робб не тянет больше, и оставляет нитку волочиться.

Теон говорит:

- Так больше продолжаться не может.

Робб отвечает рассеянно:

- Хорошо, я убавлю громкость, - и выключает звук вовсе. Сэкбой теперь бежит в полнейшей тишине, только щелкают кнопки на контроллере.

Потом Теон говорит:

- Ты устал, я мешаю.

И Робб все так же рассеянно отвечает:

- Не мешаешь, я же просто играю.

И только когда Теон говорит:

- Мне нужно уйти. Всё будет хорошо.

Только тогда Робб замирает и слышит, что Теон на самом деле говорит.

Все будет хорошо обжигает:
слишком горячим чаем (разговаривать тяжело и нёбо саднит);
раскаленным противнем (след на предплечье до сих пор),
горячим концом сигареты (Робб испугался боли и того, как долго заживал ожог),
холодными качелями, которые непременно тянет лизнуть,
захлебывающимися громкими рыданиями, которых они оба молчаливо договариваются не замечать;
бессонными ночами и стыдливым жаром, когда Теон тянется к его члену, едва они оказываются в постели, и Робб просит, запинаясь, - не надо, не так, не надо, - и повторить приходится несколько раз, чтобы Теон услышал и понял, а щеки горят, в ушах горячо стучит пульс, и собственное дыхание оглушает, и страшно-страшно-страшно,
что они вообще делают? Все будет хорошо?

Робб думает о реабилитационном центре, который так настойчиво ему советует Джон. Может быть, там бы им действительно помогли. Наверное, сам он действительно не справляется. Думает - никогда не смог бы отдать им Теона.

- Уходишь? - Выходит глухо, устало, и Робб даже не старается откашляться. - Ну и куда ты собрался идти, на улице мороз.
[icon]https://i.imgur.com/8iCEk9x.png[/icon]

+2

4

— Я всегда думал, — говорит Теон, и комната угрожающе становится больше. Голос угасает, будто его постепенно накрывают рукой. — Что он был зелёным, — он закрывает глаза, и понимает, что комната осталась нормальной. Это он становится маленьким. Одежда висит мешком. Робб его не слышит — кажется, и Теон пробует говорить громче — вот так. — Зато карнатавр был красным, — получается жалко. Ноги не достают до пола, висят сломанными спичками, Теон шумно сглатывает, гоняя по горло надвигающуюся мокроту слёз. — Я уверен... были... и розовые... динозавры, — но Робб уже спит. Его голова для маленьких плеч Теона слишком тяжёлая — наваливается угрожающий валуном: приходится потратить все силы, чтобы не шевелиться — хозяин не любит, когда собаки шумно играют, — плакать он научился молча. Подушка с утра влажная, лицо — опухшее — один из секретов, которые находишь, если знать, где искать. Рамси знал — трепал его по щеке — молодец, сегодня ты не разбудил меня, — Робб скользит мимо взглядом. Это хорошо. Этот секрет Теон не хотел бы ему раскрывать: плакать — неблагодарно.

Так просто быть благодарным. У Теона не получается, потому что он бесполезен — не может даже выйти из дома. Роббу приходится брать его за руку, следить за тем, чтобы он завязал шнурки (с семью пальцами это непросто, и он знает, что сверху вот-вот раздастся усталый щелчок языком), не убежал прочь от шумных собак. Прогулки ему на пользу — Теон еле-еле переставляет ноги, каждый взгляд делает его маленьким и невзрачным. Рамси говорил, эти люди опасны — эти люди хотят забрать тебя — ты такой красивый, мой маленький — Теон видит, он врал. Эти люди смотрят на него с тревогой, едва сдерживая рвоту. Им проще притвориться, что Теон — всего лишь тень Робба: пристала к кроссовку, уродливая, но это ничего — наверняка, это солнце висит с неправильной стороны. Мы его перевесим, и не будет Теона. Робб выглядит неловко, будто оборонил платок — нехорошо мусорить, поэтому он засовывает платок в карман. Несколько шагов до мусорного бака, но Робб забывает — Теон снова оказывается дома. Мусорить нехорошо. Благодарным быть — просто: Теон учится шаг за шагом. Ищет в сети рецепты любимых блюд Робба, пытается приготовить их правильно: иногда на это уходит весь день, потому что ножи выпадают из пальцев. Иногда на пол падает утка, и Теону приходится начинать заново. Зато ужин — тёплый. Я только-только выключил огонь, — говорит Теон, и никогда не врёт — Рамси его от этого отучил.

— Я пойду... — Теон останавливается, потому что голос скользит вниз. Они оба знают, что это значит: отвалилась игрушечная резиновая рука. Когда Теон плачет при Роббе, становится трудно делать вид, что у них всё в порядке. Рука стучит по полу, он закрывает глаза, кусает губу. Чем дольше длится молчание, тем страшнее их открывать: вдруг солнце перевесили раньше, чем обещали, и он не успел попрощаться. — К Аше. Это неважно.

Теон пытался, но у него ничего не получалось. Казалось — не получится никогда: Робб об этом не знает, но он отправляет письма — пожалуйста, наймите меня — удалённая работа выглядит хорошо. Робб обрадуется, будет сюрприз, Теон станет приносить пользу. Он будет заказывать в дом продукты, печь пряники в форме волков и одного маленького осьминога. Осьминога — себе: Теон почему-то представляет, что он пригорит и покажется Роббу уродливым, поэтому он оставит его для себя. Много писем, несколько ответов, ни одного предложения о работе. Извините, вы нам не подходите. Вам не хватает опыта. Вам не хватает образования.

— Думал, что сможешь без меня, — улыбается Рамси, и рука его, конечно, всегда на холке любимой собаки. — Но ты бесполезен, правда.

— Ты злишься на меня, я знаю, — слёзы получается удержать. Голос ровный. Это тоже немного про благодарность. Не утомлять Робба перед уходом. — Ты меня не простил. Просто не говоришь об этом. Ты не обязан терпеть меня рядом. Прости, что понял это слишком... поздно.

Когда Робба отталкивает его руку от своего члена, Теон на мгновение замирает. Какой же ты грязный. Всегда был хорошей шлюхой. До Робба ему страшно дотрагиваться — кажется, всюду остаются следы, как от прокисшего молока. Запах, словно летом кто-то оставил мешок с объедками: Робб морщится, он его тоже чует, просто ведёт себя вежливо.

— Всё будет хорошо, — чеканит Теон, сжимая кулаки. Куртка, телефон. Нужно взять что-то ещё? — Я больше никогда ничего не испорчу. [icon]https://i.imgur.com/yn4eB2Y.png[/icon]

Отредактировано Theon Greyjoy (2021-01-14 03:32:37)

+2

5

Играть в карты его научил Джон. Робб до сих пор сохранил ту колоду, которой они в детстве играли в подкидного дурака, но за прошедшие годы колода постарела, карты изменялись, обтрепались и растерялись. Помнится, первой потерялась четверка треф. А потом уже пошло как по накатанной: валет червей, пиковая двойка, бубновая семерка. Робб и сейчас иногда достает колоду и перебирает карты, пересчитывает, ищет новые недостачи. Теон говорит о злости - Робб давно не видел злости в колоде. Она пропала где-то между тройкой и дамой пик. Он не скучает, но иногда думает - вот если я высплюсь как следует, она найдется. Наверняка, просто застряла за манжетой старой рубашки. Но даже когда Робб высыпается (голова тяжелая, Теон смотрит большими испуганными глазами, часы на стене безбожно врут), он находит только пыльное угрюмое раздражение, а из всклокоченных волос выпутывает белесое безразличие. Оно вернется новыми серебристыми нитями, но Роббу все равно.

Все равно холодно, хоть он и надевает теплое пальто. Все равно трудно - он старается, но Санса нет-нет, да роняет неприятные слова. Робб поднимает на нее взгляд: он знает - ей не объяснить, что это его задевает, она просто не поймет. Робб даже не пытается, просто выслушивает, и молча разглядывает ее, красивую, утонченную и изысканно уставшую. Одергивает себя - Сансе тоже пришлось много натерпеться. Сансе теперь приходится оставаться дома с матерью и Браном. Может быть, она мечтала о другом, может быть, она все еще пролистывает свой детский дневник и жалеет, что так и не вышла замуж за принца. В ее голосе снова звенят осуждающие нотки, когда она напоминает Роббу позвонить матери. Робб кивает и жалеет, что не пошел домой на обед. Тогда можно было бы обойтись простым звонком и представить, что Санса действительно искренне озабочена, и он правда провинился перед семьей. Но он смотрит, как Санса вздергивает подбородок, когда она напоминает, что это ей приходится обо всем заботиться, и едва сдерживает раздраженный вздох.

Робб вздыхает, карусель скрипит, заходя на новый оборот. Лошадка под ним деревянная, вся в занозах, и ладоням уже больно. Краска отходит слоями, и песенка уже не играет весело и задорно, вырывается из динамиков острым визгом ногтей по школьной доске. Лошадка под ним деревянная, старая, вымоченная сотней дождей, и Робб старается не думать, сколько мокриц он может найти под седалищем. Робб просто старается не думать. Но одна за другой мокрицы выползают наружу: он находит одну на простыне, когда откидывает покрывало, другую - примостившуюся под ломтиком сыра на сэндвиче. Еще одна выползает из трещины в плинтусе (это Робб, отчего-то расстроившись, швырнул телефон и разбил телефон и плинтус - легче не стало, и он долго потом сидел в темной ванной, закусив основание ладони; мозг не позволял его челюстям сомкнуться достаточно сильно, чтобы прокусить кожу, но Робб упрямо продолжал сжимать зубы).

Робб поднимает глаза на Теона, и когда опускает взгляд обратно на пол, мокрицы уже нет, и на полу остаются только жирные, мазутные пятна темноты, просочившейся в приоткрытую форточку - на улице успело стемнеть. Робб поджимает под себя ноги, чтобы не измазаться, но кончики пальцем все равно оказываются почерневшими, будто он окунул ладонь в чернильную лужу.

Карусель скрипит, лошадка ломается и разваливается, обнажая изгрызенное паразитами, сгнившее нутро, но железный остов заходит на новый круг. Теон говорит, что собирается уйти, и Робб рассеянно купается в карманах в поисках подходящего ответа. Но в карманах он находит только несколько ниток и смятую карандашную записку - не прочесть.

Робб отвечает:

- Я не злюсь.

Он, кажется, и правда не злился. Вновь пересчитывает колоду (карты трещат, как пойманный в банку мотылек: тррр-тррр). Скольких карт недостает? Он перемешивает колоду снова (тррр-тррр) и с каждой карты на него смотрит преданным взглядом побитой собаки Теон. Прижми, погладь, забери, приласкай. Робб старался. Робб же правда старался. Но карт мало, ни пасьянс не сложишь, ни домик не построишь. Оставалось только играть в дурака, но каждый раз

- Так значит, это последний раз? - выходит едко. - Это последний раз, когда ты что-то портишь?

в дураках оставался Робб.

Злость обнаруживается совсем неожиданно.
Робб думал, он может что-то починить? Робб остался в дураках.
Он находит ее, смятую, потрепанную, в левом ботинке.

- Неужели ты думаешь, что так получится что-то исправить? Уходя, притворяясь, что все будет хорошо. Не будет же. Сам знаешь, не будет. И Бран не пойдет, и отец не выйдет, и ты не станешь прежним, и я, - он обрывает себя. И я просто устал повисает в воздухе.

Хорошо уже ничего не будет - слова шлепаются на пол жирными плевками, и Робб понимает вдруг, их будет уже не оттереть, они всегда будут лежать тут, между ними. День, когда Робб признает, что Теон все испортил. Надо было бы встать, успокоить его. Напомнить, что все хорошо. Они со всем справятся.

Но Теон напоминает Роббу, что он умеет злиться. И Робб уже не может прекратить. [icon]https://i.imgur.com/8iCEk9x.png[/icon]

+2

6

В детстве Теон знал, что если хорошенько поковыряться, боль найдётся везде — в раздавленной на полу вишне, в треснувшей кружке, в разваливающейся старой книге. Небо, готовившись заплакать, издавало тонкий свистящий звук, словно продырявленный воздушный шар. Теон умел находить одинокие вещи — ненавидел их до злых слёз, но тащил к себе, прятал за полками. Небу тоже было одиноко — в такие моменты оно казалось одеялом, запутавшемся в пододеяльнике, некому было подойти, некому расправить. Иногда Теону хотелось ударить его, иногда — погладить. Чаще ударить. Тогда, после ссоры, он часто хлопал дверью в комнату, доставал одинокие вещи и бросал их об пол — некоторые трескались ещё больше, некоторые всхлипывали, некоторые мягко отскакивали и продолжали улыбаться. Особенно он ненавидел маленького осьминога с разноцветными глазками — ему от ударов не было ничего. Нед принёс его домой и пришёл второй, немного больше первого; подумал, что тебе понравится. Теону нравилось делать ему больно, потому что от этого боль внутри просыпалась — он давился слезами, сопли заливали рот, ворот футболки противно лип к шее. Осьминогу было больно, и Теону казалось, что за этой болью нет ничего — некого жалеть, некому расправить пододеяльник. Хотелось обидеть Неда, но больше всего хотелось обидеть себя. Засунуть руки в огонь, наблюдать, как они сворачиваются чёрными угольками — сделать боль видимой и осязаемой, чтобы никто больше не смог притворяться. Хуже всего, что на него никогда не обижались — Нед помогал склеить обратно деревянный кораблик, Робб искал под кроватью потерявшиеся шахматные фигурки, Джон, стоя в дверях, стоял хмуро и безразлично, но как будто всё понимал. От этого хотелось бросить его — так, чтобы голова закатилась куда-нибудь под кровать, оторвались глазки. Чтобы Неду тоже пришлось их пришивать. Вместо этого Теон неловко топтался — звук такой, будто топчешься по болоту в резиновых сапогах — и извинялся.

Теон слышал, как вещи плачут, и заталкивал в рот пальцы, чтобы сделать звук мягким. Робб, может быть, и замечал тогда следы от укусов на его костяшках, но ни о чём не спрашивал. Казалось, никто не может вынести столько боли — при Роббе следовало улыбаться (он никогда об этом не просил), водить на озеро, строить дома на деревьях. Запускать воздушного змея и сколачивать кормушки для снегирей. Теон тренировался на нём — от улыбки на лице оставалась тень, но про тень его никто не спрашивал — вдруг это всего лишь потерявшийся лисий хвост. Иногда он пинал камни или давил подошвой кроссовок майских жуков — Робб ругал его, но боли не слышал; Теону казалось, солнце пролилось в него соком, заставило затвердеть изнутри, что любой звук, провалившийся внутрь, превращался в звон, звон превращался в радость, слёз там не было и быть не могло. Слёзы были ночью, когда жуки-пожарники заталкивали солнце в муравейник, обратно — Теон смотрел на осьминога, тот ему улыбался. Теон улыбался в ответ. Представлял, как мог бы улыбнуться Роббу, — но любовь, словно боль, стоило отрезать по кусочку. Делить на дольки. Одну Роббу, другие оставляем в кармане, прячем липкие от солнца пальцы — если съесть сразу, он покроется красными пятнами от диатеза.

Любовь проскальзывала, когда Теон делал что-то обидное — потом плакал, обнимая его поперёк спины. Футболка между лопатками у Робба оставалась мокрой, на лице застывало чувство неловкости. Теон чувствовал себя голым:  Кейтилин говорила, Роббу нельзя много цитрусовых, а он опять об этом не вспомнил. Любви меньше не становилось.[icon]https://i.imgur.com/yn4eB2Y.png[/icon]

— Это — последнее, — кивает Теон. Больше игрушек под рукой не было — игрушки заменили сигареты, ножницы и ножи. Каждыми из них можно было распороть швы, сделать боль видимой, обидеть кого-то близкого. Обижать не хотелось, но выходило как-то случайно — Теон прятал следы за рукавами. Может быть, останься Нед жив, он бы пришил ему второй глаз — вышел бы другого цвета, другого размера, но теперь-то какая разница. — Больше ничего.

Раньше боль была тёмной, непрозрачной, будто вода для ополаскивания кисточек после краски. Теперь — прозрачная. Он видел злость Робба так же ясно, как самого себя: хотелось протянуть к нему руки и прижать к себе. Забрать лишнее. Не получалось. Он опять заплакал невовремя — Кейтилин ведь предупреждала, — Теон знал, что ему нужно наказать себя. Только не сейчас. Только не сейчас. Сейчас нельзя. Голова кружилась, в груди расплывался сваренный в кипятке осьминог, от паники было трудно дышать.

Конечно, он опять всё испортил.

— Я ничего... не... исправлю, — кивает Теон. Голову не поднимает. — Если уйду. Если останусь. Только сделаю... хуже. Тогда... зачем? Сделай мне больно, если тебе будет легче. Это работает... я... знаю.

Нужно было уйти молча, пока Робб спал.

Отредактировано Theon Greyjoy (2021-01-17 19:51:22)

+4

7

Робб напоминает себе - надо быть сильным. Так говорил отец, так говорит мама, этого требует Санса. Бран не требует ничего, только сжимает крепко его руку. Жалеет, кажется. Брану ли его жалеть. Робб улыбается и видит на детском лице брата неожиданно взрослое выражение. Бран говорит, что все будет хорошо, а Робб потом плачет в больничном туалете, зажав рот ладонью. Ладонь остается мокрой, и когда Робб отнимает ее ото рта, тонкая ниточка слюны продолжает тянуться следом. В том же туалете Робба едва не тошнит. Он бьет себя по лицу, напоминая, что должен быть сильным. На щеке горит след удара - становится немного легче, и он находит в себе силы собраться и привести себя в порядок.

Порядок становится слишком относительным понятием. Иногда Робб не может уснуть целую ночь. Он бесконечно долго смотрит на абрис плеч Теона. Считает равномерные вдохи  выдохи, подстраивается под его дыхание. Смотрит, как невыносимо медленно сдвигаются по полу тени. Иногда по стенам и потолку пробегает языком свет от фар проезжающей машины, Теон вздыхает чуть беспокойней, и Робб сбивается с равномерно счета вдохов и выдохов и приходится подстраиваться вновь. Всякий раз он гадает, спит ли Теон. Наутро он называет это порядком. Он оставляет после себя незаправленную кровать и называет это порядком. Он моется от силы раз в неделю - и называет это порядком. Иногда приходится подолгу уговаривать себя встать под воду, но каждый раз - ну же, ну давай, просто разденься и встань под душ - не получается. Сколько бы он не убеждал себя, встать и сделать два шага к душевой кабине у него не получается, как будто его ноги и руки вовсе не принадлежат ему. Приходится напоминать себе, что он отвратительный и слабый - иногда срабатывает. Тогда он встает под душ и плачет - и договаривается с собой, что это не считается. Когда он возвращается в спальню, находит сообщение от Джона. Приходится вводить пароль цифрами - кожа на пальцах скукожилась от горячей воды. Джон пишет: Как вы там? И Робб отвечает: Порядок.

Иногда хочется кричать. И бить себя по щекам, чтобы привести себя в чувство. Напомнить себе, что нужно быть сильным. Ты сильный ты сильный ты сильный. Когда Робб закрывает глаза, он представляет, как подходит к стене, кладет ладони на прохладный камень и что есть мочи бьется лбом о стену. Но потом ему становится стыдно за такие мысли. Он сжимает-разжимает кулаки - в последнее время стали неметь ладони, особенно когда он злится. Злится Робб теперь почти всегда. Почерк из-за этого становится как будто чужой, и кружка слишком громко гремит по столу, и шнурки завязать получается не сразу. Робб злится и думает, что ему тяжело, и больше он так не может. Усталость копошится внутри толстым белым червем, Робб царапает себе грудь, но червь никуда не уходит, только шевелит толстым хвостом. Робб думает - я так больше не могу. Но вспоминает, что думать так малодушно, ему так думать нельзя. Он просто устал, а это не беда. Он должен быть сильным ради них. У Теона надтреснутый взгляд, и Робб закусывает изнутри щеку. Ему тяжело, но другим тяжелее. Нельзя. Ему - нельзя.

Когда Теон говорит, что это он виноват, Робб находит в себе силы убеждать его в обратном. Он не устает повторять ему. Убеждать его. Напоминать. Понемногу Теон верит, кажется. Они перестают измерять жизнь категориями "я виноват" и "я испортил". И начинают пытаться думать, что теперь можно с этим сделать.

Робб никогда не любил строить песочные замки. Иногда родители возили их на побережье. В августе на севере сыро и ветрено, и песок влажный и холодный. А Робб - несносный мальчишка - рушил то, что старательно строила Санса. Теперь, когда он пытается что-то построить, все валится из рук. Кто-то наступает на возведенную башенку. От стены отваливается кусок.

Теон раскрывает объятия и предлагает Роббу сделать ему больно, словно это должно помочь. Роббу хочется кричать. Снова хочется ударить себя. Еще больше - хочется лечь и лежать, не вставать. Потому что вставать нет никаких сил, нет сил даже поднять руку, он просто устал, устал, устал. Он напоминает себе, что нужно говорить спокойно, но от злости его начинает тошнить.

- И как это должно помочь. Что ты от меня хочешь, чтобы я тебя оттрахал насухую? Чтобы я избил тебя? Чтобы я отрезал тебе еще один палец? Это, по-твоему, должно сделать мне легче? - Робб быстро забывает, что нужно говорить тихо. Теон вздрагивает от его крика, как от удара, и Робб проклинает себя за то, что вообще раскрыл рот. - Ты правда не понимаешь? Объясни, ты правда не понимаешь, зачем ты здесь и что я пытаюсь сделать?

Робб давится густой кислой слюной. В голове шумит, и думать не получается. Откуда берутся слова, он не понимает. Они просто возникают сами собой, и ему остается только швырять их Теону в лицо - злые, колючие. Отстраненно он думает о том, что завтра ему нужно будет как-то исправлять то, что он сейчас рушит. Несносный мальчишка, снова рушит то, что было построено таким трудом. Несносный мальчишка.

- Бога ради, я же пытаюсь как-то помочь, как-то исправить, но я не могу! - Он забывает, что именно он не может. В голове бьется глухое я не могу и Робб соглашается с этим. Он и правда не может. Ничего не может исправить, ничего не может сделать. И остановиться тоже не может. Он со злостью и горечью бьет себя по щекам, бьет, бьет, пока щекам не становится нестерпимо-горячо, а все слова куда-то пропадают. [icon]https://i.imgur.com/8iCEk9x.png[/icon]

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » where tf are u goin'