POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » по горло свята


по горло свята

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

sun summoner x the darkling



https://i.imgur.com/FizaHVS.png
и перестало быть смешным а рыхлым стало и во снысквозь болезненный сон пробивается луч слепящего солнца, пронзает грудь и остается теплиться где-то внутри раздражающей пустоты и мерзлоты; мертвая для последователей солнечного культа просыпается в поту, чувствуя забытое прикосновение тени к прозрачным волосам, к бледной коже и к пульсирующей вене на шее: её сила бьется сердцем в чужих руках — дарклинг сжимает его чуть сильнее, наблюдая за тем, как расширяются глаза той, кто был алиной.
https://i.imgur.com/9NqQmvK.png

[icon]https://i.imgur.com/zZ5fAoF.png[/icon][nick]the darkling[/nick]

+8

2

[icon]https://i.imgur.com/COiJGuV.png[/icon]каждую зиму алина ненадолго оставалась одна; в желанном покое крылось благословение, в приятной разуму тишине — нечто зловещее. мальен с детьми уезжали в ос альту на несколько дней — кушать имбирное печенье, пить из огромных дымящихся самоваров клюквенный морс и облепиховый чай, разбрасываться снегом, пушить его на ладонях (она плотно затворяла двери, ставни на окнах, и почти не зажигала свечей). слуги разбредались гулять, дышать друг другу на пальцы чтобы согреться, праздновать в тесном кругу и она желала каждому добрых дней, на прощание вверяла по мешочку сластей для младшего поколения. сама не ела конфеты — они тускло горчили на языке. по пальцам размазывались лакрица и марципан, но всё оставшееся неизменно становилось ворохом мусора, шелестящими обёртками; зима казалась не сотканной для празднеств — она убаюкивала, дышала в лицо смертью, морозила до костей и была дивно похожа на александра. алина ненавидела зиму до злой дрожи, та насмешливо забрасывала её дом снежными комьями и сгущала темноту — солнце скрывалось за плотными облаками, тьма накрывала равку и в ней не было ни капли света (прямо как в алине) (ни единой капли); спрятать голову под подушку, накрыться одеялом, сцепить зубы и переждать.

зимой в этой стране (в этом мире) алина слыла лишней — и это было мучительно.

с отъездом мальена в ос альту рушилась гипсовая маска вместе с прослойкой внутренней обороны, алина беспощадно сдавала позиции чтобы к его возвращению вновь собраться — играть в жизнь порой было даже здорово (влажные поцелуи, piece and love, мы делаем что-то хорошее и что-то правильное); наверное, но правильное тоже пахло сладкими-сладкими конфетами, жёсткой мочалкой алина раздирала до синяков кожу чтобы смыть с себя этот мерзкий запах вместе с любыми напоминаниями о том, как могло бы быть иначе.
она не верила, что иначе вообще могло.

александр расщепил бы её, не заметив; сколько крови предстояло бы счистить с себя вместо конфетной сладости, скольких принести в жертву чтобы на её родной земле установился мир? сколь дорога могла бы выйти цена? за то, что царило в равке сейчас, алина заплатила всем что у неё было (собой) — и больше с неё нечего было взять, однако с каждой затянувшейся раны целебная корка срывалась медленно, с садистским упоением, и пальцы, срывающие, были её собственными. алине хотелось сделать вид, что эти руки ей совсем незнакомы, но притворяться получалось плохо — с другими она могла играть почти так же блестяще как николай, наедине с собой её мир хохотал и разваливался (в какой момент победа обернулась неудачей неведомо было даже святым)

cмеркающихся в ней шагов скворешни,
прососанные в темноту и вниз
по улицам, неразрешённых.

эта зима была призвана обернуться сущим кошмаром, и у него были серые глаза, жёсткая линия скул — алина просыпалась и моргала, запихивала в глотку край одеяла чтобы не заорать, отказывалась верить увиденному но не могла отвести взгляда
александр
антрацитовые птицы выбрасывались в её окно, ломали друг другу крылья и вырывали перья, алина ходила босой по своей комнате — под ногами было липко, мягко, и невообразимо знакомо пахло
александр
что-то противно шевелило щупальцами в её голове, обволакивало рассудок, и всё в доме было подёрнуто влажной серой дымкой — её антикварный подсвечник, любимое кресло у камина; возле него увядали цветы, осыпались золой прямо в бледные ладони
александр

— ты не можешь быть жив.
она выходила босой на улицу и под ногами трещал снег — холод, замораживающий снегирей и волков, не пробуждал её из сонного забытия, не прогонял прочь тьму, чьи-то чёрные перья и чужие видения. пальцы ворошили мёрзлую землю, ранили о неё ногти — алина искала не помощи, она жаждала подтверждения тому что:
— я убила тебя.
место, в котором с его смертью поселилась пустота, заполнялось пронзительным мраком.
— ты мёртв.
там, где раньше жили их узы, теперь завивался вихрастый сумрак, то прикасаясь к ней излишне мягко, то стискивая лёгкие и сердечную мышцу до зубовного скрежета. алине казалось, кто-то устроил сеанс пыток её измученной душе — отщипывал нить за нитью, зализывал старые раны чтобы не сдохла раньше времени и начинал новый круг. несколько прошедших в одиночестве дней чудились долгими годами — она запускала пальцы в волосы и её прижимал к себе страх.

ты должен быть мёртв мёртв
александр

тени расползались по углам и потому алина выбрасывала себя за порог, прочь из тесного здания, больше не слывшего уютным — куталась в тёплую шаль, опускала вниз глаза (подними их и там снова его лицо окажется)
— я просто схожу с ума.
мысль о помешательстве являлась спасительной — быть может всё это она себе просто придумала, напрасно не показавшись столичному лекарю ни разу после отъезда; быть может и мал никуда не уезжал, и в приюте никогда не было детей, и не погибал от её рук дарклинг — от паники она задыхалась, а когда скользила по снегу глазами, неизбежно впечатывалась в его тень но не могла рассмотреть деталей.
— ты похож на тёмное марево. я даже не вижу твоего лица.

спиной алина вжималась в закрытую дверь и фантазировала, что там больше нет входной ручки — только ворох снега под ногами, кусачий мороз и клубящиеся воспоминания.

— твоя мать не говорила мне, что прятки были вашей любимой игрой.

+6

3

все вернется. опять вернется.
но не верить во возвращение.

во фьерде гришей сжигают на кострах — вечные морозы пробирают до костей, заставляют зубы старо скрипеть и кутаться в слои одежды — иначе не согреешься; дарклинга, черного еретика, бывшего предводителя второй армии (высушенные, бледные губы алины старковой шепчут: «александра морозова») кладут подле святой, искра с кремня перекидывается на ее белесые волосы, на его черные одежды — поддельные трупы вспыхивают спичкой. фальшивая санкта горит ровным счетом так же хорошо, как и искусственный грешник (самый настоящий, худший среди худших); может ли быть, что святость переоценена?
может ли быть, что настоящая алина старкова ни за что бы не сгорела, восстав на помосте с раскинутыми по-птичьи руками-крыльями?
дарклинг считает, что определенно;
в случае безысходности он бы не дал ее умереть.

моя алина, — на губах шепотом вянут лепестки белой розы обращением, мольбой, просьбой.

(заметь меня)
не замечай меня никогда больше; дарклинг окидывает взглядом горящие трупы и скрывается черным всполохом в толпе зевак.


солнце вянет в руках, сушит безжизненный песок каньона, одинокий ветер лениво гоняет клубы пыли — александр вынужденно уезжает подальше от; столетия, положенные на завершение дела, на потакание амбициям, бесцеремонно и без спроса взращенных матерью (сгусток тьмы в груди болезненно ёкает при одной слабой мысли) рассыпаются пеплом его фальшивого трупа, перемешивающимся с тем, что осталось от поддельной санкты.
александр думает, что хоть кто-то в вечности познает отсутствие одиночества.

ему, видимо, не суждено — янь положила все силы на уничтожение своего инь;
его глупая алина лишила себя бесконечности, сил и света,
теперь она ничья (читай — мальена оретцева)
(чувствуй — отголоски мертвой ревности).


нить связи натягивается, звенит струной, надсадно трещит, но выдерживает воздействие третьего усилителя: дарклинг обнаруживает, но далеко не сразу — сначала разочарование переполняет его настолько, что впору выплевывать через рот на заснеженные земли фьерды, на плодородную почву шухана; оно останется тлеть, стелиться плотным дымом, и, в конце концов, загорается огнем под знойными солнечными лучами равки. если бы у алины оставались ее силы, то вспыхнуло бы быстрее.

затем грязной мутью с илистого дна поднимается одиночество и камнем тянет вниз;
в темноте ночи, в сумраке своих владений александр шепчет пустоте: «алина».


улыбнется и засмеется. становиться тенью привычно, приятно и радостно; нить натягивается, забирает силы (дарклинг расправляет черные крылья, лицо покрывает забытый румянец, силы приливают к ослабевшему телу), но к алине затягивает непреодолимо стремительным потоком сознания — пространство и время теряются, фокус держится только на спящей девушке (смотреть на нее так — почти пошло, но это его совсем не волнует). бледная ладонь тянется вперед, ноги делают самостоятельный тихий шаг, но александр удерживается от соблазна (темнота шепчет о том, что еще слишком рано);
дарклинг позволят себе скользнуть по уставшему лицу взглядом.

если связь есть, значит она не потеряла силу
(значит он не одинок).


руки серцебитки-портнихи правят его лицо, прячут чернь волос под обычным каштаном, серебро глаз под банальной зеленью; дарклинг умер, щебечут крестянские дети и жены (александр едва сдерживает отвращение). дарклинг не вернется, молятся чужому богу отказники-отщепецы, не-гриши (александр прячет сомнительную ухмылку в белый платок):
наивные. вторая армия ждет его, равке он нужен, как и она ему.

алина тлеет ослабевшим огоньком, прячет фиолетовые синяки под глазами (прячет глаза от правды), улыбается кому-то; александр забавляется, появляясь с редкой периодичностью, наблюдая за тем, как она сначала не замечает, а затем смеется над недоумением, сменяющимся помешательством (одержимостью им). александр будит ее поцелуем в шею (алина думает, что это ее следопыт), александр касается ее волос, щекочет ямку за ухом;
александр ждет, когда до нее дойдет.


— алина, кого ты убила на самом деле?
у александра бледно-мертвое лицо, уставшие, укоризненные глаза и легкий налет былого шарма, укоренившийся за вечность; он улыбается озорным юношей, касается порозовевшей щеки невесомо, позволяя мысли о призраках поселиться внутри опустевшей оболочки (ты наполнишься очень скоро, санкта).

— алина, кого ты убила, ради моей смерти?
у александра взгляд приобретает волчью осмысленность (санкта прячет свои глаза и упускает); на языке тлеет вкус горящей плоти — мысли алины можно читать почти без напряжения: «ты ненастоящий»; острые скулы напрягаются, брови тянутся вверх. александр рвет нить, чтобы залиться отрывистым смехом.

— алина, чья ты?
(посмотри мне в глаза) вожделение граничит на уровне с болезненным помешательством, бледная сумасшедшая дарит чувство единения и редкого спокойствия (остатки души судорожно бьются о стенки ребер); одиночеству суждено кроваво умереть, потому что алина — его
навечно.


вокруг дарклинга с злобным воем вьются тени (раньше солнечные лучи плясали по его прихоти — ему нравилось, сейчас от него пляшет алина и нравится еще больше); мрак пропитывает его изнутри один раз и навсегда, пуская по венам черную кровь, отравляя мозг грязными помыслами; селя среди желаний — отравленное желание властвовать. равке нужен король, а королю — королева. алина выглядит совсем не по-царски, алина кажется избитой святой в период мученичества — ей совсем не идет.

— моя мать много чего тебе не говорила, — ответ звучит в воздухе звенящим напряжением, имя багры отзывается высотой, свистом в ушах и криком в черную бездну (это почти больно). — моя алина, я скучал, — александр стоит сзади нее, склонившись над тонким плечом. дыхание царапает голую кожу шеи, алина нервно вздрагивает.

дарклинг улыбается из темноты: если она повернется, то окажется с ним лицом к лицу.упущение.[icon]https://i.imgur.com/zZ5fAoF.png[/icon][nick]the darkling[/nick][status]with the broken smile[/status]

+6

4

[icon]https://i.imgur.com/COiJGuV.png[/icon]полосатую бязь окуная
                               в голубую февральскую грязь
                                                так никто не смеется как ты

алина видит его — клубок теней; всё в нём живёт, дышит, тянется ближе, и она позволяет себе один единственный шаг. за спиной протяжно гудит дверь, как будто прощаясь; если постараться, можно отследить дрожь на уровне позвоночника, снежинки цветом равные волосам, температуру воздуха, опустившуюся ниже разумного. в присутствии дарклинга меняется абсолютно всё, кажется алине — под подошвами сапог иначе хрустит снег, ветер на другом языке говорит с деревьями, а те совсем перестают отвечать, оплетая друг друга ветвями. жаль, что алина — не дерево, и её никому защищать (оплести алину здесь могут только тени, и отторжение до того ощутимо, что в левую ладонь она впивается всеми пальцами — белые следы от чужих улыбок разгуливают по трясущимся рукам)

это не страх, хочется оправдаться ей, точно не может быть он — алина не боится дарклинга, ведь ей известно его имя. двадцать три раза она записывает его на шелестящей бумаге в ос альте, двадцать три по приезду в керамзин, в сворованной из приюта книге. дарклинг в её голове просит не хоронить его, говоря что-то про осквернение — последнюю просьбу алина выполняет, но всё равно возводит свой собственный прощальный алтарь. вручную собранными камнями, в леске за домом, она выкладывает унылейшее надгробие и каждую неделю носит туда что-нибудь бессмысленное — испачканные сажей серебряные серьги, отрез смоляного фатина, недописанное письмо. там, под землёй, никого нет, всё фикция — алина опускается щекой на прохладную и сухую почву, расстёгивает несколько пуговиц на блузке, прикрывает глаза. иногда ей самой хочется обратиться землёй, засыпавшей нечто важное, притворное и несуществующее на самом деле. кто-то говорит, что александра морозова никогда не существовало, всегда был только дарклинг, и алина закрывает руками уши чтобы не слышать — от того, что ночь возьмёт себе иное имя, она не станет менее чёрной.
его титулы на чужих устах кажутся позорным богохульством — что вы знали вообще, выплёвывает алина, по каплям сцеживая свой собственный яд, кто дал вам позволение говорить о том, что всегда будет её по праву.

                                         проведи меня кругом на крюков
                            подавай же мне крепкую руку
      на раскатанной черни катков

алина не готова слышать звук его голоса (он отвечает); её тело скрючивает фантомной болью, будто ударили один раз электрическим током — в преддверии пытки, только для пробы. она хочет броситься бежать, но паника подвешивает к каждой ноге по гире, и лодыжки не в состоянии сдвинуться. колени у алины трясутся, руки обвисают вдоль тела безжизненными плетьми пока он смеётся, щекочет дыханием её шею, оказываясь непозволительно близко. сил хватает на то, чтобы подавить рвущийся наружу истерический всхлип. мрак ластится к ногам и проникает в грудную клетку, в пустой алининой груди как раз предостаточно места — света там больше нет, потому проходите и располагайтесь, пожалуйста. о коврик можно не вытирать ног.

— катись в бездну, — сплёвывает она, наблюдая, как даже снег вокруг покрывается непривычной лакричной изморозью (так черно, будто ей выкололи глаза, и теперь она будет нуждаться в нём ещё больше)

— ты не можешь быть жив, — огоньки чужих зрачков вспыхивают то тут, то там (лиц погибших не видно, только глаза горят жёлтой ненавистью). — я тоскую, и мне всё просто кажется.

слышать это — н е о б х о д и м о с т ь.

стоять неподвижно кажется непосильной ношей, но цепи связывают руки, пальцы, соединяют, не позволяя отстранения. мозг перестаёт воспринимать сигналы, отключает и другие органы чувств — деревенеет язык, кожу заливают чернила и дёготь. в алине ни капли света чтобы бороться, энергии и чужой воли хватает на то чтобы опереться о чьё-то тело позади собственного и подавить ещё один тягучий всхлип. пусть ей только кажется — липкой плёнкой страха всё равно укутывает с поразительной быстротой. отсутствие вокруг людей кажется блажью (дети, случайные прохожие, мал) — даже галлюцинация дарклинга видится опасной, способной навредить и причинить боль. если здоровый рассудок был ещё одной ценой, алине придётся расплачиваться.

скольким ещё предстоит заплатить.

— пожалуйста, уходи.
она едва шепчет, но он наверняка услышит — в груди тянется и нервно дрожит знакомая струна. кожа у алины тонкая, от прикосновения к струне кончики пальцев кровоточат.
— пожалуйста, — она задерживает дыхание, — александр (уходиуходиуходиуходиуходи)

+5

5

из магмы увязшей в жажде удовлетворения просачивались слова:
если достать из алины дарклинга, то ничего не останется: ни ей самой, ни слепо верующим в ее святость, никому из бывших друзей. прогнившая оболочка пуста настолько, что черные дыры внутри медленно, но верно начинают засасывать трупы друзей (кого ты еще отправишь на плаху, алина, прежде чем решишься признаться себе? тебе нужен я) — больше терять нечего. личное кладбище разрастается до размеров равки, от нее до керчии, до фьерды — алина хоронит всех, чтобы избавиться от него и терпит грандиознейший из провалов;
нельзя избавиться от собственного сердца, алина.


свое же сердце александр прятал во мраке тенистого каньона — новорожденные волькры пели ему колыбельные и убаюкивали; люди в прошлом и монстры в настоящем подходили на роль нянек, как никто иной — сердце билось, гулким эхом сея ужас среди жителей крибирска и близлежащих селений. сердцу всегда было мало — вместо крови циркулировали дымчатые тени, напитывая, усиляя, захватывая власть над разумом — всегда хотелось большего. жажда высушивала, дробилась на требовательные мелочи (дарклинг преклонял колени перед королем) — каньон всегда был непозволительно мал; черный еретик слаб, ему нужно умереть, чтобы родился новый — дарклинг; он будет сильнее. тенистый каньон должен делить равку и проникать во фьерду, распространяя страх, одаряя властью — нужно его расширить, но волькры ответственно несли свою вахту,

а потом в каньон вошла алина старкова и выжгла его подопечным глаза, оставив вместо них кровавые лунки.


«подобное притягивает подобное»белая кожа стирается вулканическим пеплом и пачкает пальцы серым и седым; александру нравится сочетание чуть меньше, чем золотого с черным (цвета дарклинга, в которые заклинательница солнца оделась единожды), но мысль о том, что алина не такая белая, чистая и святая, каковой ее считает каждая собака в этой (читай — его) стране, нравится ему в разы больше. выцветшие нынче волосы такими ранее не были — александр помнит, как в пальцах путался тусклый каштан: под чарами жени волосы начинали виться и блестеть.

в темноте комнаты главного дворца ему совсем без разницы как выглядят волосы, какого цвета кафтан и достаточно ли здоровым кажется цвет лица алины старковой — цеплять ее за руку после представления способностей призывательницы солнца кажется единственно верным, тащить и закрывать в королевской гостиной; обладать и контролировать, целовать жадно, умело, по-хозяйски, скользить по и под тонким шелком, злиться, врать, растворяться пыльными крапинами под солнечными лучами:
— это единственное, чего я хочу, — повторяет он.

власть над тобой.


чужая мимика размывается серыми тенями; хочется — добавить черного, разбавить алым и наслаждаться реалистичностью — появляется ощущение осязаемости, формы (содержанию, конечно, взяться неоткуда). дарклинг (александр морозов) смотрит на чье-то дрожащее лицо равнодушно, мимо и никак — собеседники алины скучные, сама алина тоже скучнеет в бытовой жизни, он смотрит на нее из тени почти разочарованно. если бы она сейчас повернулась, то увидела бы; если бы она смотрела в будущее и дальше своего носа, мимо своей узколобости, то увидела бы; если бы заглянула внутрь себя, то увидела бы то же что и он — теневые цветы распускаются витиеватой дымкой под палящим солнцем, алина зреет для него.


липкие трескучие слова ритуального ножа
шаги вокруг нее больше похожи на ритуальные пляски: александр ступает мягко, перекатывается с пятки на носок, едва шелестит подошвой — выходит почти беззвучно; выходит почти идеально, когда грудью он задевает ее спину. алина вздрагивает всем телом, каждой его клеткой — александр мажет невесомым поцелуем ее волосы, пачкает губы пеплом и не торопится стирать. алина слабеет, покачивается, облокачивается — припадает к нему; чужое сердце гулко колотится в спине, толчками вбивается в его грудь, настойчиво будит собственное, разгоняя черную кровь.

алина старкова пахнет светом, который ему хочется вдохнуть полной грудью, оставив внутри пустоты солнечные просветы. в лесную чащу не проникает ни луча, а алине старковой удается влезть, выцарапать себе место и остаться. чудовища алину не трогают — плечо заклеймлено главным из них, помечено единожды и на всю жизнь. александр выстилает ей ложе лесными цветами, кормит ежевикой и поит родниковой водой — если бы она осталась, то было бы не так одиноко (может ничегойи перестали бы выцарапывать его изнутри?);

александр кончиками пальцев ведет по ее плечу, каждое ее уходи он отмечает на голой коже касанием сухих губ. руки, выпачканные в тенях, обнимают выцветшую алину, прижимают чуть сильнее (да, алина, тебе кажется); серое темнеет на глазах, приходится добавлять бледного и розоватого — под его метками жар-птица распахивает крылья и жжется.

— что ты с собой делаешь? — александр касается пальцами ее подбородка, вынуждая повернуть голову — половина лица от него прячется, вторая лучится болезненной тоской (ему думается, что от каждого касания она вянет и дает место другому чувству). — ты должна быть моей королевой, алина, — он ведет носом по ее порозовевшей коже, позволяя проникнуть свету так глубоко, что становится почти больно легким.[icon]https://i.imgur.com/4699nGx.png[/icon][nick]the darkling[/nick]

Отредактировано Aleksander Morozova (2018-12-08 00:25:52)

+5

6

[icon]https://i.imgur.com/COiJGuV.png[/icon]

на прогалинах смерти
погребальные флейты

погребальные флейты
на прогалинах смерти

бесконечною лентой леты
вечно:

зимой алину укутывает даже меньше, чем дарклингом — до его прихода было холодно в шерстяной шали, а после стало тепло и почти что здорово; зубами она вцепляется в нижнюю губу чтобы пробудить способность сопротивляться (та не отзывается). галлюцинация становится реальнее её самой — темнота различима лучше полупрозрачного свечения, от которого совсем ничего не осталось; алина вытягивала руки сотни раз, но с них ни срывалось ни единого огонька. если заклинательница солнца умерла в каньоне, кто сейчас стоит у неё за спиной и что ему нужно?

александру нужна была сила — алина вздрагивает; потому что в нём самом было слишком много, оставалось только подобрать подходящий сосуд для хранения излишков.
(она оказалась бракованным)
алина улыбается, но ей совсем не смешно.

кожу разрывает поцелуями (алина считает) — пять красноватых ссадин остаются на плечах, алым пятном на снегу стелется упавший платок; дарклинг разворачивает её, слой за слоем, достаёт из кожуры и лишних одежд, распахивает рёбра наизнанку и, улыбаясь, разглядывает. рук глубоко не запускает — безопасность важнее; александр точно умеет рассчитывать нужное количество прикосновений и никогда не ошибается.
алина склоняет голову набок чтобы ему было удобнее — поцелуев пять (уходи) и они болят у неё под кожей (уходи) но она ничего не может с этим сделать (уходи); алина любит оправдывать себя тем, что не смогла, и ей всегда верят (все, кроме александра).

зима отступает, пятится, глухо укатывается прочь; даже ночь подбирает ресницы, зубы и одеяния, расшатывается на одинокой мёрзлой ветке и смотрит с безопасного расстояния — что может случиться, когда они снова друг другу приснились (чёрный еретик, наверное, почти не видит снов, но алина видит их постоянно, и ночь впервые сдаётся раньше). спасибо, милый; алина щурится, размышляя — спасибо, что все кошмары остаются за гранью когда ты заменяешь их одним-единственным, спасибо что темноты так много, а зимы и ночи здесь больше нет.
она вздрагивает, не прекращая считать (уходи) — раньше её свету угрожал мрак, но что с неё взять теперь, когда даже света не осталось? алина думает — если скажет ему, он больше никогда не придёт.

(уходи)
разыщет других святых.

— всё, что ты лицезреешь — результат твоих трудов, — она шепчет, пока рот не подёрнут белёсой снежной плёнкой, — мы сделали это друг с другом и я пытаюсь заново научиться жить.


когда дарклинг был, алина постоянно шаталась над пропастью — мост разломался, она повисла на тонких досках и несколько раз больно ударилась о скалы чтобы не упасть. темнота лизнула ей лодыжки и пятки, забралась под юбку и змеёй свернулась у бёдер — всё это время не двигалась и притворялась мёртвой, а с его приходом снова зашевелилась, прикусила кожу и сползла вниз.
тьмы должно было стать меньше с разрушением каньона, но когда алина выбралась из оврага, оказалось, что темнота бывает не только внизу — всё вокруг ею заволокло, залило смолой и торфом, и она, наконец, погрузилась с головой. возвращение дарклинга было неизбежным, наверное — они оба потерялись в этой тьме, а сейчас он отыскал её чтобы больше никогда отсюда не выбираться (когда весь мир — чёрный, тебе просто бежать некуда)
(уходи)

алина, привет,
бежать некуда.

дарклинг — неизменная сила тяжести; всё в теле алины им повреждённое и им же заново созданное, вся кровь собирается в мелких венах и капиллярах, смеётся, теряет цвет. подле него так легко быть белой — не прозрачной, а льдистой и опалово-белой (что-то солёное скатывается по скуле вниз, теряясь в ключичных впадинах; это почти как снег, только совсем чистый, чистый и мёрзлый, как всё вокруг них)

губы к ней едва прикасаются — прикосновения александра легки, как будто боится спугнуть; алина улыбается, потому что пугать ему здесь больше некого (когда-то была сол королева, после осталась только беглая обманщица). волосы всё ещё белые — на память (белый не равно свет).

— я больше ничего не могу сделать для тебя, александр, — алине стоит чуть склонить голову и говорить она будет прямо в его губы (чтобы точно расслышал); слова ещё можно распробовать на вкус, и её сейчас — полынь и гречавка. если алине горько, пусть горько будет и ему самому, — света во мне не осталось даже на нас двоих.

горечь алина сглатывает, губы очерчивает только дыханием — она прикасалась к ним в прошлой жизни (даже волосы тогда ещё больше напоминали глину и орех, в них не было ничего снежного).

не имела права тогда — кто позволит ей сейчас?
(алине нечем от него защищаться)

александр живёт у неё под сердцем — чёрной раненой птицей; алина достаёт её каждую ночь, чтобы свернуть шею, но птица смешно топорщит крылья, клюет руки до кровавого мяса и улетает прочь.
(позже алина её снова находит)

уходи.

+5

7


неврождённость твоего тела в моём вот что казнит


кончики пальцев чернеют — верный признак потери свободы мысли: теневые ничегойи расползаются по сознанию (когда александр открывает рот, то вываливаются черные пушистые облачка и горсти опарышей; иногда пепельные хлопья забивают глотку — и ничего не торопится наружу) и выжирают внутренности, острыми когтями полосуют кожу изнутри, целуют лезвиями в сердце и желудок — по лицу александра пробегает ночь, шурша полупрозрачной темной вуалью, а потом напряженная морщина на лбу разглаживается (все в порядке, заверяет он единомышленников).

когда алина старкова вспыхивает в мыслях белым пламенем, распростирая тонкие руки-крылья в разные стороны — голодные твари безжалостно прогрызают путь подальше от яркого света сквозь его кости, выплевывая дымящуюся кровь на белый фьерданский снег; дарклинг мысли о (мертвых) (бесталанных) (бывших) солнечных заклинательницах вырезает перочинным ножиком и выблевывает за углом собственного черного тента (чтобы александр морозов подобрал их и спрятал в кармане кафтана, конечно) — ни один из не ушел бы, даже если бы алина попросила (ни один и не остался бы, впрочем, тоже).

— значит, я приложил недостаточно усилий, — александр улыбается, от его улыбки на улице начинает смеркаться; в груди алины поют ночные сверчки и глухо ухают совы, свет в грудную клетку не проникает, а то, что в душе сохранилось — давно перестало тлеть. — и как, хорошо (хоть как-то?) получается — жить без меня? — холодная ладонь ловит чужую, мягкую, сжимает и прижимает к груди: александру приятно думать, что алинино сердце начало колотиться так только при его появлении.

— холодно без огня, алина (потому-то и мерзла со своим следопытом), твоей силы без меня нет и не будет, — александр подносит костяшки пальцев ко рту, вдыхая жизнь. — прими правду (меня) и все поймешь.


каждая невстреча — разрывная пуля


когда алина врезается в его тело ножом — на песок льется не кровь, а материнские слезы и серая дымка; на самом деле почти и не больно, железо играючи сминается о ребра, о сердце (сталь, а не орган) — вытекает тень, яд и отмершая часть ничегой (со слезами глобальный наеб, разумеется — умела ли багра плакать?). за пару недель все восстановится до привычного состояния (тени пожрут его еще раз, чтобы шрамы не зажили), а вот солнечный свет алины старковой иссякнет до слабого светлого ручейка — в нем александр еще и умоется; когда нет сильного противника (дарклинг, конечно, думает сильнейшего), то и блистать не для кого.

на фоне слепящего победоносного луча очередной вялый источник не нужен и не виден — для того, чтобы алину заметили нужна всепоглощающая тьма, пугающая и ужасающая воображение равкианцев, а внутри александра ее столько, что, черпая ведрами, можно наполнить бассейны по всей стране. принявшие такие ванны, конечно, прежними не вернутся, но тем не менее — можно же; александр целует белую шею алины, опаляя ее дыханием, бесцветные волосы от него оплавляются.

вену на шее, бьющуюся ему в губы, он слегка прикусывает.
— куда ты хочешь, чтобы я ушел? я же здесь, — указательный палец касается грудной клетки и скользит ниже, к животу. — и здесь тоже я, алина, разве ты меня не чувствуешь?


в добыче воды и ветра стреляй метко


алина в руках — полумертвая ворона с белым оперением; когда александр раздвигает перья, то открывается грязная истина — тьма и к солнечной заклинательнице подобралась, влезла под кожу, вросла так, что не достать (дарклинг улыбается). остальные почему-то не видят, следопыт (больше нет, кстати) расстегивает на ней одежду, а не замечает поцелуев тени под грудью, на бедрах; александр знает прекрасно — алину заполняет он, остальным суждено умирать на подходах.

алина не говорит, а шепчет, не дышит, а живет; александр удивляется — как? у (полумертвой) (бесталанной) солнечной заклинательницы сердце колотится так, что внезапная остановка оглушит и выбьет в собственное тело (не останавливается); александр смеется ей в губы, удивляясь — как она силу не чувствует, вот же она, под его пальцами переливается и просит воссоединения.

— алина, — александр склоняет голову и, — в тебе есть все, — касается ее губ собственными (даже у них привкус света и силы, а алина не замечает). дарклинг взывает к ее способностями (к собственной сдержанности), разворачивает и цепляется пальцами за поясницу, за линию подбородка, за нереальность (реальность) происходящего; кусает и прикусывает пересохшие губы.
подобное притягивает подобное, алина — его,
он — алину.
[icon]https://i.imgur.com/zZ5fAoF.png[/icon][nick]the darkling[/nick][status]you should see[/status]

+6

8

[icon]https://i.imgur.com/COiJGuV.png[/icon]                                                молчание — золото
                                                                               любовь это голос серебра

алина зажмуривается; голос и прикосновения игнорировать можно, растекающуюся по венам магию — уже сложней. слов она не слышит — александр раскрывает рот у самого её уха, наружу выскальзывают облачка седого пара, льдинками застывают у мочки и цепляются за край (почти как серьги, пара крохотных бриллиантов и форма у каждого своя). понимать алина отказывается — чёрному еретику бы внушать в сердце ужас, но сила внутри неё откликается; алина столько месяцев не чувствовала даже крохотной её части, а дарклинг появился и снова нашёл. запустив руки в снег, он не оцарапал о мёрзлую землю пальцев — почва умаслилась кровью, стала податливой и мягкой, на свет вышло извлечь и бывшую заклинательницу солнца, и само небесное светило. алина повертела его под языком, осторожно сглотнула, прислушиваясь — не обожгло. только показалось на мгновение, что тепло вернулось, будто бы никуда и не уходило — жило в ней всё это время, просто под слоем снега, а теперь ему помогли расцвести.
алина осязает не отвращение — трепет; он забирается под волосы и одежду, мягко щекочет кожу и она вздрагивает, вздрагивает против воли и здравого смысла. когда свет идёт изнутри, остальное теряет значение.
алина сама — свет.

она хочет что-то сказать: язык распухает, застревает в горле и отказывается повиноваться. алина воздевает глаза к небу, откидывает голову на чужое плечо. звёзды говорить с ней также отказываются — больше не выглядят равнодушными, но и не являют особой заинтересованности. они тоже похожи на бриллианты, на снег в её волосах, на белёсые капли росы на тёмном полынном поле (пахнет горько и упоительно — потерей, болью, грядущими переменами). полынь бы пахла даже под снегом, думает алина — может пропитала бы и его, и сама проросла бы сквозь, устремилась побегами и соцветиями наружу. сил в ней точно больше чем в самой алине — та не справилась сама, пришлось дожидаться дарклинга. может ей просто чудом повезло, что он исхитрился выжить? сейчас, когда магия снова согревает её изнутри, алине становится так страшно как никогда не бывало прежде — вдруг она лишила бы себя этого по глупости, по случайности? вдруг похоронила бы и в равке, и в себе — свет? в себе оно, конечно, страшней.
алина эгоистка — на плече александра удобно. так, наверное, могло бы быть с ней всегда; вот только равноценным ли выходил обмен? алина не помнит. ей неведомо, что может оказаться ценнее жара под кожей — она вытягивает вперёд руку и та почти горит изнутри; хочется плакать, обрушиться на снег и рыдать от облегчения, но дарклинг удерживает её от падения. александр, может, и не прощает ей попытки избавиться от него, но чернота уже привычна и хорошо знакома, ластится резким зверем к ногам — полусгнившая и холодная.
алине плевать.

                             любовь это голод
                                                                                                  это обратная сторона голода

пальцы светятся изнутри, сияют ярче жаркого дня в пустыне, ярче медовой глазури на тонком слоёном тесте; магия сотрясает до основания, алине кажется — она может вспыхнуть факелом и никогда не догореть. прохлада мрака обнимает точно руки дарклинга; не позволяет сделать за край шаг. усилителей у алины больше нет, но разницы почти не чувствуется — когда-то ей говорили, что дарклинг и сам живой усилитель. огонь рассыпается по её коже и осторожно вплетается в его собственную — нить вьётся, полотно выходит красивым и узорчатым; тёмное на светлом, светлое на тёмном.

                                                    помоги мне
                                                                                                                      время это другая улица

алина цепляется за его тёмный кафтан пальцами — послушно оборачивается, впервые цепко и внимательно смотрит в лицо; тьма увивается клубнями, смягчает черты и делает их ещё красивее. лик александра никогда не бывает обманчиво мягок, сколько не разливай по нему молоко он остаётся резким и острым (сейчас просто чуть менее, чем бывало всегда). алина думает, что если это — ловушка, то удалось ему мастерски; капкан захлопывается не над ней — в клетку попадается само солнце. отворяет дверцу, заходит туда по своей воле и падает навзничь — смеётся. ну какие, в самом-то деле, клетки у солнца; когда лучи его расстилаются над всей землёй, когда равку и керчию оно держит в одной ладони. солнце не пытается испепелить александра морозова — мягко вклинивается в его темноту и позволяет дотронуться.

там рассыпается
золото                      золото                    золото           золото

алина жмурится когда губы дарклинга к ней прикасаются — они почти знакомо прикусывают и она вздрагивает, обращаясь светом; бриллианты расцвечиваются лимонным и абрикосовым, в волосы закрадывается янтарь. золото плавится у алины на кончике языке — мягкое и сладкое; она чертит поцелуями дорожку линией его губ, и каждое прикосновение на вкус сразу и горчица, и груши, и золото (горечи не остаётся, ничего не остаётся кроме шафранового лакомства).

она отстраняется чтобы отыскать в темноте руку дарклинга — и вложить свои пальцы в его.

+5

9

в ос альте в малый дворец дверь закрыта — александр проверял, наткнулся на золоченую ручку, подергал — никто не открыл; наверное, никого нет дома, наверное, ему тут не рады — наверное, это просто грезы, а малый дворец давно лежит в пыли и разрухе, нет там никаких дверей и ручек, комья грязи забивают тайный проход, не вдохнуть, не выдохнуть (вдохнуть — задохнуться, выдохнуть — выплюнуть сердце); у заклинательниц солнца другие области интересов и иные возможности — алину бы впустили наверняка, покажись она полезной: позолотили бы кожу, приправили черным бархатным кафтаном (или нет — алина не любит александра, значит и черный цвет может не любить) (или да), подарили корону, посадили к николаю на колени, на соседний трон, на холодную половину кровати.

александр недовольно щурится, розовые губы на бледном лице вытягиваются в прелую нитку — ей заштопаем алине рот, чтобы ланцову согласием случайно не ответила; ей повяжем алину с собой в последний раз, привяжем намертво — прелое, а держаться будет (выбора не будет); александр щурит глаза, когда смотрит на солнце — скоро алина возьмет его за руку и можно будет спокойно смотреть, скоро алина проснется от спячки, скоро

(сейчас).

                А ТЫ ЕШЬ МОИ СТИХИ ТАК, БУДТО Я УЖЕ МЁРТВ
мертвые улыбаются мертвым, живые — живым; александр улыбается живой алине (на языке тает янтарь и мед, солнце греет шрамы, и коже становится почти жарко; стылая боль утекает в равкианскую землю, и она болит за всех) — алина улыбается александру; оба умерли, сгорели, засыпали своей силой каньон, а улыбаются как живые — живым, как мертвые — мертвым, как заклинательница солнца — дарклингу. лучи к кафтану, сотканному тенями, льнут вместе со алиной, притягиваются и заставляют мерцать, на бледном лице черные глаза отблескивают довольством, радостью, магией; кто они — чьи слуги, чьи заложники? александр думает о короне, о троне, об алине подле него.

сила блестит на голой коже и рассыпается на самоцветы — александр сцеловывает их с плеч, с ключиц, с щек; набирается на ожерелье, на браслет, на кольцо (подарим позднее, еще рано), прячет их под языком до лучших времен. алина старкова — теплая, вылизанная солнцем, согретая в каждом лучике, а украшения холодят металлом (алина не морщится), а александр холодит тенью (алина дышит ему на пальцы, сжимает теплой ладонью) (тьма делает шаг назад); у дарклинга теплый кафтан и фьерда за спиной, у алины солнце в рукаве — греет.

между ними переливается сила старковой, сила дня и солнца, тепла и света, дарклинг ее множит на миллион;
кожа светится изнутри, ночью становится светло, как днем.

                БУДТО ВСЯ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНАЯ ХУЙНЯ КОТОРАЯ ОСЕЛА НА НИХ КАК НЕНУЖНАЯ ШЕЛУХА
                ЭТО ПРАВДА СВЕРШИВШЕЙСЯ РЕВОЛЮЦИИ

магия вьется вокруг и внутри, резонирует в выдуманном теле, откликается в настоящем — морозов ощутимо вздрагивает; у алины были усилители, в колодце было немерено много силы — старкова ее черпала двумя ладонями, выгребала ведрами и ковшами; для уничтожения каньона алина истратила все, осушила, а морозов взорвал плотину щелчком пальцев (касанием губ, словами, своим появлением) — их накрыло с головой; александр алинины губы целует и кусает — насытиться не выходит, вдохнуть свободно не выходит тоже (хочется, впрочем, слабо).

александр невесомо скользит пальцами по месту на шее, где когда-то был первый усилитель, по запястью, которое окольцовывал второй, касается ребер, притягивает ее тело к себе, а магию — в себя; глаза алины влажно блестят, грудь часто вздымается (наверное, он выглядит схожим образом) — александр чуть отдалятся, бледные губы едва подергиваются улыбкой (алина выжигает тьму и селит там лучи); ладонь скользит к его, морозов целует теплые пальцы.

— ты все еще моя, алина, — дарклинг прячет лицо в тенях (ты всегда будешь моей), дарклинг прячется в тенях сам (у тебя нет выбора), дарклинг и есть тень (мы подобны); заново рожденная сила ложится на его чашу весов (николай возносится до небес), носительница сядет подле него на троне в ос альте. — помни это.

[icon]https://i.imgur.com/zZ5fAoF.png[/icon][nick]the darkling[/nick][status]выбери себе эхо на вкус[/status]

+4


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » по горло свята