BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » hit me again


hit me again

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

[nick]Cirilla[/nick][icon]https://i.imgur.com/UjLgvEu.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]цирилла[/char][lz]нож в печень, никто не вечен[/lz][status]смерть на крыльях ласточки[/status]

http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/2095/828187.png

цирилла  &  кагыр
эббинг, подпольная бойцовская арена modern!au

они хотят выбить смиренье на ее ребрах,
цири же выбивает в паху алеющую пунцовую розу
и дурь из слишком много думающих о себе мудаков.
да, из него она ее тоже выбьет, если придется.


Отредактировано Historia Reiss (2022-07-29 22:52:40)

+1

2

[nick]Cirilla[/nick][status]смерть на крыльях ласточки[/status][icon]https://i.imgur.com/UjLgvEu.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]цирилла[/char][lz]нож в печень, никто не вечен[/lz]

- Эй, девичка, личико и удостоверение покажи, - смеется бугай на входе так, что это похоже на харкание, и хватает ее за руку. Видимо, новенький, брезгливо морщится Цири: старожилам не нужно показывать ни лицо, ни тем более удостоверение - те научились узнавать новую звезду подпольной арены Эббинга по походке и движениям. Видимо, внимательно следили не только за каждым ее боем, но и пересматривали в свободное время записи поединков, забившись всем скопом в тесную каморку монтажника. Ну или же в одиночестве - держа в одной руке телефон с заляпанным экраном, а в другой - собственный член. Те, что побогаче, могли в такие моменты использовать обе руки, запуская запись на линзах виртуальных очков, но это скорее уже непосредственно о публике подобного рода мероприятий: тех, что проходят в зал через отдельный вход и занимают VIP-ложу.

Цири же в общем-то по поводу того, что какие-то дрочилы полируют свои стручки, глядя, как она, худая девчонка, разбивает в кровь лица крепко сбитым мужикам, не испытывает ни гнева, ни негодования. Лишь липкую брезгливость, как от хватки нового фэйса арены, что так недальновидно сейчас решил схватить ее за руку.

- А ничего больше тебе не показать? - она отдергивает руку, тут же выворачивая мужское запястье в цепком захвате. И скидывает капюшон толстовки.

Выкрашенные в рыжий волосы кармином переливаются в неоновых вспышках арены.

- Ох, Фалька, прошу прощения, - фэйс болезненно охает - Цири все еще выкручивает его запястье - и шарит свободной рукой по столу в поисках ее именного бейджа. Губы мужика, высокого и увесистого, дрожат в болезненной гримасе, но в глазах плещется подобострастие пополам с обожанием. Мерзко.

До начала боев еще остается время, но зал забит под завязку. Только VIP-места по большей части пустуют: те, что займут их, или уже развлекаются с размахом в закрытой для простых смертных (но не для Цири, хотя она старается этим правом не пользоваться) зоне, или же подкатят на своих дорогущих тачках с водителями точно к началу первого боя - не желая тратить свое драгоценное время попусту. Гулкий шум множества голосов, перемежающийся электронными битами, что рвутся из огромных колонок, забивается в уши. Цири, забрав свой бейдж и информацию о предстоящем ей сегодня бое, прячет фальшивое пламя волос под капюшоном и, надев наушники, исчезает в толпе.

Она старается не привлекать к себе внимания, но все равно чувствует на себе взгляды: они ниточками тянутся к ней от тех, кто знает, куда смотреть, и мелкими мурашками пробегают по спине, будто ножки сотен насекомых. Ей хочется передернуть плечами, будто в попытках стряхнуть те со своего тела, но Цири лишь чуть горбится и упрямо идет вперед.

Те, кто ее видит, несмотря на невзрачный облик и мешковатый спортивный костюм, делятся на несколько категорий.

Первые, пожалуй, самые безобидные - ее фанаты. Те приходят на каждый бой, искренне восхищаются юной, но безжалостной Фалькой, и никогда не пытаются с ней заговорить или же как-то сократить дистанцию, принимая ярость, что выплескивается из нее на арене, за чистую монету. И в общем-то правы.

Вторые уже не так безобидны, но все еще не представляют опасности: шпионы ее отца. Чаще всего это обычные додики, мелкие сошки, которые даже лично не отчитываются Эмгыру вар Эмрейсу. И ее они, кажется, тоже боятся. То ли потому, что при желании она может сломать им челюсть. То ли же дело в том, что наметанный взгляд и чутье ищейки шепчут им о родстве отца и дочери. Не кровном, нет. Том, что глубже - сходстве характеров. Том сходстве, которое Цири, как бы ни старалась, отрицать не может: этот яд отравленного семени бежит в ее крови, когда она разбивает лица в кровь и чувствует жгучий восторг, когда снюхивает мерцающую снежной белизной дорожку амфетамина и трахается с Мистле три часа кряду, когда покупает дорогие вещи, когда видит в глазах собеседника рвущийся наружу страх. Она может десятки раз сбежать из отцовского дома. Но разве можно убежать от самой себя?

Третья же категория людей, чьи взгляды цепляются за ее локти и волосы, тянутся из темных углов и из-под света ярких прожекторов (Цири так и тянет обернуться, но она - не оборачивается), ближе всего стоит к ее отцу. Не потому, что ведет с ним дела (хотя вполне вероятно, что ведет). А потому, что Эмгыр вар Эмрейс говорил своей дочери, когда еще не отчаялся воспитать из нее прилежную наследницу: Цири, с такими людьми не шутят. Это она усвоила крепко: в конце концов яркий пример “таких людей” у нее был перед глазами с самого рождения.

Эти люди - спонсоры. Всей этой подпольной вакханалии жестокости и торжества аморальности. Цири отлично дерется на арене и влегкую сломает пару частей тела в темных переулках даже не простой шпане. Но Цири знает, что пожелай эти люди, от нее не останется ничего, стоит ей сойти с арены.

Музыка становится тише, раздается голос ведущего. Толпа взрывается криками: те пробиваются даже сквозь выкрученный на полную громкость трек в наушниках. До начала первого боя остается всего ничего, но Цири не торопится: она уже давно не выходит на ринг первой.

Холодный стакан ложится в руку, еловая горечь оседает на языке. Цири оборачивается спиной к бару, облокачиваясь на стойку, и лениво мажет взглядом по десяткам лиц, утопающих в полумраке.

Первая категория, вторая…

Неужели?

Это лицо, холеное и выбритое до скрипучей гладкости, она знает. Ему бы, такому лощеному, с прической волосок к волоску и, Цири уверена, именными бирками на вороте десятка белоснежных рубашек, сшитых на заказ, самое место в VIP-ложе. Но Кагыр, личный помощник видного политика (ублюдка и убийцы) Эмгыра вар Эмрейса, стоит позади всей толпы, прислонившись к стене.

У Цири даже мысли не проскальзывает, что тот ее еще не заметил: она приподнимает руку с бокалом джин-тоника, салютуя верному псу своего отца, и криво усмехается.

Отредактировано Historia Reiss (2022-07-29 14:10:48)

+2

3

[nick]Cahyr aep Ceallach[/nick][icon]https://i.imgur.com/x8Ih5sB.png[/icon][fandom]The Witcher[/fandom][char]Кагыр аэп Кеаллах[/char][lz]не нильфгаардец[/lz]Шеф приказывал: без задержек, но аэп Кеаллах достаточно опытен – и доверяет своей интуиции, дабы оправдаться перед Эмгыром одной спокойной фразой – «я дожидался удобного момента». Вполне вероятно, что после этого ему не сносить головы – более чем вероятно, усмехается про себя Кагыр. Эмгыру вар Эмрейсу не возражают, и уж тем более, не доводят положение до необходимости оправдываться. Даже если ты его доверенное лицо – «одно из лиц, не зарывайся, аэп Кеаллах, и то – не из приближенных» — тем более, если ты его доверенное лицо.

Найти дочь шефа было несложно. Это походило на игру, уже успевшую изрядно утомить всех: Цирилла Фиона Элен Рианнон сбегает, бунтуя против отца, проходит некоторое время – и ее возвращают.

Выросший в семье работавшего на Эмгыра чиновника среднего звена, но поднявшегося до высшего Кагыр, в одно прекрасное время вошедший в, так сказать, семейный бизнес, впервые встретил Цириллу в семнадцать лет. На сверкающем паркете растекались кровавые потеки – и в них отражались рыжие радостные языки охватившего особняк Цинтры пожара. Кровь засыхала и трескалась. Цирилла кричала и отбивалась, Кагыр…

Слева под скуловой костью у него остался шрам – белый уже, не больше сантиметра. След от впившегося ногтя. Цирилла – или, как ее еще называют, Цири, не помнит этого. Лицо Кагыра было скрыто, и, вероятно, это к лучшему. Он помнит ту ночь слишком хорошо. Царапина, которой зарасти бы за пару недель без следа, осталась напоминанием ему – каждый день, каждое утро вылезая из-под мыльной пены в зеркале.

Цирилла снова сбегает – и Кагыр здесь, на подпольной арене. Цирилла не скрывается – или почти не скрывается; для сыщиков ее отца ее попытки замести следы — все равно что ребенку пытаться прикрыть разлитый сок прозрачным полиэтиленовым пакетом. Вызывает жалостливое недоумение – Эмгыр в с е г д а найдет свою дочь. И, будучи терпеливым батюшкой, дождется ее возвращения. Идиллия, не правда ли? – Кагыр едва заметно дергает краем рта.

Эта игра и правда изрядно надоедает.

Даже если бы он не знал, как теперь выглядит Цирилла, даже если бы был глухим – и пронесшееся по толпе уже собирающихся к арене болельщиков «о-о, Фалька-а» не услышал бы, узнал бы ее, как только увидел. Не спрячется оно – как бы она ни старалась, как бы ни пыталась изменить движения, какой бы ни стала. Кагыр давно распрощался с романтическими иллюзиями насчет буквально всего; у него не вздрагивает сладко сердце. Это даже отдаленно не имеет положительного подтекста – это утомительная, разъедающая душу мало-помалу, как слабой кислотой, тяга. Да, Цирилла. Да, дочка босса. Да, аэп Кеаллах, ты ебанулся.

Иногда ему кажется, что он заранее может предсказать, где может оказаться Цири. Кагыр очень редко называет ее так, даже про себя, даже в мыслях – не позволяет точащей его изнутри связи укрепиться даже на волосок. Ты ебанулся, аэп Кеаллах, диагноз определен и подписан – тобой же.

Пепельные волосы выкрашены в другой цвет, но взгляд пронзительно-зеленых глаз остается прежним. Слегка надменным, с горящей какой-то лихостью и вызовом всему миру. Цирилла действительно может навалять этому миру кулаками, не смотри, что тощая и вроде как хрупкая. Как в этих фантастических историях – попала не к настоящему колдуну, а к мастеру боевых искусств. Эмгыру доложили, какому. Эмгыр был недоволен – но Цирилла сумела настоять на своём.

Кагыру всегда казалось, что он понимает желание женщины уметь защищать себя – но то, как искусству калечить и убивать, при вариациях, обучилась Цири, ему напоминает желание единственно атаковать. Не желающая быть покорной дочь, не желающая жизни, которую за нее выбрал отец – их, таких девчонок, тысячи и десятки тысяч. Но только одна рванула в мир, в котором само ее существование – суть уязвимость.

И вот, неплохо устроилась. «На сколько тебя хватит?» — хладнокровно задает Кагыр вопрос, смаргивая густыми и длинными, как у девушки, ресницами, глядя на освещенную боковыми огнями Цириллу, сидяющую у барной стойки. Яркие даже без помады губы обхватывают длинную трубочку, большие глаза распахиваются – конечно же, Цирилла знает, сколь вызывающе выглядит вот так. Конечно же, она это делает нарочно – но ее взгляд меняется, когда замирает на его лице.

«Спасибо, ваше высочество, за великосветское презрение», — его слабо заботит, какой шавкой Эмгыра честит его про себя Цирилла. Кагыр свыкся со своей тягой к ней – и по линии длинной, лебединой какой-то шее дочки шефа он скользит с настоящим безразличием. Безразлично же сталкивается с ней глазами – романтически синие, васильковые, с фантастически изумрудными, горящими, словно два фонарика. Узнала, само собой. Ну и кто он такой, чтобы отказываться от приглашения?

Его, садящегося к стойке, провожают недобрые взгляды. Некоторым фанатам перепадало – только внимания и времени Цириллы (Фальки), боже упаси, не больше. Однако на фаната он, одетый неприметно, никак не походит.

Он вообще не походит на человека, который должен здесь быть.

— Здравствуй, — Кагыр не собирается думать о том, сколь уместно это здесь. Бармен смотрит на него, заказывающего кофе, снисходительно – об этом он тоже не собирается думать. Как и о том, насколько глупым может показаться его поведение – так вот запросто выдать себя, имеющего совершенно определенные намерения.

Выдать той, которая совершенно не собирается им подчиняться, этим намерениям.
Он молчит, глядя в черную жижу кофе перед собой. Задавать вопросы? Ну да, ну да.
Разве что один-единственный. И очень странный.

— Ты в опасности?

Отредактировано Kiroranke (2022-07-30 03:39:34)

+1

4

[nick]Cirilla[/nick][status]смерть на крыльях ласточки[/status][icon]https://i.imgur.com/UjLgvEu.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]цирилла[/char][lz]никто не вечен, нож в печень[/lz]

Об остроту наутюженного воротничка можно порезаться. Цири цепляется взглядом за каждую деталь: аккуратно уложенные волосы, неброские, но дорогие запонки, электронные часы на запястье. Она смотрит в его лицо внимательно, очерчивает взглядом высокие скулы, пересчитывает каждую длинную, похожую на маленькое черное копье ресницу. Так смотрят девушки ее возраста на объект романтических мечтаний и вожделения. И, Цири хмыкает про себя, откровенно говоря, здесь есть на что посмотреть: правильные черты лица, хранящие, кажется, память о предках-рыцарях, глаза такого насыщенного синего оттенка, что закрадывается мысль о глубоком бушующем море (но в глазах напротив — стылый штиль), чувственные губы, густые темные волосы, золотящаяся загаром (в противовес ее — бледной) кожа. Да просто девичья мечта, что уж тут говорить! Только бы не был таким ублюдком.

Цири смотрит на Кагыра не потому, что ей хочется на него смотреть: не видела бы его еще лет сто, как и, впрочем, любого другого, посланного по ее следу дорогим папочкой. Цири смотрит на него в попытках найти что-то, что ей подскажет, зачем тот сегодня здесь. Но его лицо — пластиковая маска бездушного орудия, и даже глаза, такие красивые, если рассматривать их отдельно от их обладателя, кажутся сейчас дешевыми стекляшками.

Но Кагыр все же не любой другой: не потому, что самый верный своему боссу, а потому, что между ними есть связь: это тонкая, но крепкая нить, что тянется от блеклой черточки шрама под его скулой через череду прошедших лет, которая, однако, не заставила воспоминания поблекнуть. Только наоборот — сделала их ярче и болезненнее в своей остроте. Эта нить тянется в ночь, когда закончилось детство Цири: сгорело в беснующемся пламени, охватившем особняк, в котором она выросла, застыло запекшейся кровью ее бабушки на дорогом паркете. Вопросы опеки, как и любые другие, ее отец предпочитал решать жестко и радикально.

Этот блеклый, но все еще выделяющийся на смуглой коже шрам, точная лунка от ногтя испуганной одиннадцатилетней девчонки, которой Цири когда-то была. Ни Кагыр, сидящий сейчас на соседнем с ней барном стуле и с невозмутимым видом заказывающий в баре, забитом самым разным и дорогим алкоголем, чашку кофе, ни Цири никогда не говорили о той ночи. Но он глуп, если думает, что она его не узнала после: во время нападения на ее дом (или, как предпочитал называть произошедшее ее отец: спасения Цири от напавших на бабушкин особняк преступников: как жаль, что бедную Калантэ спасти не удалось!) верхняя часть лица Кагыра была скрыта. Но каждая деталь той ночи, словно острый осколок разбитого зеркала, врезалась в ее память: и эта линия челюсти, этот изгиб слишком чувственных для мужчины губ — тоже. И запах, исходящий от его, покрывшейся выступившими от жара горящих стен каплями пота кожи — тоже. Он забивался ей ноздри и глотку вместе с гарью и копотью, когда Кагыр выносил ее из горящего дома, чтобы доставить, как трофей, Эмгыру вар Эмрейсу.

Этот шрам — частичка хаоса в его всегда идеальном облике. Мелкое пятнышко на дорогом шелке кожи. Ей даже интересно, отчего Кагыр его не сведет: в их время медицинские технологии позволяли справиться с куда более неприглядными дефектами внешности. Неужто у него в голове крепко сидит дурацкая идея прошлых веков о том, что шрамы украшают мужчину? Не шрамы от ногтей одиннадцатилетней девчонки уж точно.
Ей так хочется подковырнуть ногтем этот шрам, разодрать это идеальное, всегда безразличное лицо до выступившей крови, содрать с него кожу, раздвинуть тугие мышцы. Цири хочет вскрыть Кагыру грудную клетку, раздвинуть белесые ребра и посмотреть: есть ли там что-то или же одна зияющая пустота.

— Эй, Кэл, — подмигивает она стоящему за баром мужчине, похожему на огромную гору мышц. Только глаза у того — нежные и добрые, отчего-то Цири это давно заметила. — Повтори мне и еще, — она сверлит поставленную перед Кагыром чашку, так неуместно смотрящуюся в череде громоздящихся на стойке коктейльных бокалов и пивных кружек (так же неуместно, как шрам от ее ногтя на его лице), — давай шот коньяка.
Кагыр тянется к своему кофе, но Цири быстрее: коньяк льется из стопки прямиком в чашку.

— Скажи спасибо, — она дергает уголками губ насмешливо, — кофе тут отвратительный, не тот профиль, понимаешь, — из-за барной стойки раздается недовольное “эй!”, — прости, Кэл, но ты и сам это знаешь, а вот коктейли ты мешаешь чудесные. Кстати, советую, — вновь обращается она к Кагыру.

Она не спрашивает у Кагыра, зачем он тут здесь: все равно все причины сведутся к одной единственной: Эмгыру вновь понадобилась его золотая дочь. Из чувства собственничества и зашкаливающей жажды контроля или же необходимости козырнуть перед обществом в образе идеального отца-одиночки — неважно. Цири плевать, она не намерена подчиняться. Не намерена больше сидеть в золотой клетке, быть трофеем в выигранной битве за влияние, разрушившей ее семью. И пусть попробуют ее заставить.

Но вопрос задает не она, а Кагыр. Цири смотрит на него почти что в недоумении: в опасности ли она? Ей хочется рассмеяться ему в лицо.
Она почти что шипит, наклоняясь к нему и хватая за расслабленно (только видимость) лежащую на барной стойке руку:

— Это ты мне скажи.

Острые ногти впиваются в чужую кожу. Пускай останутся еще шрамы.

+1

5

[nick]Cahyr aep Ceallach[/nick][icon]https://i.imgur.com/x8Ih5sB.png[/icon][fandom]The Witcher[/fandom][char]Кагыр аэп Кеаллах[/char][lz]не нильфгаардец[/lz]

Аэп Кеаллах отчего-то и мускулом не вздрагивает, чувствуя, как ногти Цириллы входят ему под кожу с едва уловимым неприятным скрипом. Опускает глаза – короткие полукружья обрезанных ногтей  наливаются кровью. «Ей не больно?»

Цирилла стискивает его запястье так, словно ей хочется за него держаться. Привкус плохого коньяка в плохом кофе горчит на губах, едва уловимой жженой карамелью. Кагыр слегка вздыхает – утомленно как-то, под настороженным взглядом бармена – что тут сейчас будет, как еще выебнется голубка Фалька, и как же станет выступать этот лощеный парниша с равнодушным (и тупым, наверное) выражением лица.

«А что я могу сделать», — мысленно отвечает бармену Кагыр. К тому он ни малейшей неприязни не испытывает – в конце концов, каждый из нас хорош на своем месте. Да и проблем не возникнет. «Ты в опасности?» — отзывается собственный вопрос в ушах, в горле, под кадыком – и в груди.

Как романтично. У него и правда начинает покалывать сердце. Совсем чуть-чуть, — новый вздох, чуть громче – Кагыр высвобождает руку, достаёт из кармана платок. Сквозь белоснежную ткань мягко проступают кровавые следы – только три, самые глубокие. Мизинец вошел боком неглубоко, большой палец тоже – ах, ей было неудобно.

— Не думаю, — после паузы отвечает аэп Кеаллах, словно разговор и не нарушался этим жестом – резким, желающим чего-то (причинения боли, компенсации боли собственной? – вопросы для доморощенных психологов, а Кагыру обрыдло пытаться разобраться дочке босса). – Тебе явно виднее, — останавливается взглядом на горящих кошкиных глазах. Не любуется. Созерцает.

Она не собирается возвращаться. Но это дело такое, наживное. Нужно просто немножко времени.

Нужно обложить Цириллу, как волчицу. Нужно вычислить тех, кто ей помогает. Нужно перекрыть ей кислород. Нужно раздвинуть ноги Мистле шире, чем это возможно для человеческой анатомии. Нужно нажать на этого бармена с плохим коньяком и плохо скрываемым неодобрением. Нужно дать Цирилле понять, что жизни в ее жизни, ха-ха, попросту не предполагается.

Что она может пытаться убежать, но ее задушат в любом случае. И от отца она не скроется – у него иные планы.

Вначале было слово, и слово было у бога, и слово было – «бог».

А Кагыр аэп Кеаллах – его воля, десница божья, направляющая и карающая, волю его выражающая. Деснице, по-хорошему, наплевать бы на Цириллу. И он почти может.

Ему не жаль ее. Что-то точит изнутри – точит давно, досадой, скомканным чувством злорадства, когда Цирилла страдает. Пострадай, Цири. Фалька. Фиона. Цирилла. Пострадай, как страдаю из-за тебя я. Да, по-разному. Нет, по большому счету это не имеет значения.

Страдай из-за своих прихотей так, как я страдаю из-за своей одержимости тобой. «Твои проблемы» — улыбнется Цирилла, услышь она такое, раздвинет губы с заживающими следами шрамов, покажет белые зубы, и улыбнется снова – злорадно по-настоящему. Без сдержанности.

И, в общем, все ведь правильно? – поэтому Кагыр шевелит идеальной, от природы такой – ровной бровью почти снисходительно.

— Но, похоже, у тебя все хорошо, — не молитвами достопочтенного родителя, конечно же. но его незримыми усилиями, в чем-то.
Почему так, почему? – Кагыр не видит ответа. Ему бы жалеть ее, прикованную к отцу – чисто по-человечески, но жалость приходится выскребать из себя, жалость, сочувствие – чисто человеческие такие, оказываются выдавлены из него, словно птенчики из гнезда – огромным телом кукушонка, собственной досадой на нее. Он не хочет ее понимать. Не хочет сочувствовать – хотя, вроде бы, должен попытаться во что-то такое.

Это ведь правильно. нужно расположить ее к себе, чтобы она доверяла? – Кагыр почти улыбается таким мыслям.
Они с Цириллой связаны слишком давно. Эту связь не порвет, не нарушит ничто. И ничто не изменит.

— Я побуду тут, — абстрактно извещает он о том, что Цирилла и без того знает – да, будет маячить поблизости, да, не даст ей исчезнуть. Упадет на хвост так, что…

— Ты предпочтешь справляться с проблемами сама, не привлекая меня, — монотонно добавляет Кагыр, — но, само собой, можешь на меня рассчитывать. В известном смысле, — нам обоим известном.

Цири, какого долбаного хрена.
Кагыр, какого долбаного хрена.

— Или ты скорее удавишься, чем пойдешь на такое? – мутноватая пелена в равнодушных синих глазах (увядшие васильки) словно приоткрывается, спадает. За стеной, у арены, слышится рев толпы – какие-то поединки подошли к концу. Кажется, публика ждет свою любимицу и объект мастурбации, — Кагыр ведет глазами по длинной точеной шее, и не представляет, нигде и никак не представляет ее себе, кроме как здесь и сейчас – злую, взвинченную, на него сейчас смотрящую.

Удавишься? – на длинной белой шее следы от петли будут чудо как хороши. Кагыр, если что, рядом повесится.
Если с Цири что-нибудь случится, его итог будет однозначным. Итог, исход… все остальное.

+1

6

[nick]Cirilla[/nick][status]смерть на крыльях ласточки[/status][icon]https://i.imgur.com/UjLgvEu.png[/icon][sign]  [/sign][fandom]the witcher[/fandom][char]цирилла[/char][lz]никто не вечен, нож в печень[/lz]

— Конечно, у меня все хорошо, — огрызается Цири, стоит только Кагыру высвободить свою руку из ее цепкой хватки. Разве что не клацает зубами, как дикая волчица. На белоснежном платке (она уверена — в уголке вышита монограмма, а как иначе?), который Кагыр жестом фокусника достает откуда-то, расцветают маленькие точки стертой с руки крови. На его запястье виднеются припухшие следы от ее острых ногтей, И Цири впивается в них взглядом, избегая смотреть Кагыру в лицо — потому что знает, что на этом породистом, лощеном лице не дрогнул ни один мускул. И она для человека напротив все равно что мелкая, надоедливая мошка, не способная причинить боль в ответ — разве что  доставить секундный дискомфорт.

— Было по крайней мере, — она делает глоток, залпом допивая плещущуюся на дне бокала алкогольную смесь, и делает знак рукой бармену: “повтори”, — до этого момента. И раз у меня все хорошо, я одного понять не могу: что ты, блядь, тут забыл?

Конечно, она лукавит. Конечно, она все понимает. Но они играют в эту игру давно, соблюдая звенящие фальшью приличия: почти что светская беседа (бьющая искрами между ними смесь из презрения и безразличия совсем не помеха). Светская беседа, после которой остаются шрамы.
На предложение о помощи, то ли формальное, то ли насмешливое, то ли выдранное прямиком из ровно бьющегося, механического сердца, Цири даже нечего ответить: она заливисто смеется, запрокидывая голову. Капюшон падает за спину, и ее крашенные волосы горят пожаром в неоновых вспышках и свете ярких прожекторов, блуждающих по сумрачному помещению, словно болотные огоньки.

— Ты уж реши, перед кем хочешь выслужиться, — смех все еще щекочет горло, — передо мной или своим боссом, — она не говорит: “перед моим отцом”, — никогда не говорит. — А то сам не знаешь, что либо одно, либо другое.

Зал взрывается криками: первый бой окончен. Цири же не поворачивает голову и даже не скашивает взгляда на яркое электронное табло, сообщающее результат. Она продолжает смотреть на Кагыра, смотреть глаза в глаза и бесится, потому что все, что получает от него: это безразличие и дежурную благожелательность. Ни восторга, ни обожания, ни раболепия, ни злости, ни ненависти — ни-че-го. И злится еще больше оттого, что сама не может стать той же спокойной зеркальной гладью, которую видит напротив себя. Она — кипящий котел, плотно закрытый тяжелой крышкой. И взрыв — неминуем.

Впрочем, это даже к лучшему: чем она злее, тем фееричнее будет зрелище на арене, когда придет ее очередь. А это значит — больше гонорар. Кредитками и счетами, открытыми отцом на ее имя, она принципиально не пользуется.

Она хочет сказать еще что-то, хлестнуть Кагыра кнутом из собственной обиды, корнями уходящей в ее детство, но не успевает: чьи-то руки ложатся ей на плечи. Не успевает и возмутиться такой наглости, резко, будто норовистую лошадь, тормозя уже вставшее на дыбы негодование: улавливает тонкий, изысканный аромат парфюма. Этим запахом порой пропитаны ее собственные вещи.

— Мистле! — она крутится вокруг себя на барном стуле и тут же попадает в объятия. Вопрос, почему та сегодня здесь, а не на смене, Мистле ловит своими губами. Горячий чужой (родной) язык заполняет рот Цири теснотой. Ей тесно во рту, тесно в мешковатой одежде, тесно в нижнем белье. Внизу живота скручивается тугой узел. Цири прикрывает глаза и вплетает пальцы в короткие растрепанные волосы Мистле.

Ей не мешает ни шум арены, ни пьяная перебранка, грозящая перерасти в не регламентированную мероприятием драку, происходящая в паре метров от них, ни сотни людей вокруг. Мешает только одно: взгляд, холодный и тяжелый, как сталь, который она чувствует кожей.

Цири не прерывает поцелуй. Но открывает глаза. И смотрит искоса на Кагыра. Цепляет Мистле зубами за нижнюю губу, выбивая из груди той короткий и судорожный вздох. И продолжает смотреть.

Она никогда не видела цепного пса Эмгыра вар Эмрейса ни с девушками его возраста, ни с женщинами постарше. Ни даже с мужчинами. Всегда застегнутый на все пуговицы, всегда готовый бросится вперед, стоит только хозяину дать команду. Идеальный исполнитель, да, Кагыр? Без чувств и привязанностей, вместо сердца — воля повелителя, вместо позвоночника — стальной стержень извращенного долга.
Мистле наконец прерывает поцелуй (им же нужно дышать).

— Я поменялась сменами, — машет она рукой бармену и тот начинает готовить ее любимый коктейль с ромом и вишневым соком. — Подумала, — склоняется ближе, еще ближе, горячее дыхание щекочет мочку уха, — что стоит хорошенько разогреть тебя перед боем.

Цири сглатывает.

— Я бы и после боя не против, но как только ты отправишь в нокаут очередного выскочку, я беру такси и мчусь на работу, — Мистле ловко хватает бокал с готовым коктейлем. — А то меня так скоро выпрут оттуда.

Мистле снова наклоняется к ней и целует. Коротко, но не менее жарко. На губах Цири растекается вишневая сладость.

— Ну так что?

Цири бы и рада, но, понимает: не сегодня. И оттого досада и злость на сидящего в меньше метра от нее человека разгорается в ней с новой силой.
Мистле вертит головой, оглядывая зал, всматривается минуту в имена и цифры на электронном табло и наконец останавливает взгляд на Кагыре.

— О, — в этом “о” причудливо переплетаются любопытство и ревность. — Ты сегодня с другом? Представишь нас? — любопытство побеждает и Мистле лукаво смотрит то на нее, то на Кагыра.

— Конечно, — цедит Цири, обнимая Мистле одной рукой и притягивая ее ближе. — Этого молодого человека зовут Кагыр аэп Кеаллах.

И добавляет мстительно:

— Личный помощник моего отца.

Цири смотрит на Кагыра, но чувствует, как Мистле каменеет в ее руках.

+1

7

[nick]Cahyr aep Ceallach[/nick][icon]https://i.imgur.com/x8Ih5sB.png[/icon][fandom]The Witcher[/fandom][char]Кагыр аэп Кеаллах[/char][lz]не нильфгаардец[/lz]

«А?» — аэп Кеаллах на мгновение воспринимает шпильку словно бы буквально, выдранной из контекста, словно бы замечает ее – выслужиться, перед Эмгыром? Выслужиться, перед Цири? Это как вообще? – перед вар Эмрейсом выслуживаться бесполезно, для него любой прыжок выше головы до космоса – недостаточные старания. Тот знает возможности своих подчиненных – особенно, столь близких как Кагыр. Наивно было бы предположить обратное, да? – Кагыру порой кажется, что наивность его сгорела где-то в Цинтре, но потом понимает, что это был бы слишком банальный троп. Достойный дешевого бульварного романа – такого же дешевого, как сравнение с этим самым романом.

Перед Эмгыром не выслуживаются, ему служат, служат, пока стальная когтистая лапа, держащая за хребет, не войдет в плоть достаточно глубоко. Пока не перебьет нервы, не раздробит позвоночник – и ты не окажешься выброшен за ненадобностью. Кагыр и сейчас ощущает эту руку у себя на загривке. Кагыр не спрашивает, чего хотел бы он сам, не заглядывает за край своего вопроса – поднимает голову, слегка ссутуленный, будто его за шею держит кто-то, его направляющий.

«Подружка», — мелькает простое, светлое такое, как одуванчиковый пух, слово. Пальцы у Цириллы как ее шея – длинные, белые, выделяются на тонкой, в кожу затянутой талии Мистле. «Мистле», — произносит Кагыр про себя имя девушки – слегка будто бы влажное, как приоткрытые губы. Не всегда – в поцелуе; Мистле тихо стонет, делая едва уловимое движение талией, подается ближе к обнимающей, косящейся в поцелуе на него, Кагыра, Цирилле – та выглядит потешно, с зажатой в зубах чужой нижней губой. Это даже не вульгарность – не в этом месте, пахнущем потными телами, кровью и быстрым сексом, это даже не вызов, Цирилла Фиона Элен Рианнон.

Это ребячество, — никто не станет перед ней выслуживаться. Никто. Зачем?

— Рад познакомиться с тобой, Мистле, — рот Кагыра обнажает слегка поблескивающие белые зубы. Цирилла не представляла свою подругу ему. «Еще бы».

Маленькое личико Мистле искажается гримаской. Гнев, брезгливость? Страх? – «никто не выслуживается, Мистле, Цирилла, вас вообще нет, ваши трепыхания – это так, возня двух опрокинутых на спину букашек».

Мистле ходит под небом и стонет в объятьях Цири только потому, что ей это дозволяют. Цири может наслаждаться своей мнимой свободой, своим куражом на арене только потому, что Эмгыр терпелив и милостив. Ты не замечаешь этого, Цири?
Не надо так явно демонстрировать свои уязвимые места. А то иначе это могут воспринять как приглашение к действию, — Кагыр безразлично отводит взгляд.
Не сбегут, даже если захотят. А с работы Мистле точно выпрут – она на нее сегодня не придёт. Ни сегодня, ни завтра. «Все будет очень быстро, не отпускай таксиста». Ха-ха.

— Твой бой, да? – уточняет он у Цириллы, поднимаясь из-за стойки, не замечая оскала, не замечая Мистле – да кто такая Мистле. – Не опоздаешь?
«С твоего позволения, я понаблюдаю», — ну да, так ему и позволили. Видимо, Цири это устраивает.
Видимо, Цири также понимает, что из-под всесильной стальной руки никуда не деться и ей.


Она хороша. Она быстра, и очень, очень зла. Кагыр ощущает едва заметное тепло, приливающее к щекам – молодец, аэп Кеаллах. «Вот кто ее разогрел перед боем», — она зла, зла, и Кагыру попросту не хочется думать о каких-то еще причинах, кроме себя. Цирилла так обозлилась из-за него. Из-за отца. Из-за собственной беспомощности. «Не сбежишь», — думает он почти с сочувствием, скользя взглядом по бушующим зрителям. «Да-вай, Фаль-ка, да-вай!» — дай им, Фалька, доведи и до безумия, до исступления, дай им выплеснуться, в скрипе сетки-рабицы, блестящей от пота кожи, вспыхивающих протекторов и густого дыма. Дай им так, чтобы ушли отсюда на подкашивающихся ногах. А потом возвращались к тебе – с безумием, похотью и деньгами, одержимые твоей недосягаемостью и мнимой доступностью. Неплохо все складывается, да, Фалька? Цири? И никакой отец тебе не нужен.

Чужаки появляются так легко, так естественно, что Кагыр их поначалу не замечает. Движение возникающее в толпе – скользящие жесты уверенных змей. Их не примечают даже местные, зоркие и бдительные, аэп Кеаллах уже понял, проверил, уже…

«Уже опоздал», — он двигается следом, ближе ко входу на арену, ближе, с бешено колотящимся от скверного предчувствия сердцем, с рукой под пиджаком. К вспышке, пронзающей арену.

— Не стой! – пихает в татуированный бицепс одного из местных. Тут чужие, а, эй, никто из вас не замечает, что ли? – кто-то да замечает, но у Кагыра наметан глаз и навострен нюх.

Так бывает, Фалька (Цири), — он бесстрастно льет на нее содовую (еще без лимона), схваченную у бармена. Так бывает, когда тебя некому защищать. Так бывают, если тебя продают, Фалька.

Так бывает, если тебя не успевают защитить, — Кагыр здесь не один – несколько эмгыровых амбалов оказывают, так сказать, посильную помощь.

Только вот как с таким результатом возвращаться к шефу? – когда к Кагыру подлетает Мистле, на лице у него слегка нелепая улыбка.

0


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » hit me again