POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » wave of mutilation


wave of mutilation

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/75475.png
diana x nicole hargreeves

Maybe we should stop           telling stories        of how the light heals
and start talking           how much it hurts         when you’re outside:
every drop                              of sunbeam                            sinking

into
         your
                  skin
                           and
                                     gutting  [you]
                                                     from
                                                     the
                                                     (inside).

[nick]diana hargreeves[/nick][status]devil like me[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/68532.png[/icon][sign]what's that coming over the hill
is it a monster
[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]диана харгривз, 21[/char][lz]i am in control, i am in control, but you can't tell a soul, you can't tell a soul. YOU HAVE TO PROMISE ME you won't tell a soul. and this is how it goes. this is how it goes: you're never gonna let me sleep.[/lz]

Отредактировано Kishibe Rohan (2019-04-09 16:33:42)

+6

2

where is that witch girl, unafraid of anything

бесполезно.
ты отмахиваешься, отчаянно, обиженно, поджимаешь губы, маленькая девочка в сиреневом платье – в двадцать один тебе никто не подарит сиреневое платье, оставить от него одно горькое воспоминание – запросто, запросто.
пожалуйста, перестаньте, мне очень страшно.
ты утыкаешься лицом в знакомую прохладу, любишь думать, что осязаешь ее до сих пор,
все это иллюзия.

что я буду делать, если окажется, что я тебя выдумала?
выдумала ее.
выдумала себя и я все еще маленькая девочка, закрытая, запертая, выпусти меня, выпусти меня, папочка, пожалуйста, ты ведь обещал.
ПОЖАЛУЙСТА ПЕРЕСТАНЬ ВЫПУСТИ МЕНЯ СТАРЫЙ УБЛЮДОК, ПЕРЕСТАНЬ.
- детка, обними меня, пожалуйста, пожалуйста, бонни.

а до этого все было как-то мутно, ты пытаешься разобраться в воспоминаниях и путаешься, ты спотыкаешься, сердито мотаешь головой, едва не падаешь, поприветствовать лицом пол – было бы всего лишь достойно. всего лишь в твоем стиле.
до этого были какие-то люди, и тебе кажется, что люди были милыми, люди были милыми, однозначно, говорят тебе «девочка», говорят тебе «а я ведь тебя знаю», говорят тебе, говорят, говорят, но их речь однообразна, сливается в бессмысленный клубок из звуков и интонаций и ты беспомощно шепчешь «замолчите», позволяешь влить себе в рот еще одну рюмку черт знает чего, и думаешь, что мир к тебе сегодня был милосерден, позволив пережить еще одни сутки.
мир был к тебе жесток.

ты не помнишь, если честно, как оказываешься лицом в подушки, с задранной юбкой, много чего не помнишь, хорошо бы вспомнить, как тебя зовут.
эту историю могла бы рассказать потомкам бонни, но у бонни харгривз не будет потомков.
моя вина.
успеваешь подумать в минуту случайной осознанности, успеваешь подумать об этом еще раз и еще раз, думаешь об этом постоянно, ты часто думаешь, что твоя жизнь тебя не принадлежит, о, бонни бы гораздо лучше знала, что с этой жизнью сделала, ты бы прожила ее достойнее, детка, я точно знаю.
бонни чуть не плачет, черт бы тебя побрал, николь, черт бы тебя побрал, и ты позволяешь мешанине звуков и ощущений нести тебя, все это когда-то происходило, и произойдет множество раз снова, круг если и замкнется, то не сегодня и не для тебя.

я не знаю, откуда в этой картинке появилась диана, я готовилась сдохнуть, а бонни звала совсем отчаянно, я часто думаю, что ди в три раза сложнее, чем хочет казаться, иногда мне кажется, что она слышит бо тоже, бо бы даже мертвеца подняла, упс. какой дурацкий каламбур.
диана похожа на богиню, и я продолжая глупо ржать заявляю про гнев богини, тычу пальчиком с облезшим маникюром в обидчиков и говорю, - родная, ты так охуенно вовремя, ты не представляешь, ты так охуенно вовремя, мудак как раз собирался свернуть мне шею. опять.
бонни выдыхает с облегчением, качает головой, идиотка.

- почему там, где ты, всегда столько крови?
спрашиваю, не надеясь получить ответа, она никогда мне не отвечает, нет, о чем ей со мной разговаривать, насколько я проебалась, если сейчас получаю такой взгляд в зеркало заднего вида, черт возьми.
бонни сидит как влитая, сообщает мне равнодушным голосом «поверь, достаточно сильно. если она перестанет с тобой разговаривать до конца дней, я ее поддержу.»
я пожимаю плечами, мало ли, что они говорят, мало ли.. не хочу этого слышать. я зажимаю уши и слышу все равно, я слышу все равно, я не хочу слышать, как они будут об этом говорить, но ведь бонни не может говорить ни с кем, кроме меня, а диана не хочет со мной говорить, но не надо, не надо, я так хочу..
- клянусь, у меня кровь даже в волосах, или это моя? да нет же, они не били меня по голове, это их кровь, охуеть, ди, это их кровь.

маленькая беспомощная сучка, ты любишь говорить себе, что ты вылезла бы из этой истории сама – ты врешь. (нет)
(да)
(нет)
ты никогда бы не вылезла, вылезла бы, нет, вовсе не вылезла, но даже если бы ты сдохла, боженька бы закатил глаза и сказал, иди откуда пришла, тебя невозможно выносить дольше пятнадцати секунд, и ты бы расплакалась, вы совсем как моя семья. папа, это ты? скажи, это все это время был ты?
но диана выволакивает тебя из очередной катастрофы прямо за шкирку, диана оставляет за собой бессмысленный кровавый фарш, и ты глупо хихикаешь, когда чья-то кровь брызгает тебе в лицо, ты заваливаешься на спину и продолжаешь глупо хохотать, - ди, в гневе ты прекрасна, - бонни качает головой, вроде заткнись, прошу тебя, николь, ради собственного блага – помолчи.

ощущение безопасности ты угадываешь все телом, диана сгружает тебя там, где безопасно, какое облегчение, теперь можно свернуться и обозреть реальный ущерб, теперь можно..
ты мурлычешь негромко, - я бы справилась, честно, тебе не стоило так дергаться, откуда ты..
ты не знаешь, что происходит раньше, ты чувствуешь холодный взгляд бонни или диана, брезгливо называя тебя ебанутой, отходит на другой конец помещения, ты хнычешь обиженно, - ди, послушай, мне жаль, мне правда жаль! я сожалею, веришь? но я не представляла, что ты там окажешься, я вообще не знала, чего ждать, да они же показались милыми людьми, ди, клянусь, это были милые люди! – волна накрывает тебя с головой и ты не ожидаешь от себя такой мощи легких, - Я НЕ ЗНАЛА, ЧТО ТЫ ТАМ БУДЕШЬ, ДИАНА. Я НЕ МОГУ ПРЕДУГАДАТЬ КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ТЫ РЕШИШЬ СПАСТИ МОЮ ЗАДНИЦУ. И Я НЕ ПОНИМАЮ, Я НЕ ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ ЭТО ДЕЛАЕШЬ. ПОЧЕМУ, ДИАНА?!

почему я вообще должна быть виновата.
ты сползаешь обессиленно, выговорившись, выоравшись, потеряв человеческую форму. не в первый раз. и не в последний. конечно. конечно, не в последний.
что им от тебя останется.
что ты после себя оставишь?
и как тебя встретят с другой стороны, о, не как героиню. как ебаную трусиху, которая пряталась от них всю жизнь, как ебаную трусиху, которая даже спит в обуви, потому что боится, потому что всегда готова убегать.

- детка, обними меня, пожалуйста, пожалуйста, бонни.

бонни вздыхает, это прикосновение, которого тебе никогда не ощутить.
прикосновение, которого не было.
«ты ведь знаешь, что ты неправа?»
мотаешь головой, упираешься.

- знаю. она мне все равно ничего не скажет, она мне все равно ничего не скажет, будет стоять там и наказывать молчанием, ты хотя бы не молчишь.

бонни усмехается, невесело, «может быть, мне стоило тоже попробовать наказывать тебя молчанием, но, видишь ли, мне больше не с кем говорить.»
мне тоже, бо, мне тоже больше не с кем говорить, кроме тебя.
какая ебано горькая ирония, я ведь до сих пор боюсь, что я тебя придумала.
- где реальность, ди?
и если она здесь, то почему так ебано горько.

она все равно мне ничего не скажет, посмотрит как на смертницу.
но мы с той стороной слишком давно были подружками, слишком давно для того, чтобы это было сколько-то смешно.
она не скажет мне ничего, - ди, ты здесь?

а что было дальше.

flea-spangled little yard rat, runt of no litter,
queen

[nick]Nicole Hargreeves[/nick][status]antiparadise[/status][icon]http://s8.uploads.ru/Cmf3W.png[/icon][sign]my body leans toward loss[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]николь харгривз, 21[/char][lz]no. i’m sad, too. it tends to chase me, in arcs and spirals, sometimes sadness wears my face. today it wears hers and laughs, guttural, slow, hysteric — dizzy, dizzy.⠀[/lz]

+1

3

i got lucky this time in the hunt for atonement

спичка загорается со второго раза, диана (номер два) матерится сквозь зубы: сочным, устоявшимся образом. сплевывает на пол кровавый сгусток и немного желчи. очередная мысль из разряда — поджечь бы к чертям весь город, чертово хранилище прошлого, залить керосином и испепелить до самого основания. эгоистично. привычка классифицировать мысли никоим образом не влияет на их появление, привычка подчищать хвосты не уничтожит человека, с которым тебе приходится ежедневно жить. все это простые, застоявшиеся истины. диана бросает спичку на место преступления, керосин вспыхивает желтым, потом фиолетовым. трет грязные глаза уставшими руками. от тебя столько крови — на тебе столько крови — но за собой ты убирать умеешь лучше прочих.

диана сбегает от разговора: на переднее сидение машины, потом к месту скользкому и начинающему подгнивать, как размороженный вчера фарш. оценивать обстановку здесь получается не в пример лучше — галочка, мертвецы не задают дурацких вопросов — галочка, дыхание выравнивается и сердце перестает колотиться в ушах — жирный знак вопроса.
бесполезно.
почему? это хороший вопрос, дорогая.
нет, не так. давайте снова.

возвращается пропахшая дымом и горелой плотью, пальцы перемазаны сажей (хоть на обоях рисуй), а в волосах трещат искры. молчание — не воспитательная мера, а всего лишь данность: диана разговаривать не любит. любит ломать кости и железом протыкать плоть, до ссадин расколачивать костяшки и оставлять свинцовые следы воздушных поцелуев. а говорить получается паршиво. чувствует себя дурой, да и голос звучит как поцарапанная наждачкой старая пластинка. но вопросы копятся, и николь из дальнего угла комнаты смотрит на нее в первую очередь зло, сверлит взглядом точку между лопатками, пока не останется дыра.
неудобно.
диана зацепляет футболку со спины, стягивает через голову.
— потом поговорим, — отвечает. — я в душ.

николь — дурацкий коктейль из выпирающих костей и потекшей подводки, еще более дурацкое имя, еще более дурацкая привычка жеманно тянуть гласные, хочется взять за шкирку, как котенка, посмотреть в глаза и хорошенько встряхнуть. хочется разобрать на химические составляющие, вскрыть ножом и зашить по живому кривой иголкой, хочется бросить на кровать и кусать до крови, пока глаза не потемнеют и не закатятся, трогать, трогать, трогать. собирать жадно звуки. перетянуть ремнем тощие запястья. сломать и не собирать обратно.
диана перетягивает в хвост мокрые волосы, заливает водкой подернувшийся гнильцой порез.
им требуется все меньше времени — отмечает про себя равнодушно.
— я не могу предугадать каждый раз, когда ты решишь сдохнуть, — говорит уже вслух. в глаза смотрит с привычным вызовом. с собой-то хреново справляюсь. — поставим вопрос по-другому: какого хуя ты это делаешь?
заготовленные отговорки: ненадежная, бардак вокруг тебя попробуй пропусти, ты единственная семья, которая у меня осталась, — в общем-то, все то, что диана любит повторять мантрой, когда заканчивается снотворное, — все летит прямиком в окно. не остается даже злости. вопрос сам по себе бесполезный: как будто номер два не знает, как ощущаются перетянутые тонкой прослойкой кожи старые раны. буквальные. метафорические. в поэзии она один черт никогда не была сильна.

ты бы не справилась, — нет.
неужели настолько больно, — нет.
мне нечего тебе, — нет.
— подумай сама, — говорит диана. усаживается напротив в своей белой майке, локтями упирается в колени. порез обработан наспех, лезет белыми нитками и воняет спиртом. — это на поверхности. не очень сложно.
желание. обязательства. разделяемая когда-то общая боль. диана сама толком не может ответить на этот вопрос, не могла бы даже если говорить у нее получалось получше.
он хотел, чтобы ты либо сдохла, либо выбралась.
— мы все застряли где-то на середине, — ловит смешок уголком рта. — детка.
потому что никто не смеет тебя трогать. только я.
потому что надо поджигать, стрелять и резать, надо пускать кровь и отделять от костей мясо. потому что она не может испепелить этот город, тот особняк, себя вместе с ним, — приходится идти на компромиссы.
— по той же причине, что я делаю все остальное.
потому что там, где стоило бы разъебать в крошево и начать заново, диана пытается починить.

— детка, — диана смеется хрипло, шероховато. поднимается и проходит два шага по направлению к кровати. — тебе не приходило в голову, что у тебя нет монополии на болезнь?
она цветет во всех нас, в наших костях и наших легких. посмотри в глаза кому угодно и увидишь только гниль.
присутствие николь кружит голову, тяжелый цветочный запах с ноткой мертвечины. у дианы чешутся руки: хочется пустить в ход. кожа у нее на шее — светлая, почти прозрачная, закрыть захват и потянуть на себя, вцепиться зубами в почти открытую, подрагивающую артерию. мне от тебя голодно, хочет сказать диана, только и всего. до омерзения несложно.
перехватывает вместо этого за запястье, сжимает с силой, поднимает в воздух. смотри, смотри на меня, да посмотри же ты. не игнорируй.
— вот только от нее не дохнут, — сплевывает на пол желчным сгустком, куском окровавленного мяса. — и тебе подыхать нельзя.
глаз не отводит тоже: хочется протянуть палец вперед и стереть со щеки убежавшую вниз дорожку подводки. запястье в руке у дианы тонкое — нажми чуть сильнее и хрустнут птичьи косточки. кто тебя такой придумал, сестренка. «хочется» отстукивает в голове метрономом, застилает глаза молочно-белым: диана облизывается.
— руки у тебя холодные, — говорит спокойно уже, без яда.

николь — беспорядочное, идиотское месиво, хочется разобрать по косточкам и переложить заново. диана может написать целый трактат о дефективных единицах. а четвертая только ресницами хлопает, обиженно трет запястье. глаза огромные, волосы спутались: красивая, как картинка. нет, диана их не может винить в том, что тянут к ней руки. не значит, впрочем, что ей от этого менее бешено, менее зло и кусаче.
— не понимаешь, — констатирует, наклоняясь ниже. смотрит изучающе: черные разводы по щекам, густая россыпь веснушек (николь наверняка плакала). — это потому, что я хреново объясняю, — склоняется почти к уху, слова горячие и четкие, отдаются в ушах неровным стуком. ты сплошное чертово "хочется", — может быть, мне лучше показать?

спичка загорается со второго раза, крошечный язычок пламени дрожит в воздухе, вспыхивает роскошным соцветием, когда падает на пол.
гори, ведьма, гори.
диана харгривз, номер два: больное, одичалое животное, которое было не вовремя спущено с цепи.

so low
hallelujah

[nick]diana hargreeves[/nick][status]devil like me[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/68532.png[/icon][sign]what's that coming over the hill
is it a monster
[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]диана харгривз, 21[/char][lz]i am in control, i am in control, but you can't tell a soul, you can't tell a soul. YOU HAVE TO PROMISE ME you won't tell a soul. and this is how it goes. this is how it goes: you're never gonna let me sleep.[/lz]

Отредактировано Kishibe Rohan (2019-04-09 16:34:00)

+1

4

girl who wouldn’t let a boy hit her, girl refusing to be it in tag

тревога.
рождается где-то в легких, сжимает их, и ты силишься найти воздух, урвать для себя хоть немного.
глаза остановившиеся, не хуже, чем у твоих гостей, твоих многочисленных гостей, ты замираешь, кормишься ощущением ее близости, втягиваешь его и впитываешь.
тревожность превращает тебя в губку, выжимает заново, ты слышишь голос бонни, всегда отчетливо слышишь голос бонни, как ты боишься, что она потеряется, как ты боишься.
бонни говорит тебе, «ты что, боишься ее?»
одновременно с тем, как ты выдыхаешь, еле слышно, твой голос дрожит и ты не похожа на человека, не похожа на и существо, которым прикидываешься,
- покажи.

как ты оказалась в этой неоднозначной ситуации, ты перематываешь пленку в голове снова, интересно, это чувствовала пятая?
вряд ли. пятая прыгала. и допрыгалась.
ты истерически хохочешь внутри собственной головы, ты прыгаешь тоже, хренова зайка на батарейках, издаешь немелодичное «бзз», игрушка для взрослых, ты прыгаешь, прыгаешь, прыгаешь. ты допрыгаешься, конечно.
вы все доиграетесь, это вопрос времени.
тебе не терпится. хоть в чем-то стать первой.
(вовсе нет)
ты чувствуешь себя нашкодившим котенком в очередной раз, диана в очередной раз тыкает тебя носом в лужу и ты панически припоминаешь, не было ли у ситуации реального аналога.
да и черт с ним.

я даже огрызаюсь, почему ты вытаскиваешь это из меня, почему это дрожит, болит и пульсирует, ди, остановись.
бонни предупреждающе поднимает руки, «николь, не доводи ее, она и так на взводе.»
- ты у меня спрашиваешь, какого хуя? я не буду отвечать, слышишь?
и надуть губы обиженно, это же я жертва, это же мы жертвы, я знаю, что она хочет мне сказать, но не хочу услышать нелепую отговорку о том, что я бесполезна. пустышка я. о том, что я просто не оставляю ей другого выбора. или что я все, что у нее осталось?
хуйня, прекрати, прекрати!

ты вспоминаешь себя, свернувшуюся в неловкий комок, всхлипывающий и дрожащий, мама тянет к тебе механические руки и ты прижимаешься к ней, продолжаешь хныкать, скажи, что любишь меня, прошу тебя, скажи, что любишь меня.
она отвечает, конечно. «разумеется, николь, я люблю тебя.»
и машина была единственным существом, которое когда-либо любило тебя, как иронично, тебе так хотелось. тонну любви и все вкусности мира, ты виляешь хвостом и ползешь на животе.
любите меня, твое извращенное понимание любви тянет тебя на дно, и даже там ты слышишь неизменный звук снизу, прежде, чем провалиться дальше, тебе не жаль.
ты всхлипываешь и ты хохочешь. ебаная притворщица, ты сама не знаешь, с чьим лицом ты проснешься завтра и в каком настроении. лишь бы не просыпаться со своим собственным.
ты не остаешься на завтрак.
не потому что тебе не хочется.
его тебе просто не предлагают. «пошла вон, сука.»
однажды перед уходом ты включила всю воду в доме ублюдка, позатыкав сливные отверстия тряпкой. это было очень смешно.
бонни качает головой «считаешь себя чертовски остроумной, николь? что ты делаешь, подожди.»

ее слова не складываются для тебя в смысл.
но ты смотришь на нее, от дианы пахнет чистотой и водкой, а у тебя до сих пор кровь в волосах и кажется во рту, у тебя до сих пор воспоминание о том, что было платьем, ты разбитая и сломанная, прыгающий заводной зайчик, и ты приподнимаешься на локтях, ты смотришь ей в глаза и ты хохочешь.
- но я же, - заливаешься смехом, ты продолжаешь смеяться даже когда плачешь в три ручья, а потом ты молчишь неделями, от того, что стены не будут тебе отвечать.
и ты доводишь бонни до паники. ты доводишь ее до истерики. она не знает, что думать. то ли она больше не может до тебя достучаться. то ли ты проебала последние остатки мозга и превратилась, наконец, в овощ.
какое облегчение.

- но я же всего лишь.. никогда не отрицала, что больна. что зазорного в том, чтобы не отрицать очевидного? это все вы, вы играли в настоящие жизни, а я сложила лапки, смотри, сложила лапки, МНЕ НЕ СТЫДНО, диана. так хочется быть пушистой, я уста-а-ла быть непристойной…
я склоняю голову, побежденно, не отдергиваю руку, не кричу, что мне больно.
мне чертовски больно, сделай так еще. выкрути сильнее, заставь шипеть.
мне чертовски, чертовски больно, говори так дальше.
- холодно.
отвечаю тихо и поднимаю на нее, наконец, глаза, енотовые, заплаканные, замечательно пустые, такие же уставшие.
и усмехаюсь про себя, согрей меня, ди.
бонни шипит на меня, «перестань, пожалуйста.»
- помолчи, детка, помолчи, пожалуйста. кажется, я в середине чего-то чертовски интересного.

вся твоя жизнь как ебаное «николь, нет. – николь, ДА.»
ведь когда она наклоняется к тебе ближе, бонни не отворачивается машинально, как делала эту сотню раз, смотрит предупреждающе.
папочка, старый маразматик, называл тебя самым большим разочарованием. ей он присвоил номер два. аж целых два. по его непонятной, ебучей шкале полезности.
как тебе такое, папочка?
а после ты забываешь думать об отце вообще, как забывалась сотню раз до этого.
ведь когда она наклоняется к тебе ближе, ты еле заметно отклоняешься, откидываешься на спину, и этот жест мог бы быть истолкован двояко, если бы речь не шла о тебе.
ты всегда приглашение.

я отвечаю тихо, хлопая глазами как законченная идиотка, перед глазами знакомый туман, но я вижу ее все равно, мне бы проморгаться, «тебе бы подумать!» вмешивается бонни, но я пытаюсь корчить из себя невинную куклу, - не понимаю. ничего не понимаю. совсем ничего не понимаю, - склоняю голову, признаю поражение, бросаю на нее взгляд из-под волос,
меня выдает широкая усмешка, бонни в такие моменты всегда срывается на крик «ебаное суицидальное дерьмо, что ты делаешь?!»
напрашиваюсь на то, чтобы кто-то попытался свернуть мне шею.
опять.

ты задыхаешься, на самом деле задыхаешься, ощущение вяжет тебя по рукам и ногам, ты чувствуешь ее взгляд повсюду.
бонни замирает, «ты что же, боишься ее?»
нет, ты всегда боялась неправильных вещей. мертвецов, которые не могут тебя обидеть. темноты и пододеяльного монстра.
ты не боялась ублюдков, которые зажимали тебя в подворотнях, не боялась сдохнуть, ужравшись паленкой до такой степени, что тебя никто бы не откачал. не боялась множества других вещей.
нет, ты не боишься ее, хотя, возможно, стоило бы.
тебя это волнует, так чертовски, беспощадно волнует, что она скажет, если заметит, что ты дрожишь?
- покажи.

но вот мое сердце колотится как бешеное в очередной чертов раз.
бонни хмурится, «не делай этого, слышишь? не делай того, о чем мы все пожалеем. я уже жалею, если честно.»
о, ну пусть небо падает, я шепчу, зная, что она будет слышать меня все равно, - детка, я бы в жизни не подумала..
ведь никто из них так и не поверил мне, что я говорю с тобой.
ни один из них.
я проплакала в комнате сутки, а больше не говорила им ни слова правды.

диана сильнее, диана красивее, диана взяла бы силой, если бы захотела, ты смотришь ей в глаза – не можешь сфокусироваться, не можешь сосредоточиться, но присутствуешь здесь, до сих пор присутствуешь, присутствуешь все равно.
ты опускаешь палец ей на губы, тупо рассматриваешь собственную до сих пор перепачканную кровью руку, облупившийся черный лак, такая чистая диана, до сих пор пахнет чистотой и водкой.
мне нужен весь яд, что у тебя есть. весь, что найдется. иначе я выхожу искать сама.
- знаешь, ди, – вздыхаешь, склоняешь голову еле заметно, - почему ты мне всегда нравилась больше?
ты издаешь смешок, тихий, в сторону, больше похожий на всхлип, по тебе никогда не скажешь, все твои томные вздохи, жеманные растянутые гласные, все это, - ты ведь совсем не брезглива, правда?

ты не боишься ее совершенно.
но дышишь сбито, часто, смотришь на нее,
замираешь в ожидании продолжения.
бессовестно.

pulling that fox hide heavy around her like a flag?
let me look at her.

[nick]Nicole Hargreeves[/nick][status]antiparadise[/status][icon]http://s8.uploads.ru/Cmf3W.png[/icon][sign]my body leans toward loss[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]николь харгривз, 21[/char][lz]no. i’m sad, too. it tends to chase me, in arcs and spirals, sometimes sadness wears my face. today it wears hers and laughs, guttural, slow, hysteric — dizzy, dizzy.⠀[/lz]

+1

5

tongue-fucked your open wounds

диана чистая, поскольку грязь непозволительна: трет себя мочалкой в душе до ссадин на коже, ножом выковыривает из-под ногтей полоски засохшей крови. любое пятнышко гнили подвергает тщательной обработке сначала спиртом, потом хлоркой; в крайних случаях, если цветение пробралось глубоко, вырезает наживую, чтобы прижечь потом паяльником или сигаретой. привычка к стерильности ее истрепала, как казенную простыню, заставила пожелтеть и пойти неаккуратной бахромой по краям. диана продолжает, впрочем: выискивает следы разложения в зеркале каждое утро, отлавливает и категоризирует непозволительные мысли. заливает керосином, чиркает спичкой. слабость не позволена, как и любые сожаления, как и привязанность: все, что может сдержать или замедлить. пропустишь один раз - не заметишь, как сама превратишься в склизкое месиво, пойдешь тошнотно-сладким запахом. а из этого состояния уже не вернуться: диана помнит прекрасно.
это во-первых.

идея здесь заключается в том, чтобы избавиться как можно тщательнее от остатков собственной человечности, неправильной, постыдной. отправить заикающуюся и неловкую двенадцатилетнюю девочку туда, где ей и место: в яму шесть футов глубиной, вытоптанной, присыпанной пеплом, трава не расти и отвернись, прохожий. чудовища не испытывают стыда или потребности в ласке, только кристально чистую, бешеную ярость. можно выжимать из вен и разливать по бутылкам, распечатать небольшие этикетки с обозначением пробы. диане не жалко и не страшно: бешенства в ней хватит на несколько жизней.
чудовища не выслуживаются и не подставляют брюхо. а любовь - это самое грязное и гнилое, что вообще может пролезть тебе в душу.

с учетом сказанного выше,
николь состоит из переломов и порезов, отцветающих синяков и игольных точек на кровеносных сосудах. от нее несет любовью, пусть больной, пусть невыраженной: диана разбирается прекрасно. любовь четвертой забивается в дыхательные отверстия, плещется внутри забродившей массой. проливается с неба бензиновым дождем, и диана тянет руку: потрогать, диана тянет руку: задушить.
я не человек, но и ты не человек тоже.
николь - кукла, сломанная в нескольких местах, николь игрушка для рук того, кто сегодня окажется более (менее) везучим. николь, больная уличная бродяжка, повод для ярости всегда концентрированной, повод для желания или ревности: в качестве лица, мысленно подставляемого на мишени, уже давно вытеснила номер первую (диана позволила этому случиться). у номер первой, впрочем, и нет четко определенного лица: насколько дианы это касается, у первой нет и имени тоже, личности или чувств, номера социальной страховки, меньше чем человек, даже меньше, чем они двое. ненависть к ней никогда не была личной, не на самом деле, (невозможно ненавидеть то, чего не существует, дорогая сестрица, ебаная выскочка, услужливая собачонка: реджинальд выпил ее до последней капли, не оставив после себя ничего).
диана, конечно, умела сопротивляться лучше, за что и получила бирку со вторым номером (а может, в очередной раз бессовестно путает причину со следствием).

несложная мысленная арифметика. николь, разумеется, ненавидеть проще: вот она прямо перед глазами, голая и дрожащая, операция на открытом сердце. сдвинешься чуть вперед - и проткнешь зубами тонкую кожицу, рот заполнится перезревшей мякотью, а по подбородку потечет сладковатый сок. кто дал тебе право, черт, кто разрешил быть такой отвратительно живой, - диана сильнее перехватывает запястье, ближе наклоняется, считает проступающие перед глазами точки.
успокоиться. ей не мешало бы успокоиться.
- прикидываешься дурой, да? - усмешка полосует лицо: зубы у дианы белые и очень острые. - продолжай.
наклоняется к ее уху.
- не думала, что в какой-то момент доиграешься? что тогда будешь делать, детка, м?
от человеческого запаха, - присохшая кровь, ваниль, немытые волосы, - свербит в носу, а живот тянет вниз свинцовым шаром. паршиво. диана рассматривает ее сверху вниз: механическая игрушка с проржавевшими шестеренками. перехватывает за ледяные пальцы.
- уже лучше, - мурлычет в ухо удовлетворенно.
николь, - вот же она, прямо перед глазами, - распускается как бодлеровский цветок, болезненная, гнилая, смазанные руны жертвы выписаны чужой кровью. приглашает. диане голову ведет кругом, дыхание застревает между зубами: у виска стучит невидимый метроном. завалиться сильнее и прижать к кровати весом, задрать снова истрепанную и грязную юбку. хочется обладать полностью, чтобы никто больше не трогал: самой доламывать и самой приводить в порядок. пойдем со мной, я покажу тебе мир: николь ненавидима, потому что ее присутствие все нужнее, потому что день без нее пересидеть - все равно что без сигарет или анальгетиков. как будто распространяет вокруг себя свою заразу, крошечные зерна зависимости, слабости, гнили, и диана уже инфицирована.
уже попалась.
- ты даже тут холодная, - выдыхает диана зло в чужое ухо, с треском дергает вниз трусы, запуская внутрь жадные пальцы.

боль в этих широтах - всего лишь разменная валюта, способ коммуницировать, не раскрывая рта. диана заламывает, выкручивает, пережимает в руках тонкие косточки, бьет и кусает: не насытиться и не взять достаточно. прижимает николь к кровати (сиреневое платье, забытое и грязное, валяется на полу), жестко вколачивает пальцы туда, где сестренка податливее всего. и дальше: перевернись, дальше: хочу на тебя посмотреть, протертые в кровь локти, на коленях синяки от холодного бетона. я оставлю на тебе больше, говорит диана, выйдешь отсюда меченой, - наматывает на кулак рыжие волосы, выдыхает хрипло (в спальне настолько жарко, что запотели все окна). где-то среди этого теряется ощущение времени, лежит на полу среди кучи отброшенной одежды: диана закуривает, николь уводит у нее сигарету. получает по рукам, после этого - снова в кровать вжата; на простыне останется пропалина размером с монету, ну и черт с ней.

потом вымывает засохшую кровь у николь из волос: четвертая шипит, как брошенная в воду кошка, громко матерится и вертится в руках скользким ужом. в итоге падает на колени прямо в душе и поднимает голову, - пачкает бедра дианы в грязной пене (казалось бы, пальцы слабые, но вцепляются намертво). в подвале бойлерной нет окон, поэтому нет рассвета, и если отвернуть к стенке все часы и все экраны телефонов, - диана смотрит в потолок, перебирает волосы николь почти нежно, - можно притвориться, что сегодняшняя ночь не закончится никогда. даже (особенно) в кровати она предпочитает молчать: пересчитывает мысленно оставленные за ночь синяки. травмы и порезы. диана оценивает степень тяжести и делает прогнозы: что пройдет быстро, а что загноится. что из этого вообще никогда не заживет.
солнечный свет достанет нас рано или поздно. даже здесь.
николь засыпает у нее на руках, полностью голая, свернувшись клубком.

appreciate your concern
i'll always stink and burn

[nick]diana hargreeves[/nick][status]devil like me[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/68532.png[/icon][sign]what's that coming over the hill
is it a monster
[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]диана харгривз, 21[/char][lz]i am in control, i am in control, but you can't tell a soul, you can't tell a soul. YOU HAVE TO PROMISE ME you won't tell a soul. and this is how it goes. this is how it goes: you're never gonna let me sleep.[/lz]

Отредактировано Kishibe Rohan (2019-04-10 23:20:24)

+1

6

tell her on my honor

мерцающе.
мир в очередной раз подергивается для тебя замечательными огоньками, как же ты мечтаешь о фонариках на рождественской елке и останавливаешься, прижавшись носом к витринам магазинов, мама если и наряжала елку, то играть рядом с ней позволялось..
какая к чертям елка, николь, никто не поставит для тебя елку, и подарков не будет.
какая нахуй елка, ты любишь все, что блестит и мерцает, но твоя елка не мерцает, твоя елка горит.
а ты все никак не поймешь разницу.
вот дура.
голос бонни, мягкий, почти нежный, какой-то невыразимо грустный, льется тебе в уши.
«ну зачем ты так?»

в чем разница между тем и этим?
между этим и тем?
между ребятами, которые казались очень милыми, но оказались козлами и дианой?
между тем, о чем она молчит и что она говорит?
ну. в том, что сейчас, о, сейчас.. ты точно знаешь, что будет.
и ты усмехаешься. приглашающе и бессовестно.
нет, бонни задает тебе неправильный вопрос, ты не боишься ее вовсе.
может быть и стоило бы.

дальше было вот что, ты отчетливо помнишь и одновременно тебе кажется, что не помнишь вовсе, но она набрасывается на тебя как голодный пес на кость, и ты хохочешь, и ты стонешь, и ты плачешь. звуки твои – что у гулящей кошки, и ты не притворяешься, черт возьми, ты не притворяешься и вот в этот момент ты почти пугаешься, когда ты ее просишь, когда глаза у тебя на мокром месте, когда шея и губы искусаны в кровь, ты раздвигаешь для нее ноги шире и ты все равно просишь еще.
сделай мне, пожалуйста, больно.
тебе становится страшно, когда ты чувствуешь, насколько ты открыта, неважно, насколько ты громкая и неважно, насколько ты жадная, гораздо страшнее то, что она может увидеть.
вот тогда тебе становится страшно.
одна беда. одна беда, что для тебя желание всегда шло рука об руку со страхом.
и ты благодаришь за это папочку, а потом мысленно кричишь, пошел прочь из нашей постели, старый ублюдок.
и осекаешься, прикусив язык, вздрагиваешь, принимая в себя ее пальцы, глаза закатываются, ты бормочешь бессвязно, жадно, господи, ди, ди, как же хорошо.
и забываешь обо всем на свете, все, что тобою прожито.
какая к черту разница.
бонни в итоге отводит глаза, конечно.
и ты не шепчешь «прости, прости, прости меня, детка.»
не станешь. не в этот раз.

и я сворачиваюсь рядом с ней в уютный клубок, эта беззащитность мнима, конечно. это спокойствие.
но чего я не говорю ей – чего я никогда не говорю вслух.
так это того, что я благодарна ей.
за то, что вообще могу уснуть.

утро начинается с суматохи, там, где ты – всегда суматоха, бонни косится на тебя, качает головой, закусывает губу и хочет что-то сказать, но ты не слушаешь, или она не решается.
на диану ты избегаешь смотреть, знаешь, чем это грозит. захочешь вернуться, снова свернуться в удобный комок, прижаться к теплому, тебе всегда так тошнотворно хочется тепла, ты готова вымаливать его на коленях, исследуя самые злачные уголки города с чьим-то членом во рту, только дайте тепла, хоть немного, хоть крошечку. и здесь оно, единолично принадлежащее тебе этим утром – утро же? – заставляет тебя бежать в страхе, съеживаться, чуть не плакать. все равно заберут.
ты особенно четко понимаешь, что бонни не хочет с тобой ругаться, хуже, хочет пожалеть. а это больше, чем ты можешь пережить и первое, что ты делаешь – находишь вчерашнюю бутылку водки, диана обрабатывает ей раны, ты тоже, делаешь несколько жадных глотков, помня о том, что все волшебные таблетки и даже последний косяк – все было у тебя отобрано, только ты не помнишь, кем именно.
ты не морщишься.
ты почему-то хочешь разрыдаться, а потому глупо хихикаешь себе под нос.

тебе кажется очень хорошей идеей попытаться отмыть кровавые пятна от платья, у тебя нихера не получается, даже его отжать, потому ты неловко натягиваешь сиреневую мокрую тряпку прямо на голое тело и думаешь, что слава богу на улице не зима, бонни, наконец, подает голос, «николь, но это ведь не все эти люди. это диана. наша диана. неужели, ты также собираешься?.. подожди. подумай?»
и ты внутренне сжимаешься. я не хочу. Я НЕ ХОЧУ ДУМАТЬ. НЕ ХОЧУ. ПЕРЕСТАНЬТЕ.

когда ты идешь на выход, в своем линялом платье, в одолженной у дианы толстовке, без спроса, конечно, не замерзнуть к чертям собачьим, какая глупость, ты видишь, что глаза у нее открыты, ты замираешь, смотришь на нее, и глаза у тебя огромные, ты сглатываешь.
«доброе утро, ди» - это не то, что ты хочешь сказать.
ты делаешь несколько бессмысленных пассов руками, рисуешь в воздухе правильный круг, ты не решаешься открыть рот.

отчего же?
когда я начинаю говорить, голос у меня как всегда хриплый, и сладкий, невыразимо сладкий, я смотрю ей в глаза и мне дурно, мне физически плохо от того, как она красива.
чего мне хочется – вернуться к тому же моменту, на котором мы остановились, встать для нее на колени снова, хочу, чтобы она наматывала волосы на кулак и называла сестренкой, называла деткой, чтобы ткнула лицом в подушки и мне это понравилось, мне это чертовски понравилось.
когда мне удается открыть, наконец, рот, извлечь звук, получается неизменно сладко, я прикрываю глаза, - я понимаю, кажется.

- тебе хотелось, чтобы это была ты. все эти вещи – это была ты, - смотрю на нее из-под полуприкрытых век, осознание, это осознание, озвучивание этих вещей вслух, все это, приносит мне колоссальное удовольствие, качаюсь в этом ощущении, не испортить ни мокрому платью, ни тому, что диана мне не врет – я ухожу меченой, это болит, это чертовски сильно болит, но это также чертовски приятно.
- нет, ди, первая бы никогда до такого не додумалась. определенно.

ты глупо смеешься, себе под нос, успеваешь нарисовать себе вечные глаза енота, от кого ты прячешься, от кого ты все время прячешься.
бонни, она здесь, по левую руку от тебя, бонни здесь, ты чувствуешь ее присутствие кожей.
- скажешь, я снова все делаю неправильно, детка? будешь права.
ты прикрываешь глаза на секунду, тебя дергает и трясет, ты не можешь устоять на месте, покачиваешься еле заметно, ты смотришь на диану снова, диана – красивая, от дианы пахло чистотой. ключевое. от дианы пахнет тобой, пахнет так сильно, что это кажется невыносимым, невообразимым совершенно, ты не можешь уложить это в голове, но тебе отчаянно хочется.

ты выпрямляешься снова, облизываешься, твой взгляд – плывущий, мутный, ты всматриваешься в нее, ты не знаешь, утро ли уже, или слишком рано, слишком поздно, неважно, - я верну толстовку.
ты никогда ничего не возвращаешь.
это все про тебя знают.
неважно, что именно ты взяла. оно навсегда с тобой.

ты только себя раздариваешь глупо и щедро, взамен всегда берешь больше.
но от тебя. от тебя осталось сплошное мерцающее ничего.
бонни бы сказала, что это не так.
но, нет, нет, детка. ты всегда была о нас слишком хорошего мнения.
может, потому тебя здесь больше нет, почему?
но ты смотришь на диану, проглатываешь слюну, и ты думаешь, что ты – хреново животное.
но она ведь тоже.

i will set the wedding dress on fire

[nick]Nicole Hargreeves[/nick][status]antiparadise[/status][icon]http://s8.uploads.ru/Cmf3W.png[/icon][sign]my body leans toward loss[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]николь харгривз, 21[/char][lz]no. i’m sad, too. it tends to chase me, in arcs and spirals, sometimes sadness wears my face. today it wears hers and laughs, guttural, slow, hysteric — dizzy, dizzy.⠀[/lz]

Отредактировано Ren Kiryu (2019-04-10 22:15:34)

+1

7

holes riddled in your head
little bit of lead

на том месте, где у людей обычно болит, - у дианы гулкая, сыроватая пустота. в своей оболочке из ярости (кокон или броня - вопрос исключительно терминологии), она постоянно горит, рассыпается искрами, воняет пластиком или керосином, но в самом центре, где обычно мягкая сердцевина, - ядро холодное, твердое, как камешек, вытащенный из реки. сюрприз для каждого, кто попробует запустить слишком глубоко пальцы, вот только николь перед ней, и диана наблюдает за ней в клаустрофобном электрическом свете, смотрит исподтишка, как будто спугнуть боится. редко попадается на глаза и еще реже идет в руки к людям: тянуться за ней приходится самостоятельно. диана не шевелится и не открывает рта (николь похожа на открытую рану, выглядит слишком честной, слишком маленькой, больной).
все, кто пытался прикоснуться к диане, обжигались, отдергивали руку испуганно и обиженно, это всегда один и тот же взгляд, болезненное осознание, они все думали, что с ними будет по-другому. но николь руки не тянет (они и так в ожогах по локоть: диане видно даже отсюда). николь пытается отстирать в холодной воде пятна крови, сама, отвернувшись к кровати спиной: худые лопатки вот-вот раскроются крыльями. диана изучает ее со стороны, как добычу, - николь-наркоманка, николь-шлюха, разносчица отвратительного, смертельного вируса, который диана уже подцепила (задолго до вчера, задолго до того, как первый раз прижала ее к кровати или перехватила со злобой за тощее запястье).
я знаю, что именно с тобой пойду ко дну
из них всех
почему я не против?

думать получается куда паршивее теперь. в то же время поразительно, насколько четче (диана просыпается от холода, ощущения пустой кровати: отсутствия рядом беззащитного, лишенного кожи тела).

николь хочется защищать - это не новость. смириться можно было уже давно, скрипнув для приличия зубами или злобно, до хруста ввинчивая окурок ботинком в тротуар. в конце концов, говорить об этом было не обязательно: на том и держались. диана появлялась, вытаскивала четвертую за шиворот, как паршивого котенка, исчезала снова (присматривать за четвертой было не так сложно - одни и те же, в сущности, места, вещества и люди). мыслей же о том, что хотелось с ней сделать помимо, стоило, по-хорошему, избегать, и далеко не из-за условной запретности (смешно) или вероятности получить отказ (николь позволила бы кому угодно сделать с собой что угодно, это диана знала прекрасно). но именно таким образом ситуация сохраняла какое-то подобие равновесия, и именно оно (предсказуемо) полетело к чертям в первую очередь. диана вздыхает: врать себе не хочется. хочется курить.

николь встречает ее перепуганным взглядом, выпачканым в черной подводке. губы ободранные, в сахарных следах подсохших ранок: открывает рот и начинает говорить. диана морщится почти непроизвольно: четвертая не неправа, но умудрилась многое упустить (кроме того, в самой каденции фразы, в подборе реплики и тона, есть что-то грубое, мерзкое: скребет наждачкой по ушам, как будто в похмелье).
- я хотела, чтобы ты не сдохла. - говорит диана спокойно. отодвигается в сторону, освобождая место на кровати, тянет на себя угол одеяла. - сядь, пожалуйста.
платье у николь мокрое, в бурых разводах, капает водой на пол и липнет к узким бедрам. куда на улицу в таком, там же холодно, - диана прикусывает себе язык, чтобы не сорвалось, смотрит на сестру спокойно, не делая резких движений, будто пытается прикормить уличную кошку. толстовку она не отдаст, да и черт с ней: номер два не знает насчет остальных, но сама прощает николь долги с какой-то равнодушной щедростью, может быть, потому, что с самой-то взять особо нечего. ничего действительно ценного николь у нее не заберет (отбросит за ненадобностью), а толстовку можно купить и вторую. другое дело, что толку от нее поверх мокрого платья все равно будет ноль.
- можешь снять, - диана удерживает взгляд совершенно невозмутимо (и не скажешь, что), обводит рукой комнату, - тут же есть, куда повесить.

дождаться, пока николь подойдет, оденется и сядет (прикусить язык на очередном не уходи - диана убеждает себя мысленно, что это всего лишь здравый смысл), отодвинуться в сторону осторожно, бережно как-то, и укрыть четвертую краем одеяла; только после этого подняться самой. диана косится через плечо, чтобы убедиться, что четвертая не исчезнет, с нее ведь станется, - выскользнуть через окно или незаметно переместиться к двери, верится сейчас даже в то, что николь может раствориться в воздухе, если другие пути отступления ей перекрыть. натягивает на себя майку, небрежно и через спину, закуривает и запускает в сторону кровати собственной пачкой: лови, мол. собирает в хвост спутанные волосы (обрезать бы уже к чертям), только после этого поворачивается.
николь сидит там же, где ее оставили: не отклеивает от дианы мутноватого взгляда, цветет вчерашним синяками. стряхивает пепел прямо на простыню.
- еду здесь приготовить негде, - диана держит тон ровным, непринужденным (не принуждающим к вопросам). держит ситуацию под контролем. - если хочешь, можем заказать.

обсуждать произошедшее ночью, - глупо, неуместно, не имеет смысла. весь ущерб уже принесен, точка невозврата пройдена. так? диане легко, как от последних трех шагов по эшафоту (если николь не нарушит молчания, так продолжится и дальше). знает, что николь уйдет в любом случае, рано или поздно, - оставаться ей здесь незачем, - но знает точно так же, что она окажется здесь снова, снова будет кровоточить на бетонный пол и стонать под ее пальцами. с этого момента они вместе в закрытом цикле (не только диана), с этого момента.. николь убежит, если попытаться удержать ее слишком близко. вернется обратно, если оттолкнуть.
диана думает о том, идет ли сейчас на улице дождь. тушит окурок о стену. продолжает держать дистанцию.
на какой-то момент, - окурок крошится под давлением, оставляет после себя черную полосу, - диане становится интересно, нет, нужно знать, какие сны николь сегодня видела, - удалось ли ей поспать вообще, - плакала ли она из-под закрытых век в этот раз, - диана выдыхает и дергается, встряхивает головой.
прекрати.
ты же знаешь, чем это закончится.

сердце колотится в ушах опять: диана не чувствует и не болит, никогда не испытывает привязанностей. напоминает себе, и когда ловит мысль за крайние два слова, чувствует себя почему-то полной дурой. если посмотреть со стороны, звучит действительно по-идиотски: как будто ей до сих пор четырнадцать.
- я закажу еду, - решает вслух и тянется за телефоном, отворачивается, как будто николь может заметить расползающееся чернильное пятно стыда.

ты такой бардак, номер вторая.

shake it all out when i'm gone
i
for you

[nick]diana hargreeves[/nick][status]devil like me[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/68532.png[/icon][sign]what's that coming over the hill
is it a monster
[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]диана харгривз, 21[/char][lz]i am in control, i am in control, but you can't tell a soul, you can't tell a soul. YOU HAVE TO PROMISE ME you won't tell a soul. and this is how it goes. this is how it goes: you're never gonna let me sleep.[/lz]

+1

8

when i’m good & ready

ты смотришь на нее с нарастающим ужасом, нет, подожди, подожди, так ведь просто не бывает, подожди минутку, притормози.
система в твоей голове дает сбой, корчится, ты хватаешь за виски, трешь их остервенело.
бонни сидит тут же, прижавшись к тебе плечом, тебе никто не верит, но вот она, вот она, твоя бонни, всегда здесь, никуда не исчезла – ты больше всего на свете, что бонни исчезнет. ты потеряешь бонни, бесполезная и никчемная, самое большое разочарование твоего отца. и если ты потеряешь бонни, то зачем ты вообще, такая нескладная и неправильная?
бонни подпирает тебя невесомым, нематериальным плечом.
ты переводишь дыхание, прежде, чем открыть рот. ждешь, пока ужас свалится с тебя и он отпускает.
конечно, он отпускает, у него просто нет выбора.

ты врешь, конечно, когда говоришь, что пугаешься только, когда она заговаривает о том, что еду можно заказать, господи, еду. ты нервно хихикаешь.
нет, все начинается гораздо раньше, ты застываешь нелепым перепуганным сусликом уже когда она замечает тебя, ее глаза открыты и диана такая красивая, смотрит на тебя внимательно, видит тебя, а что страшнее, то ощущение такое, будто видит тебя насквозь, это ощущение одновременно пугает тебя до усрачки и волнует примерно в той же степени.
в самом деле. как же иначе. ты ведь так еще не пробовала.
я хотела, чтобы ты не сдохла.
говорит диана, констатирует факты, для нее это, видимо, писаная истина.

я щурюсь, зрения подводит меня, ощущение в пространстве подводит меня, я шепчу две вещи сразу, я кричу две вещи сразу.
у меня два голоса, оба они принадлежат мне, оба звучат одновременно, мне хочется зажать уши, что происходит.
- а меня ты не думала спросить? хочу ли я «не сдохнуть»?
о, диана и не думала, конечно. диана хочет, чтобы я не сдохла. я понятия не имею, зачем диане это нужно. наша супервумэн спасет вас даже без вашего ведома, без вашего желания, вы проснетесь спасенными, с ножом у горла, вроде только попробуй опять..
и я качаю головой, моя сестра смотрит все еще будто внутрь, что она там хочет найти, внутри меня ничего нет, внутри меня никого нет. (очень надеюсь, что даже включая паразитов. и глупо хихикаю себе под нос.)
зато рядом со мной есть бонни. и вот ее-то она не видит.
как же так получается, ди?
мой второй голос просыпается одновременно с первым, звучит мягче и этим пугает себя, пугает меня, тревожит даже бонни, она поворачивается и пытается всмотреться мне в лицо.
что ты делаешь?
я не знаю, детка, я не знаю.
- почему ты не хотела?
время задавать вопросы и время отвечать на них.
очень жаль, что эти времена так часто, так мучительно часто не совпадают.

самое страшное, что ты слушаешь, действительно слушаешься, поднимаешься как-то невозмутимо, замороженно даже, начинаешь стаскивать с себя вещи, даже где-то умудряешься развесить платье, только после этого прячешься в недавно обретенный тобой домик-раковину из толстовки, тебе нравится, какая она на ощупь и нравится, как она пахнет, ты прикрываешь глаза, когда трешься щекой о рукав, обнюхиваешь его, не удерживаешься от урчания, бонни шипит негромко «николь, ты не одна ведь.»
а ты знаешь, что если бы сбежала сейчас, то точно также сидела бы, терлась щекой о мягкую ткань – она тебе нравится безумно, обнюхивала ее, пахнет дианой, это хорошо, и урчала, как большая кошка.
чтобы разрыдаться, когда толстовка окончательно пропитается водой, не оставив ничего из приятных воспоминаний, утратив всю мягкость, оставив только твою собственную грязь.
так всегда происходит. и со всеми.
но толстовки жалко особенно.

ты чувствуешь бережно наброшенный край одеяла, и замираешь. в очередной раз замираешь пораженная.
теперь уже тебе хочется протянуть к ней руки, подожди, посиди со мной еще немного.
но ты одергиваешь себя и с силой лупишь по рукам.
шипишь от боли.
в очередной раз забываешься.

- тебе.. – ты пытаешься мучительно, отчаянно, и не слишком успешно, сложить мысль в слова, у тебя ничего не получается, - тебе не обязательно. я могу просто.. – дергаешь головой в сторону двери, господи, да почему же так сложно. трахаться тебе не в пример проще, чем разговаривать, можно отмотать обратно к плану а, пожалуйста.
такие как ты, не остаются на завтрак, исчезают вообще задолго до того, как вас кто-то может увидеть с утра.
таких, как ты не накрывают одеялом, а ты уже с утра слишком далеко от этого мира, чтобы сколько-то заметить или обидеться на то, что тебя выталкивают на лестничную клетку, больно вывернув локоть.
вот так это происходит.
только не так, как сегодня.

и все бы, конечно, было ничего, даже замечательно, хотя забота и участие пугают тебя, волнуют тебя, заставляют отползать куда-то в сторону и оттуда взволнованно сверкать глазами.
но только.
- посмотри на меня, - ты сначала просишь, потом уже просто звенишь, - посмотри на меня, диана! ди, пожалуйста, посмотри на меня!

я мотаю головой так, что волосы падают мне на лицо, сдуваю их, путаюсь, смотрю на нее неотрывно, жадно, испепеляюще, - к чему все это, к чему забота, к чему участие, если тебе стыдно, тебе неловко даже на меня взглянуть?
справедливости ради, стоит сказать, что мне это видится разнообразием, в этом доме на меня смотрели, о, еще как смотрели. каждый считал своим долгом сделать посильный вклад в «презрительные и пренебрежительные, а также иногда печальные и брезгливые взгляды, которыми мы награждаем четвертую. как там эта мисс мира, еще переставляет ножки?»
и лучше бы ты сдохла, чем была такой, как они. ты бы и сдохла, если бы попыталась. никогда не тянула роль высокую такую. не справлялась.
диана тоже не такая. кто из нас вообще получился таким, как нас задумывали.

ты не дожидаешься, пока она обернется, подтягиваешь к себе ноги, смотришь на нее, смотришь, прожигаешь спину взглядом, тебя ведет и тебя заносит, но тебе так важно, тебе так нужно, ну пожалуйста, кто-нибудь.
бонни не поднимается, сидит как влитая, жалея, кажется обо всем своей жизни и больше всего, что застряла тут с тобой и тебе не хочется видеть чье-то еще сожаление.
ты слишком трезва для такого утра, слишком трезва для этих разговоров, слишком трезва для дианы.
для нахождения в собственно теле, оно на тебя неуловимо давит, не может вместить, ты будто сейчас взорвешься и испачкаешь стены.

- ди, - голос вздрагивает, трескается, подводит тебя, ты фокусируешь на ней взгляд, не хочешь этого делать, быть в фокусе для тебя мучительно, - что ты делаешь?
и голос почти смягчается.
вот в такие моменты тебе страшно по-настоящему.

or she can bury me in it.

[nick]Nicole Hargreeves[/nick][status]antiparadise[/status][icon]http://s8.uploads.ru/Cmf3W.png[/icon][sign]my body leans toward loss[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]николь харгривз, 21[/char][lz]no. i’m sad, too. it tends to chase me, in arcs and spirals, sometimes sadness wears my face. today it wears hers and laughs, guttural, slow, hysteric — dizzy, dizzy.⠀[/lz]

+2

9

protecting this, protecting that

диана грязная, потому что на деле уже давно пошла трещинами: каждую ночь просыпается в холодном поту (рука нелепо тычется в простыни, выискивая спрятанный под подушкой глок), рефреном-скороговоркой прокручивает в голове список надвигающихся катастроф. диана всегда готова бежать и всегда готова защищаться, а если на остальное времени не остается, то кому какое дело? и, конечно, - по колено в городской копоти, в крике каждой жертвы, взрывах и землетрясениях, тифозных фантазиях насильников. сколько не отмывай, а ниже отметка не спустится, но стараться надо все равно (а то затянет по самую макушку, забьется в уши и перекроет к чертям дыхательные пути). внезапное, невысказанное горе дарит диане паранойю, бонни остается стоять во внутреннем дворе, превращенная в бронзу. пятую, со временем, перестанут ждать домой тоже: диана останется где-то в промежутке между двумя, не способная ни пережить, ни предотвратить ни одно из них. по кусочку срезать ткани, пораженные чувством вины.
а четвертой она, разумеется, не верит: дурацкие утешения николь ей не нужны.

грязная, и поэтому трет себя мочалкой, прижигает спиртом открытые порезы (виновна, виновна, виновна): не делать их самостоятельно - тоже сродни обещанию, но с тех, что получаются сами собой, спроса нет. гниль селится в них на второй или третий час, обычно, и с этого момента диана оказывает им повышенное внимание. отодрать с мясом повязку, пережечь, заклеить, - от заражения не избавиться, если оно сочится изнутри.
при такой экономике, конечно, будешь цепляться всеми силами за любую возможность сохранить равновесие: хлипкая конструкция держится на соплях, как свеженькие, картонные дома в гентрифицированных районах. диана думает о городе, потому что это ее успокаивает, набирает номер ресторана по памяти, не взглянув на экран, пойманный в диктофон бодрый голос по кругу объявляет сегодняшние специальные предложения. диана даже трубку не подносит к уху: так и продолжает сжимать почти на расстоянии вытянутой. рукоять ножа. хозяйка диктофонного голоса может быть, к примеру, давно уже мертва, или за два штата отсюда, или прикована наручниками к батарее какого-нибудь подвала: объявление про том ям с добавлением кокосового молока - ее крошечный кусочек бессмертия. от пятой остался портрет, от шестой - бронзовая статуя (диана не оставит после себя ничего, но попробуйте сначала от нее избавиться).

на николь смотреть больно всего лишь по ряду причин: диана делает вдох и медленный выдох, встречает все тот же взгляд, искусанный подводкой и бессонной ночью. четвертая - сплошное злобное "почему?", и не обвинять же, конечно, ее в том, что у нее есть вопросы. с другой стороны, диана отвечать уже устала, с третьей - никогда особо не умела говорить. заявляет, что видит мертвое, но почему-то никогда не замечала этой гнили. диана, впрочем, порядком истрепала запасы пресловутой злости: каждый, в конце концов, справляется как может, а николь выгребла поболее остальных. диана выдает смешок, - боль, как и все остальное в этой семье, уже давно превратилась в соревнование (может быть, их стоило бы перенумеровать по этому признаку).
- мне нужны особые причины не хотеть, чтобы ты сдохла? - отвечает невпопад и побежденно, вопросом на вопрос. ресторанная леди отключается с линии тихо и незаметно. - николь, я-то, конечно, скажу. но, может быть, ты все-таки послушаешь?

диана подцепляет со стола все ту же бутылку водки, усаживается обратно на край кровати, - помятая, заспанная и уязвимая. даже если и замечает перемену в уровне жидкости, то ничего не говорит, только отдирает с плеча повязку, да дергается еле заметно от боли. портреты и статуи - это все хуйня. что на самом деле остается после людей, так это сквозные дыры. рана уже начала подцветать: от запаха диана морщится, плещет спиртом не глядя и стискивает зубы. зашить бы, да пока нельзя тоже, - диана поворачивается на николь, перепуганную и бледную, вцепившуюся в край одеяла.
- знаешь, я себя с того дня одной мыслью утешаю. что не надо завтра на похороны, - голос у второй спокойный, почти ласковый, даже если дыхание сбивается от боли. - что такого в том, что я не хочу на твои?
рассказать бы сейчас о том, насколько хорошо она себе это представляет: узнает, конечно, первой со своей привычкой прослушивать полицейские рации. опознают не сразу, да и вряд ли разберутся, кому позвонить (уж точно молчать о том, сколько раз диана срывалась на сообщения о найденной в канале джейн доу без документов и со спущенными до лодыжек колготками: пальцами намертво в руль да радио погромче, дерьмовый кофе из автомата в участке). а дальше вручат вещи, опустевшие и грязные, сложенные в жалкую кучку, отведут в морг, чтобы снять с лица простыню, выразят соболезнования. только потом звонки, бесконечные и сухие, ждать, пока соберутся и метать ножи в стену, слушать метроном собственного бессилия. прикидывать, кто же из них скажет, что нарвалась сама: мысленно она каждый раз вцепляется в глотку кому-то другому, прямо над телом. реджинальд, конечно, здесь первый кандидат (и насчет него диана меньше всего уверена, что сможет вовремя остановиться).
- слушай, - говорит она вместо этого (слушай, ну послушай же). - я же тебе не рассказываю, как жить. но за это тоже извиняться не буду.
николь все еще сидит напротив - бледная, перепуганная, живая. вчерашний порез пахнет только водкой и спекшейся кровью.

диана перенабирает номер, все еще не глядя, нажимает клавишу и диктует заказ: пытается успокоить нервы. звучит глухо, как будто говорит в картонную коробку, и как-то заученно. не уходи все еще стучит в лобную кость, но так и остается невысказанным, диана откладывает телефон в сторону и смотрит на николь. хочется дотянуться и потрогать, хочется встать и все же перевязать рану, хочется содрать с кровати простыни и бросить их на костер (забраться в машину и ехать, оказаться достаточно далеко, чтобы стать, наконец, чистой).
ничего из этого диана не делает.
- я понятия не имею, что я делаю, - признается она в конце концов. убирает с лица прядь волос: хотела? вот, пожалуйста, смотри. - а ты?
летние утра всегда как-то по-особенному жестоки, когда всю ночь шел дождь. жаль только, что в полицейской академии этому не учат.

а диктофонная женщина наверняка только съехалась с новым бойфрендом и разбирает коробки после переезда.


i throw the evidence into a trunk
and drop it in my seat

[nick]diana hargreeves[/nick][status]devil like me[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/68532.png[/icon][sign]what's that coming over the hill
is it a monster
[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]диана харгривз, 21[/char][lz]i am in control, i am in control, but you can't tell a soul, you can't tell a soul. YOU HAVE TO PROMISE ME you won't tell a soul. and this is how it goes. this is how it goes: you're never gonna let me sleep.[/lz]

+1

10

look at her.

мальчик долго кричал «волки!», мальчик кричал «волки!» так долго, что когда волки пришли на самом деле – мальчик остался с ними наедине. кто-то говорит, что мальчик стал волчонком тоже, и что он не людей дозваться пытался, все это время. а волков.
но большинство, конечно, сходится на том, что мальчика все же съели.
девочка очень долго кричала «мертвые!!», какое-то время ей, кажется, даже верили.
но это длилось недолго.
для чего девочка кричит «мертвые!» на самом деле?
для чего я это делаю? ну, черт знает. на самом деле.
но иногда я пытаюсь поймать призрачные ладони бонни в руки, уткнуться в них лицом и вымаливать прощения, прости, прости, что не могу заставить их поверить, ведь ты, ты-то здесь, а они все.. а они. но ты же здесь, бо, пожалуйста, скажи, что ты здесь, детка, прошу тебя.
иногда я пытаюсь поймать ускользающего призрака, а она заключает меня в призрачные ладони.
«ну куда, куда я от тебя денусь, как я тебя оставлю.»
и когда я отвечаю, мой шепот лихорадочен, истеричен. не оставляй меня.

и ты пожимаешь плечами, мотаешь головой, волосы падают на лицо, пахнут чистотой, пахнут шампунем, пахнут самой дианой, ты не помнишь, когда это происходит, отвлекаешься как всегда на детали более жгущие, но это.. о, это. заставляет тебя застыть, твои глаза огромны.
ты закрываешь глаза, на секунду, сморгнуть слезы, ничем себя не выдать, да что же это такое, господи.
пахнет чистотой и волосы мягкие, и тебе хочется бодать кого-то теплым лбом и улыбаться, и ты застываешь испуганно, глазами ищешь бутылку, ты слишком, безутешно трезва для всего этого.
не то, чтобы тебе обычно не хотелось прижаться к горячему боку.

ты могла бы ей рассказать, что даже если диана не будет в порядке, а диана не в порядке, слепой и глухой поймет, что диана не в порядке, она бы все равно для тебя была бы..
тебе не нужно быть супервумэн, чтобы казаться мне такой.
хочешь сказать.
но молчишь.
утыкаешься взглядом в колени.

- разве это не так работает? разве не учили нас заслуживать, чтобы ну.. – пожимаешь плечами, тряпичная кукла, сползаешь обратно на кровать, ты устала, ты чертовски устала, ты испугана, ты примерно в той же мере испугана, ты понятия не имеешь, что именно тебе сказать, что именно тебе сделать, ты добавляешь сдавленным шепотом, - ну знаешь, типа.. пятая заслужила, чтобы ее помнили. бонни.. – ты поворачиваешь голову, заключаешь бонни в фокус глаз, бонни умерла, напоминаешь тебе, бонни видишь только ты, но говорить о ее смерти для тебя до сих пор кажется чем-то неправильным, чем-то возмутительным, - в общем. я-то. я-то.. все только ждут, что я сдохну, это всего лишь ожидаемо, - ты глупо хихикаешь, пожимаешь плечами, тебе это так блядски смешно, что хочется упасть на спину и разразиться диким хохотом, - в общем. ты прости, что я спросила, я просто.. правда не ожидала услышать от тебя такое.

самое страшное, что вертится у меня на языке и жалит, жалит в самый кончик, разгневанная оса, и я отвечаю негромко, еле слышно.
поднимаю голову, пытаюсь заглянуть ей в глаза, чуть хвостом не виляю, как нелепо, как глупо, как абсурдно, я с рук жрать готова за эту случайную нежность, на коленях ползать, - спасибо, ди.
вилять хвостом.
или бежать, бежать, бежать.
мне кажется, что еще секунда и меня разорвет.

ты возишься неловко, твои движения хаотичны и ты снова рассматриваешь свои коленки, складывать внятную мысль – сложно. говорить о том, что ты чувствуешь и как ты чувствуешь – еще сложнее, ты даешь ей последний, самый последний шанс тебя оттолкнуть, - ди, что ты вцепилась, - сглатываешь негромко, - что ты вцепилась в этот телефон, - киваешь на место рядом с собой, натягиваешь на себя одеяло еще сильнее, завернуться и спрятаться, - посиди со мной.
тебе хочется тупо захихикать, в очередной раз, ты сдерживаешься не без труда или не сдерживаешься, так и не понимаешь, перестаешь понимать что-либо.
ты ждешь ее, пальцы у тебя дрожат, протянутые все еще, ты только возьми, пожалуйста.
на самом деле, на самом деле, самый последний.
не гладь эту уличную кошку. она блохастая.
не давай ей имя.
не прикармливай ее.
не согревай.
не чеши между ушек.
слышишь меня, слышишь, диана?
не надо.
она привяжется.
она привяжется.
а что страшнее, что привяжешься ты.
что будет с этой зверушкой завтра?
ну черт знает.
ты закрываешь глаза руками на секунду, трешь остервенело, тянешь себя за волосы, волосы пахнут шампунем, толстовкой пахнет дианой, ты пахнешь дианой, что ты делаешь, ну что ты делаешь.

ты дожидаешься своего взгляда, диана смотрит на тебя и на секунду ты застываешь, облизываешься нервно, все та же помойная кошка, обнимаешь себя одной рукой.
и смотришь на нее.
не мигая. не отрываясь. и не отворачиваясь.

мне требуется двадцать секунд. в закрытом. в ограниченном пространстве. в ее пространстве. голос тихий, голос дрожит, голос не слушается, я всегда по звучанию то ли в истерике, то ли в слезах, то ли на седьмом небе, - я понятия не имею, что я делаю. но от меня никто и не ждет обратного, правда? - я продолжаю смотреть на нее и жду, пока оттолкнет. жду.
боюсь, что в этот раз оно будет больнее.
но это ничего, это правильно.

ты склоняешь голову, состоишь из сплошных костей и отцовского разочарования, щуришь на нее енотовые, подведенные, уже размазанные глаза, твой шепот нежен, мягок практически, ты себя едва ли узнаешь, это не ты звучишь, это кто-то другой, ты натягиваешь одеяло на плечи, тебе холодно даже в толстовке, хотя ты кутаешься в нее, все еще незаметно, неосознанно, пахнет дианой и от этого хорошо, от этого безопасно, ты выдаешь невнятный жест, тянешься к ней все еще, ты шепчешь, ты нежная, ты мягкая, оттолкни меня, диана, оттолкни меня.
бонни поворачивает голову, пытается заглянуть тебе в лицо, ты в детстве всегда хотела одного – чтобы тебя целовали на ночь в лоб перед сном.
тебя запирали в склепе.
сдохнуть можно, как смешно.
все так боятся, что ты сдохнешь. когда бонни и диана стали всеми?
все, кто у тебя есть. всем, кому до тебя есть дело??
с ума сойти.
с чего они взяли, что тебя не вернут назад уже через час после того, как ты сдохнешь. ты же, сука, невыносимая.

- ди, мне кажется, это какой-то особо мощный приход. или мне это снится. или я все-таки сдохла, сама того не заметив, и ты здесь, а это типа рай или какая-то вальгалла, и они думают, что я так успокоюсь. ну.. я вообще не понимаю, что происходит? мне страшно. но хорошо. но от этого еще страшнее, понимаешь?
глаза у тебя огромные и ты сейчас совсем маленькая, номер четыре.
ты ненавидела, когда тебя звали не по имени.

tell me that girl is not a song of burning.

[nick]Nicole Hargreeves[/nick][status]antiparadise[/status][icon]http://s8.uploads.ru/Cmf3W.png[/icon][sign]my body leans toward loss[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]николь харгривз, 21[/char][lz]no. i’m sad, too. it tends to chase me, in arcs and spirals, sometimes sadness wears my face. today it wears hers and laughs, guttural, slow, hysteric — dizzy, dizzy.⠀[/lz]

+1

11

my place is a mess and you can't stay

щелчок замка или пальцев, хруст, поворот — диана предпочитает звуки короткие, определенные, предпочитает знать направление (если его нет, можно для себя придумать), условную точку «б» выбирает в районах пустых и хорошо знакомых. иллюзия контроля развалится, если дернуть за ниточку, где-то рядом распадется на косточки и номер вторая. в мае умерла знакомая, бывшая однокурсница: диану на похороны не позвали, узнала через месяц, когда пыталась ей дозвониться, попросить по старой дружбе пробить отпечатки. получилось неловко — диана положила трубку, отодвинула от себя чужое горе, как ядовитую змею или кастрюлю прокисшего супа, спрятала в карман непроизнесенную просьбу. до бонни харгривз смерти не было, а потом она поселилась везде — в коридорах особняка и городских улицах, путалась в телефонных проводах, немигающии глазами смотрела из новостных сводок (до бонни харгривз люди не умирали, а потом начали резко и много — было страшно, диана так не договаривалась). николь прятала смерть у себя в комнате, забиралась под одеяло и перешептывалась с ней секретами (диана слышала через стену), смерть обнимала ее черными лапами, на ночь целовала в лоб. диана закрывала уши руками — не говори о ней, не говори, не трогай, она ведь и тебя заберет тоже; реджинальд зато послушал — взял николь за руку и увел из дома, через неделю вернул сломанной.

ДИАНА НИКОГО НЕ СПАСЕТ, и николь тоже исчезнет рано или поздно, закончится как пачка сигарет, превратится в лицо на картонке с молоком (вы меня видели? нет, правда, вы меня видели?), город проглотит ее, хрустнет на зубах тонкими косточками, сомнет в ладони опустевшую картонку. не уходи, диана повторяет у себя в голове, не сегодня, не завтра, никогда, не прячься от меня в эту темноту, крутит на языке фразу и в руках бесполезный телефон. в ожидании курьера можно убраться: диана складывает одежду, расставляет вещи по местам, приводит в порядок свое смехотворное подобие дома (жизни), николь наблюдает за ней с кровати, натягивает одеяло на грудь. я сейчас, говорит диана, сейчас к тебе сяду, в голове прикидывает, как это будет выглядеть: прямая, бесполезная, неловкая. если попытается николь обнять, наверняка задушит — руки ни на что другое не способны, диана не умеет, диану не научили. ненавидеть, ломать, разбирать по винтикам — это все гораздо безопаснее (николь заматывается в простыни, диане хочется плакать или ударить стену). забивается в угол, смотрит оттуда волком или побитой псиной, боится — диана переставляет предметы, разливает хлорку, в сотый раз отдирает с раны повязку. сейчас, подожди еще немного. сейчас.

фонарь, ну тот, который на улице, сломан — то ли контакты отходят, то ли провода перебитые, но лампа в любом случае трепыхается и моргает, как будто вот-вот сдохнет. по ночам диана курит в припадочном свете (на улице дышится лучше) и обозревает мысленно свою империю грязи — нихуя не почищено и не выправлено, нихуя не останется, кроме забытого в ящике полицейского значка да пары ноющих на погоду (чужих) переломов. хлипкое и уродливое сооружение из гнилых досок, ржавых гвоздей, разочарования родительского и собственного, вспышек бесконтрольной агрессии: окурок диана яростно ввинчивает в тротуар, горечью сплевывает на грязный асфальт. николь хочется защитить и пригреть, успокоить, починить — диане бы научиться в своих руках хоть что-то удерживать, не раздавливая и не ломая. хочется сказать, мол, это нихуя хорошо не закончится, ты же знаешь (это уже неправильно, небезопасно, мерзко) — диана рассматривает оставленные на сестре синяки и хочет отпечатать парочку таких же на собственной шее. я здесь ни черта уже не спасу и на место не поставлю, моя задача — доламывать и рушить. поливать хорошенько керосином и зажигать спичку. не оборачиваться на взрыв.
хочется сказать: беги, хочется сказать: останься. ни на первое, ни на второе язык не поворачивается.

— помнишь, что ли, еще все, чему нас учили? — смешок получается мягким и совершенно беззлобным, диана все же падает на кровать (перечеркивает жирной линией еще один пункт в списке вещей, которые делать не стоило), тянет руку навстречу. — хуйня это все. старый пидор этого не заслужил, знаешь? — закончится это плохо, нужно только решить, кто сломается первым: диана со вздохом падает назад, трет переносицу, думать о дерьме не хочется. хочется простого, понятного, теплого — жаль, блять, конечно, что не выдали под это ни деталей, ни инструкции по сборке.
— трахаться нам не стоило, конечно, — замечает куда-то в потолок, дежурные наблюдения, очевидные истины. — но что уж теперь поделаешь.
тянет николь на себя за край простыни: иди, мол, сюда. нежностью в очередной раз сдавливает горло: хочется то ли извиняться, пока голос не сядет, то ли доломать окончательно. николь, заевший механизм, одноглазая кукла с выдранными волосами, шкатулка с секретом — диана перебирает мысленно варианты и определения, но так и не находит подходящего. объяснить это, наверное, и не получится — удивительно, у дианы-то и плохо со словами. смеется уже куда-то николь в волосы, прижимает к себе и головой качает — это не рай, детка, это нихуя не рай. даже не рядом.

по ночам можно курить, ненавидеть себя, выплескивать тщательно сконденсированную ярость исключительно на неподходящие цели — утро, конечно, материя радикально другая. диана прячет глаза и прячет под повязкой вскрытые раны — вот-вот зазвонит телефон с номера ресторана и в дверь постучится кто-то еще отвратительно живой. что теперь будет? прости меня, но я не знаю — слишком много больного и неизлечимого, несовместимых частей, насилия взаимного или одностороннего, которое не оттереть и не сцарапать ножом. думать и предполагать можно сколько угодно: диана, в конце концов, всего лишь цепляется за николь крепче (оказывается, это совсем не сложно, оказывается, она делала это уже тысячу раз — прошлые просто были чуть менее физическими).
— это не страшно, — говорит диана в конце концов. — значит, будем потеряны обе, — и вот в этом как раз ничего нового нет.
(а падать, разумеется, можно бесконечно.)

but i'll bring you over anyway
i'll bring you over
anyway

[nick]diana hargreeves[/nick][status]devil like me[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/68532.png[/icon][sign]what's that coming over the hill
is it a monster
[/sign][fandom]the umbrella academy[/fandom][char]диана харгривз, 21[/char][lz]i am in control, i am in control, but you can't tell a soul, you can't tell a soul. YOU HAVE TO PROMISE ME you won't tell a soul. and this is how it goes. this is how it goes: you're never gonna let me sleep.[/lz]

+3


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » wave of mutilation