Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » crash boom bang (killing)


crash boom bang (killing)

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/93203.jpg[/icon]

отвечай за мои царапкиhttp://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/17818.jpg
запрещённые записки // без фантиков ириски // мы играем сегодня жёстко (жёстко, жёстко) // агрессивная игра // смотри на железные ставни // у меня железная хватка // и человеческие органы // а на них – царапки-царапки // человеческие органы // и внутренние органы // государственные органы // и железная хватка.


отвечай за мои царапки; tw: main character death

+9

2

[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/93203.jpg[/icon]
i've never lost it — never fucking had it;
под ногтями каменная крошка — могильная плита давит на кладбищенскую землю, на грудь, на голову; пальцы в грязи, носок ботинка измазан чем-то зелёным; ненависть пухнет в черепе (точно опухоль) (точно злокачественная), ненависть давит на виски, вымещает грузным телом все мысли; мысли извиваются, как черви, выгибаются, переливаются на солнце, как спинки жуков, грызут ресницы, выедают глазные яблоки; тело умирает. кэрол, блять, знает, что у карлы всего 72 часа, и карла разгадала её сраный ребус всего за 10, и подыхала все 10 часов, 10 часов, 10 часов непрерывного умирания, хочется и умереть, и воскреснуть, и сдохнуть, и родиться, и обнулиться, и дойти до точки невозврата,
кэрол выдирает из груди карлы камень, а лучше бы сердце (прекрати так думать) (просто иди) — карла стоит у могилы матери (как ей повезло — уже сдохла), пинает носком ботинка надгробие, но оно не поддаётся, а знаете, что поддаётся? тело поддаётся разложению
(поддалась — разлагайся) откуда на могиле свежие цветы? очень любезно, кэрол (сдохни) камень лежит на ладони, удобно, хорошо, проглоти, засунь себе в прямую кишку, упади грудью на столб металлического забора, заткни образовавшуюся дыру камнем, сотри его в порошок и пусти по ноздре (сдохни) карла сжимает камень в ладони, сжимает камень в ладони, удобно, хорошо, сжимает камень, удобно, хорошо, почти не умирает, удобно, хорошо, мы вместеты у меня,
осторожно, спойлер: тело отторгает камень
совсем как с блохом, да?
да (:
(: улыбнись, карла

i just never
не хотела быть мисс марвел, не хотела, блять, не хотела, из карлы попробовали сделать кэрол, и так мунстоун исчезла, а осталась только карла; карла не хочет оставаться, карла хочет вернуть то, что было, а не сидеть с собой наедине, и когда тело принимает камень, всё ломается: ступни проваливаются в землю, ладони проходят сквозь надгробие; карла кричит и на секунду теряет материальную форму, проваливается ещё глубже, но ничего, это же нормально, наверное, нужно просто немного подождать, несколько минут — и всё вернётся в норму, и даже мисс марвел притворяться больше не придётся, убьём кэрол — и вообще больше никакой мисс марвел не будет, и каждую следующую можно будет убить, потому что главное чудо — это смерть; ещё несколько минут, и всё будет в порядке —
(карла разламывает надгробие)
вот так хорошо.

fucking
карла возвращается в башню мстителей и снимает постер (кажется, будто с него смотрит кэрол дэнверс); как это вообще произошло, как это могло произойти, карла её, блять, убила (кажется, будто вместо этого сама умерла). ненависть забивает лёгкие, катается по пищеводу (кажется, будто это камень), тошнота кусает за щёки. карла держит в руках стакан, секунда — и он проваливается сквозь ладонь, и карла снова не чувствует рук (несколько минут — и всё в порядке). к вечеру эта хуйня закончится, и карла выйдет на ужин, чтобы желать хэнд сдохнуть ещё интенсивнее, но на то, чтобы удержать вилку, будет уходить ещё больше сил. норман, кажется, выпустил лестера, и зря, блять, выпустил: улыбка карлы лопается на губах, когда она подносит бокал поближе ко рту (как же сложно) УЛЫБНИСЬ лестер, кажется, не смотрит
ну ничего
РАНО ВЫПУСТИЛИ
— быстро ты, — говорит ему карла перед тем, как выйти в уборную, чтобы выблевать — это вообще что такое? похоже на щебень — ужин.
(: успела улыбнуться (интересно, лестер злится?)

had it
дни слипаются и воняют, как протухшее тряпье; о неудаче с дэнверс карла никому не рассказывает. если сжать ножку бокала, руки перестанут дрожать; если сжать пальцы, то бокал даже не выпадет; если сжать зубы, тошнота останется во рту. мышцы болят так, будто нужно напрягать сразу все (или что, камень выйдет вместе с желчью?). мы вместе; моё; только моё. норман что-то подозревает (может быть), лестер почему-то улыбается (он вроде всегда улыбался); дни слипаются, как липкие тела (карла честно пытается отвлечься на секс, но даже на озборна смотреть приятнее, чем трахаться). когда он вызывает её к себе, становится почти что спокойно — раньше бы вздохнула протяжно, серьёзно? мне нужно что-то делать? — а сейчас лучше так. карла проходит не в дверь его кабинета, а сквозь неё —
У МЕНЯ ВСЁ В ПОРЯДКЕ (смотрите как умею)
— африка вредна для кожи, озборн.
(ты уверен, что нам нужен меченый?)

but i have it — i can feel it
ни чуда, ни смерти: в африке фрэнка касла не оказалось (надо же, он не долбоёб, чтобы туда снова переться); на зубах скрипит песок, солнце гуляет по небу где-то повыше ладони, карла щурится, скалится, старается не смотреть вверх:
— если окажется, что карателя убил дакен, я его убью.
осторожно, спойлер: так и оказалось,
— серьёзно, мы прилетели в африку и даже не на курорт. не уверена, что у этой земли вообще есть название.
касл не мог засветиться в эмиратах?
— хотя тебе-то что, всё лучше тюрьмы, да, лестер?
интересно, с таким слоем санскрина она успеет загореть или нет?

+9

3

улыбнусь тебе и скажу: «привет»,
у меня в руке шипованный кастет

Норман входит в спальню Лестера с целой, мать ее, армией – как неприятно: у Карлы в этот день как раз начался отпуск (отпуск, ха-ха), и она свинтила из башни Мстителей удочки: снова пропускает все самое интересное. У солдат крупнокалиберные пушки в руках и со зданий напротив окон комнаты разлеглось с винтовками еще где-то двадцать снайперов. Норман говорит: «давай без глупостей, Хоукай», но почти уверен, что, если до пальбы дело дойдет, то Лестер, скорее всего, перебьет как минимум половину не самых хуевых кадров, прежде, чем сдохнуть. Да и что сдохнет в итоге – тоже не факт. Всем здесь было бы лучше, если бы Меченый предпочел пальбе разговор: «мы ведь цивилизованные люди, верно?».
Ну конечно, Оззи. Руки вытянуты вперед. На запястьях щелкают наручники. «Сам дойду», маршрут до тюремной камеры уже наизусть задрочен, Лестер бы туда хоть каждый, блять, день ходил.
Снова на ногах цепи, снова не почесать нормально сдавленные лодыжки. Ну и ебаная же ты, Карла, паскуда. Удобно получилось, да?

он оставит имя на твоей щеке
(я всегда бью в ответ, мои шрамы - амулет)

Еду ему приносят только на третий или четвертый день (честно говоря, в одиночках никогда не чувствуешь хода времени). Жидкая пища – полный отстой, но все еще лучше, чем голодовка; манная каша кончается меньше чем за минуту («есть еще?» - «посмотрим на твое поведение»). Норман садится напротив него и долго смотрит скучающим взглядом. Лестер начинает петь и подсказывает ему, что от скуки иногда помогают танцы, но Озборн, разумеется, предложения не оценил. Когда он был Гоблином, было круче.
- Где запись?
- Не знаю. Спроси у Карлы.
(Кстати, где она? 70/30, что Лестер тут из-за нее; 70/30, что она сейчас судорожно заклеивает свою жопу и пытается найти выход из могилы, которую сама себе же и вырыла)
- Если бы я хотел провести время за бесполезными разговорами, поверь, я бы спросил Карлу.
Меченый смеется. Интересно, как долго нужно давить, чтобы из него полез Гоблин?
- Сделка. Запись в обмен на твои развязанные руки. Костюм Меченого по выходным и высотки Адской Кухни. До трех трупов в неделю, не считая необходимых жертв.
Если бы у них с Карлой на самом деле была запись, думает Лестер, он бы здесь не сидел. Смешно понимать: они хотели наебать Нормана, но по сути – просто услужили ему. Записи у них нет – запись погорела, и в отчетности об убийстве Мелиссы – чистая, блять, просто кристально чистая правда: записи больше не существует. Забавно, но вполне логично, что Норман в это не верит; Карле, например, в это тоже верить не особо хотелось.
Это был план Карлы, только Карла в цепях не сидит. Меченый пытается предсказать в собственной голове какими духами она обольет себя сегодняшним вечером. Он на нее решает не злиться, обиды – для тех, кто умеет доверять ближним.
- Не хочу тебя расстраивать, любимый, план замечательный, но ты совершенно забыл о деталях…
- Ах, Карла…
Озборн улыбается одной из тех улыбок, от которых Меченый был без ума.
- Твое новое задание.
Папка с бумагами ложится ему на колени, щелкают затворы на наручниках. Лестер потирает запястья и открывает папку. Фотка цели крепится к титульной странице скрепкой. У него есть выбор: отправить скрепку в глаз Озборну или прочитать то, что написано. Норман продолжает болтать, Лестер щурится —
- Ты ведь уже бывал в Африке, верно?
- В Никарагуа.
- Я так и сказал.
и выбирает второе: Карла на фотке выглядит лучше, чем в жизни.

нет никакой морали —
так и скажешь своей маме

Лестер спрашивает, как у нее дела, словно бы ничего не случилось. Расцарапанные запястья не прекращают чесаться, но он не подает виду: смотрит на Карлу почти с любовью, думает, завали она его на стол сейчас – он бы, может, сделал все нормально, а не как тогда. Лестер знает, что с ней произошло, пока он сидел на цепи – Норман предоставил ему все данные, которые смог собрать – и оттого вранье Карлы даже умиляет. Она такая трогательная, ему кажется. Такая беззащитная. Нелепая. В ее раздутом пустом эго гуляет ветер и свистит на выходе из пробоин. Крем на ее шее едва различимо пахнет розами; для духов, наверное, еще не время – ближе к вечеру Лестер ждет что-нибудь терпкое. Что-нибудь, что скрывало бы вскрытые слабости и раздрай в голове,
но запах тошноты все равно проскальзывает, стоит ему встретить ее прямо на выходе из женской уборной:
«что ты здесь делаешь?» - «тебя ищу».
Они оба улыбаются. Хмуриться запрещено контрактами.

У него от Карлы сводит зубы. Дрожь по телу возникает непроизвольно всякий раз, стоит ему вспомнить задание – сколько ему еще ждать? Время в полете – больше двенадцати, блять, часов; на этот раз никакого шампанского и уж точно – никаких гранатометов, только всратые стрелы и закленные рты жопы.
Карла нервничает - скрыть особо не получается. Лестер улыбается ей каждый раз, когда она делает глоток воды из своего стакана. Получает улыбку в ответ. Славно.
- Знаешь, одно время я был одержим Каслом. Занятный парень. Хочешь, расскажу?
Кондиционер перестает работать в середине пути – надо будет обязательно рассказать об этом Норману, когда он решит снова пиздеть про свои превосходные технологии (лучшие в мире) (лучше, чем у Старка).

там, где ты теряешь, я нахожу;

У них с Карлой задания в Африке разные; убить Френка Касла – задание и вовсе для Дакена (Лестер даже завидует). Карла прилетела сюда умереть, Хоукай – потерять в невероятно сложном бою против эболы (да вообще похуй против чего, придумать причину потери Мстителя – работа Озборна) свою любимую доблестную соратницу. Прилететь в Африку и даже не на курорт – забавно. Но, в самом деле, что Лестеру до курортов…
- Выглядишь ты неважно, дорогая. Не споткнись.
Духотень тут просто невероятная. Самолет без кондиционера кажется уже не таким уж ужасным местом, правда, милая? По подсчетам Лестера она должна свалиться в любую минуту с параличом, но все еще держится (ебаные мета-люди, сколько же с ними возни).
- Поставил бы на то, что ты беременна, если бы не знал, что последние силы ты сейчас прикладываешь на то, чтобы стоять на ногах, по другой причине.
Вода в самолете была для Карлы, наверное, так себе, но кто бы принес другую?
Улыбнись, милая.
Камень ведет себя странно, но еще страннее – дерьмо, которое Лестер ей подмешал.
- Кстати, забыл сказать. Дакен убил Касла шесть часов назад.

не моя игра - но я вожу.

[icon]http://sg.uploads.ru/cqPbl.png[/icon]

+9

4

[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/93203.jpg[/icon]moted by blood, unable to notice ourselvesреальность ласково расслаивается, подставляет материнское горло под измученные ладони; ладони спускаются чуть ниже, занимают удобную горловую выемку, нежно сжимаются. было не так, конечно: карла придушила мать подушкой, смерть, выходит, опосредованная — руками карла её не трогала, хотя снится ей честное соприкосновение кожи и кожи. ближе, искреннее, живее; сердцебиение можно и услышать, и почувствовать, и в агонизирующую жилку хочется впиться зубами, чтобы и иссушить, и выпить. пожар карла запомнила красивее и пышнее, чем он был на самом деле; снопы искр, запах горелой плоти, белоснежное зверство — стёкла лопаются, огонь пожирает воздух, белеет и пунцовеет, карла стоит рядом, облокотившись о почтовый ящик, разбирает почту матери, бросает конверты поближе к дому, иногда из интереса пробирается внутрь. тело всё так же лежит в кровати. сквозь карлу проваливается балка.
она представляет: обожжённые ресницы, отсутствие физического адреса, пепел вместо разложения, закрытый гроб, травяная роса, небо в глазури, разорванная вуаль. траур — это искусство.
у них нет общих фотографий — больше нет. спустя время лицо матери почернеет, и его сложно будет представить закрыв глаза; сейчас вместо него карла видит подушку — дешёвую и примятую тяжестью головы, такой душить тяжело и не очень приятно. от таких подушек волосы к утру жирнеют, настроение портится, метаболизм замедляется, сны приходят корявые и бедные на цвета. сколько подработок ни возьми — получишь эту хуёвую подушку, да? смерть матери — одолжение всему миру. она больше не сможет смотреть, думает карла.
экстаз заполняет тело. огонь продолжает клацать зубами; в его пасть бы засунуть руки и смотреть, как кожа покрывается волдырями (не успеет), слезает лоскутами (не сможет), обнажает кости (не выйдет). дым застилает стеклянные глаза, зрачок расширяется и заполняет небо; в это место карла возвращается только во сне, всегда по-разному и всегда в копоти, поутру даже душ принимать не хочется.
крийский камень выжигает в груди дыру, карла задыхается: она хотела оказаться на пепелище, а не подселить огонь в своё тело; реальность податливо расслаивается, уступая стыду, ненависти, тоске. карла теряет очертания, а эмоции непроницаемы — вгрызаются в неё и выворачивают наизнанку; она чувствует себя так, будто костей не стало, и что-то ещё исчезло, и внутренние органы разом свалились вниз, и стало тяжело, тяжелее, чем когда-либо, а когда приходит сон, карла словно проваливается сквозь кровать, но ей снова кажется, и ладони кажется проваливаются сквозь горло, и ступни кажется чернеют, и зрачки кажется выползают из глазных яблок, и матери кажется нет в могиле, и стоит она кажется у изголовья, и кажется не осуждает, и ненависть набухает в груди, прижимается к позвоночнику, и карла переворачивается на бок, и ненависть камнем перекатывается к рёбрам, и это кажется стыд, и карла почти готова скулить, выкопать могилу, поджечь себя, нью-йорк, америку, что угодно, лишь бы это закончилось.

в самолёте она смотрит на лестера и думает о том, что ему бы это понравилось.

unable to stop and unwilling to learnесли закрыть рот, мысли не вытекут. карла сжимает зубы, пытается сместить фокус внимания на что угодно, кроме немеющего языка или раскалённого воздуха, посмотреть на хоть что-нибудь и это что-нибудь наконец увидеть. ей это почти удалось на брифинге, ужине и том, что следовало за ним (что было потом, она помнит плохо); она помнит, что улыбку хотелось срезать со своего лица и влепить лестеру, и он послушно пришёл к ней во сне, сжимая нож, положил голову ей на колени и молчал, пока она не спросила:
ты когда-нибудь убивал свою мать, лестер?
в самолёте карла пытается вспомнить, что он ответил (образ удивительно чёткий — настолько чётко она не видит его даже сейчас), но после этого ей приснился пожар, и запах горелого мяса вытеснил все слова.

сколько чужих смертей ходило рядом — они соприкасались иногда, но никогда не были так близко; карла чувствует смерть и снова пожар и снова нехватку воздуха, глупо раскрывает рот и снова закрывает, иначе мысли смешаются со слюной и выдадут её с потрохами, а потроха хотелось бы приберечь для огня, и лестера карла, конечно, любит, но с пожаром он не сравнится, наверное (ещё несколько часов в этой непроницаемой духоте, и карла будет согласна на всё).

все слова меченого сквозь жар пробиваются с трудом; карла начинает сомневаться, не отвечала ли раньше невпопад, но новая мысль вытесняет предыдущую, а потом они набирают такую скорость, что различить их невозможно. осознание проваливается куда-то в голову, в место мягкое и глухое:
— что ты сделал?

сложно идентифицировать вред — какой от нормана, какой от лестера, какой от кэрол и её ебучей помощи; смеётся то ли меченый, то ли гоблин (а вот дэнверс не смеётся и не злорадствует, потому её сейчас, пожалуй, рядом нет). вдохнуть полной грудью не получается, зато по пищеводу поднимается подозрение и ужас, это же что-то в воде да это же озборн и лестер и они оба и вода

дакен убил касла шесть часов назад на шутку уже не похоже; тело наливается свинцом или тяжестью или ненавистью, дышать становится всё тяжелее:
— лестер, какого хуя,
тело вообще не должно быть тяжёлым, и карла пытается мысленно нащупать крийский камень, но он не отзывается, а воздух уплотняется (не слушается ни команд, ни просьб),

карла падает на колени и смотрит куда-то вниз — падение жёсткое, гравитация не подчиняется. всё, что должно проходить насквозь, не задевая, не беспокоя, упирается в ладонь (надо же, пару часов назад не получалось сжать стакан воды).
всё проходит, а это нет.

+6

5

we've only just met and i think you ought to know:
i'm a murderer

Сколько бы Норман отдал, чтобы увидеть, как Карла падает на колени?
Озборн постоянно говорит о том, что ему важен только конечный результат, но Лестер-то знает, что поперек его горла, прямо там, где застревают горсть психотропных и бизнес-ланчи, костью засела жажда чужих факапов. Цена смерти (о жизни в текущем контексте говорить как-то странно) Карлы, в общем и целом, не то, чтобы очень большая – когда речь заходит об убийствах, главное знать, с кем договариваться. У Меченого до сих пор проходит дрожь по телу от воспоминаний того, как он душил жену Часового – он смотрит на свои ладони, иногда сжимает в них что-то, по размерам напоминающее ее глотку, и начинает чаще дышать. Цена смерти для каждого разная: если задуматься, жена Часового улетела с молотка намного дешевле, чем Карла…
Норман – кусок дерьма, но, когда дело доходит до бизнеса… он точно знает, как и кому платить.

Подхватывать Карлу под руки все равно что ловить падающего из окна: суставы не вылетают из костей от ускорения, помноженного на массу тела, конечно, но ощущения почему-то выходят схожими.

- Тише-тише, милая.

Подхватывать Карлу под руки и прижимать к себе все равно что обнимать жену, которая тебя ненавидит, врываясь к ней пьяным в дом посреди ночи. Криков и топота босых детских ног по деревянным лестницам со второго этажа к первому не следует, но, если очень постараться, можно услышать все, что угодно.

- Вот так… все в порядке, дорогая, ты у меня просто умница.

Укладывать ее на траву, подложив ей под голову свою свернутую в рулон куртку и ложиться рядом – все равно, что выйти с семьей на пикник за полчаса до того, как ее расстреляют наемники. Лестер смотрит на Карлу и с губ ее убирает прядь прилипших волос, он в глаза ей заглядывает и оставить ее подыхать здесь одну не может.

Он вспоминает, что недавно она убила свою же мать. Вспоминает ухмылку на ее лице в момент, когда она злорадствует об этом и на ухо ему рассказывает еще одну интересную историю. Он кладет голову ей на грудь, слышит часто-часто стучащее сердце, он думает, что это, вообще-то, первое его убийство, от которого он получает настолько своеобразные чувства. Пальцы у Карлы ледяные и онемевшие, сжать их в своих ладонях и улыбаться, улыбаться – и знать, что она его прикосновений не чувствует.

the rules are all wrong, every perversion is justified

Убивал ли ты когда-нибудь своих родителей, Лестер? – вопрос, который она никогда не задала бы ему вот так просто, но который читался в каждом слове той-самой-истории. Ситуация кажется такой смешной, что в нее даже почти не верится. Перелет в Африку и обратно по деньгам вышел куда дороже бутылки с отравленной минералкой; знай Норман, что яд подействует, столько телодвижений бы не совершил. У Меченого жужжит коммуникатор, и он, разумеется, думает, что, наверное, мог бы просто сбежать, но рисковать почему-то не хочется. Лестер звонок Озборна отклоняет и, разумеется, может представить себе, как тот раздраженно цокает языком. Когда Карла умрет, он не знает, что будет чувствовать наверняка, но точно знает, что по возвращению обратно будет около месяца спать на ее кровати – до тех пор, пока запах ее тела, стирального порошка и духов не сменится на его запах – и тогда, разумеется, можно будет считать, что ее точно не стало.

- Я убивал своего отца дважды.

Лестер так часто представлял себе это, что теперь не понимает, как ему стоит реагировать.

- Впервые он сдох, когда я был ребенком: мой брат попытался его убить, начался пожар, и они, вроде как, сгорели.

Все происходит вразрез любому из представлений, картинка мажется, перед глазами плывет, цвет искажается.

- Потом я узнал, что этот ублюдок выжил. Продумал целую многоходовочку о том, как его снова убить, потому что он, хоть и был неходячим, но находился под охраной – даже вспомнить смешно – федералов. Мне пришлось сжечь его снова вместе со всем тюремным комплексом.

Мысли приходят в хаос мгновенно, раздражение накипает и заставляет нервно перебирать пальцами: что-то идет не так, что-то – во всем этом – напоминает ему о просчетах, о неудачах, но попробуй копнуть, где конкретно зарыта собака – и любая логическая последовательность неизбежно заходит в тупик.

- Никогда особо не верил в это, но, кажется, бог все-таки любит троицу. Я читал в новостях о том, как сгорел дом твоей матери. Ты ведь смотрела на то, как она горит, правда?

Лестер слушает и слушает, как она хрипло дышит; Лестер гладит и гладит ее холодные пальцы. Он так долго мечтал ее прикончить, что теперь почти боится, что у него это и впрямь получилось.

- Мой отец выжил снова. И вернулся, чтобы достать меня, где-то полгода назад… если бы ты, блять, только знала, как я хотел рассказать тебе об этой истории, но она такая бредовая, а я так, сука, ненавижу рассказывать о своем прошлом… но теперь это неважно, правда, милая?

Ты когда-нибудь любил меня, Лестер? – вопрос, который Карла никогда не задала бы ему вот так просто, но который он слышал в каждом стуке ее сердца. Лестер обнимает ее так крепко, как обнимал бы, возможно, свою жену Касл. Лестер утыкается носом ей в шею, как уткнулся бы, возможно, в шею своей избитой матери его брат целую вечность назад.

- В одну из ночей я сорвался. В костюме Хоукая пошел и убил несколько гражданских, думал, что спятил, когда очнулся в лаборатории на операционном столе. Мой отец выжил снова… и когда я вырвался, чтобы убить его… я смотрел на то, как вытекают глаза из его орбит, как кожа на его старом уродливом лице спекается и начинает вонять. Сидел с ним до последнего… не уверен, что хотел бы убивать его снова. Я ведь его все-таки ненавидел.

Он Карлу, разумеется, блять, любил. Думать об этом сейчас – выходит нелепо и больно; и у этой боли, разумеется, было свое послевкусие. Прощаться с Карлой все равно что губу прокусить, а потом медленно сосать из нее свою кровь – все равно что шатать языком больной зуб: неприятно и дрожь по телу, но останавливаться не хочется.

- Но с тобой все не так, милая. Ирония в том, что ты бы тоже меня убила, правда ведь?

Убить Карлу – все равно что наебать самого себя.
Сколько бы Норман отдал за это?

[icon]http://sg.uploads.ru/cqPbl.png[/icon]

Отредактировано Benjamin Poindexter (2019-08-17 00:31:27)

+7

6

this will never end 'cause I want more
more, give me more

[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/93203.jpg[/icon]Карла вновь стоит у кровати, на которой корчится мать, и думает о том, как эффектно поставить точку, воспользовавшись минимумом выразительных средств. Никакое изящное прощание на ум не пришло, потому она закончила всё молча. Лестер многословен — интересно, как долго он крутил эту сцену, подчинилась ли она его фантазии, проговаривает ли Карла положенные ей реплики (на этой мысли она ловит себя на желании его удивить, и желание это смехотворно — Лестер, наверное, видел сотни вариантов предсмертной бравады). Карла не хочет умереть обыденно, ничем не отличившись, а ещё, конечно, не хочет умирать. Она почти проговаривает это вслух, размыкает губы и тут же сжимает их как можно плотнее; станешь моей смертью, а свидетелем слабости не станешь, уёбок.

Объятия словно издевательски нежные: Карла смотрит в огромную пустоту, разворачивающуюся вместо воздуха и неба, солнца и облаков, и не чувствует ни тепла, ни холода, ни чужих прикосновений, и осознание контакта с чужой кожей — догадка, выстроенная на том, что Карла может увидеть, когда чужое лицо попадает в поле зрения; издевательски нежные, думает она, пытаясь отыскать насмешку или неуважение, но ничего из этого не чувствует, и даже ярость отступает в тень, откуда Лестер наверняка ухмыляется, галантно подавая руку.

— Сколько он тебе за это пообещал? — назови цифру побольше, думает Карла, не огорчай меня.
Наверное, было бы лестно, согласись Лестер убить её бесплатно. Из признательности к смерти. Из признательности к Карле.

Ей нравилось думать о том, что Лестера удалось подкупить: дерьмом из её головы, рассказами о чужих самоубийствах, взаимной ненавистью к Норману; ей не хотелось обманываться, будто это было чем-то большим, чем стоящий на пути Озборн и почти что физическая потребность в том, чтобы увидеть, как он в последний раз закрывает глаза. Ей нравилось думать, что она попала в слепое пятно, и из этого пятна она может диктовать чужому мозгу, что видеть; Лестер с радостью убил бы любого, а её не убивал — пусть даже из вынужденности — и об этом Карла думала очень часто, переваривая каждую составляющую восторга снова и снова, наяву и во сне. Ей часто снились эти мгновения перед смертью, пальцы на её шее, пистолет, приставленный ко рту, и лицо Лестера, в последнюю секунду проговаривающее «нет, не могу», и Карла никогда не уточняла, почему не может. Какая разница.

Сколько раз она сама представляла, как его убивает?
Если Лестер прижмётся поближе, то сможет посчитать.

dangling feet from window frame
will I ever ever reach the floor?

MORE - GIVE - ME - MORE

Карле кажется, что в мире сейчас нет ничего, кроме её пустого тела, пару минут назад выдавившего последние капли страха. Сколько было теорий о том, что на преагональные состояния и поджидающую смерть организм реагирует диметилприптаминовой лихорадкой. Эзотерический пиздёж, мистические откровения, бог, стёртый в белый порошок; может быть, и сейчас этот пляж и чужая голова у неё на груди — индуцированное сновидение. Сожми глаза сильнее — и всё растворится в следующей фазе сна. Карла не понимает, как узнать, что происходит на самом деле.

— Скольких людей ты убил?
Она уже задавала Лестеру этот вопрос — он пожал плечами, вернее, вообще ничего не сделал и не ответил, и Карла тогда подумала о том, что это число к нему ближе, чем любой нож, а точность определена вплоть до сотых (отрезал кусок плоти — считай, умертвил на 0,05 процента).

Сколько стоит это убийство. Скольких ты убил. Сколько раз убивал отца. Всё, что возбуждало и представляло собой интерес, превращается в цифры. Если бы Карла могла выблевать своё оскорбление, Лестер бы увидел, что она ничего не ела на ужин. Желчь жжёт горло.

— Ирония в том, что сейчас единственный — и первый — момент, когда у тебя был хоть какой-то шанс.
Ты падальщик, хочет добавить она. Мусор. Гниющая плоть. Трус.
— Часто потом будешь думать о том, насколько ты был слабее?

Умирать не хочется. Застывший ужас можно собирать с её губ вместе со слюной, запекающейся корочкой в обоих уголках рта. Не от твоей руки, думает Карла. Не так. Мы должны были ходить по краю, резать об него ноги, рассказывать о мерзком и давить злость; потом Озборн бы умер, и мы могли бы больше никогда не видеться. Воспоминания об этом никогда бы не протёрлись, сколько ни надевай их на свою голову.

— Я часто раз думала думала о том, как тебя убиваю. Для отравления ты мне слишком нравился.
Я тебе, выходит, не нравлюсь, хочет спросить Карла. Обидно.
Солнце вгрызается в глаза, режет веки, но она всё равно уже практически ничего не видит.

crushed and filled with all I found
underneath and inside.

+7

7

I took her small white hand. She tried to pull away
and said you can't be a living man, you're far too cold.

Он не вслушивается в ее речи, не записывает их под коркой, не акцентирует внимания на интонациях и на том, с каким конкретно придыханием ей приходится выплевывать из глотки свои последние слова. Карла может молчать - главное, чтобы дышала. Потому что Лестер не собирается ее слушать. Он хочет ей рассказать о себе. Он слишком долго ждал такого момента - в любой другой ситуации провернуть подобное было бы просто невозможно, он бы не сумел, не смог, не понял бы, как это сделать. Все эти их истории... не смешите. Эти истории ничто, пустой звук по сравнению с тем, о чем они оба молчали. Например: я убивал своего отца дважды. Например: я сорвался, Карла. Например: я ненавижу рассказывать о своем прошлом (но теперь ты знаешь, ты особенная, ты лучшая - ты практически мертвая, неужели ты не видишь, как много это для меня значит?).

Лестер ее не слушает, но она спрашивает: сколько тебе заплатили?
Сколько тебе заплатили? Скольких ты убил? Сколько времени планировал? Сколько яда подмешал? Сколько ты обо мне думал? Сколько раз себе это представлял? Сколько репетировал монолог? Сколько, сколько, сколько.
Приходится поджать губы, обнимать Карлу крепче и зубы плотнее стискивать,
потому что он не знает, ему не приходило в голову вести этому дерьму счет.

Здесь было главное не просчитаться (поздно), не продешевить (смешно), ведь иначе все становится бесцельным и поверхностным. Он-то, конечно, может считать что ему взбредет в голову, покачать головой и посмеяться, но вот все переводится к числам - и ты растерян, ты начинаешь сомневаться. Норман прекрасно знал, как вести дела, это правда - Лестер никогда не работал ради денег, да и ценностей у него, в общем, если пошкрябать там и тут, может быть, наберется на какое-нибудь убитое жизненное кредо или чего там. Но если о числах. Если вот о циферках, о количестве - то что он с этого, блять, имеет? Лучшего анекдота, в общем-то, было бы сложно придумать. Даже самая захудалая змея, умирая, попытается укусить тебя побольнее - Карла делала ровно то же. Всего пара вопросов, и ему становится хуже некуда. Пара вопросов - и он сбивается с толку.

- Ты же помнишь, что я убиваю не ради выгоды.
Дышишь? Здорово. Дыши. Не смей сдохнуть быстро, я не закончил.
- Но ты обошлась мне дороже денег, милая.

I said you might be right. And your Momma might know best,
but that preacher down in town is just like me under all his "best".

Лестер тратит последнее на невнятные паузы, сказать ничего не может. Тут ведь главное было не продешевить, так? С тем, что он самого себя наебал, уже разобрались, делать нечего, но дальше-то что? Что, сука, дальше?!
Карла лежит такая холодная, онемевшая... Лестер берет ее руку в свою и сжимает сильнее, чем следует: слышится хруст суставов (было бы страшно больно, наверное, чувствуй она что-нибудь в своих же конечностях), но зато с этим хрустом мысли о цифрах вылетают из головы за одно мгновение.

Это все как кончик сечённого волоса: одна линия делится на две-три или даже больше - в итоге все ломаются, скручиваются, отслаиваются. Нужно отрезать такие концы как можно быстрее, иначе есть риск похерить волос вообще. Не то, чтобы Лестеру в принципе о волосах приходилось задумываться, но это все - вся эта ситуация - как сечённый конец: не успел избавиться от него вовремя - проблема усугубилась. Возможно, он думает, дерьма в голове бы не было, если бы он не решил, что прикипеть к Карле - хорошая идея. Может быть, если бы он не пошел с ней тогда убивать Мелиссу, этого ничего тоже бы не случилось. Вариантов развития ситуаций, как сеченых концов, масса - проблема только в том, что каждый из них привел бы к одному результату.

Лестер приподнимается на локте, смотрит на Карлу, утирает подушечкой большого пальца выступившие на ее глазах слезы. Ему не приходилось считать, сколько снов он пересмотрел о том, как она умирает/о том, как он ее убивает, но сейчас это кажется чем-то ненастоящим - и потому пугает. Мысли в его голове меняются со скоростью шквалов, но чувства яснее не становятся - все та же каша из сомнений; забудем про числа - давайте про ценности: в сумме выходило, что в убийстве важно само убийство, даже не процесс, даже не всегда цель, но, если так, то чего ему, блять, бояться? Карла не чувствует ни собственных вывернутых пальцев, ни тела (наверное, даже камень больше не ощущает, кто бы знал), но напоследок бьет куда побольнее - и Лестеру больше нечего рассказать о себе, все слова сыпятся на составные и между собой мешаются. В этом и был подвох?

- Нет. Погоди.

Если да, то, выходит, что он просчитал не все риски, что он недооценил Карлу, ее для него значение.
И тогда, получается, что он не промазал -

- Нет-нет-нет. Ты все знала, так? Я не знал, а ты знала, да?
Лестер трясет ее и в какой-то момент начинает бить ее по щекам, садится на нее сверху: дыши, блять!
- Сука. Мать твою. Ты же не можешь так просто сдохнуть, отвечай!
[indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent][indent]  [indent]  [indent]  он просто проебал рикошет.

[icon]http://sg.uploads.ru/cqPbl.png[/icon]

Отредактировано Benjamin Poindexter (2019-10-23 07:55:55)

+6

8

[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/93203.jpg[/icon]Забывает, о чём думала секунду назад; ненависть выгорает на солнце, превращается в пыль или стеклянную крошку — мысли загустевшие, как отравленная кровь, как полуночная мерзость, проникающая в голову против твоей воли. Слова разбегаются под языком — Карла почти придумала какой-то ответ, но в ту же секунду забыла, о чём говорил Лестер. Страшно? Уже не страшно. Желание жить приходится сочинять с нуля, и это слишком тяжело, а с какого-то момента невыносимо, потому что Карла проваливается в бесконечную темноту, вязкую и душную; похоже на сонный паралич, и, может быть, это Лестер сидит у неё на груди, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть (он тоже превращается в идею, в чужеродное присутствие, и Карла так долго училась не бояться его и насмехаться, как смеются над карикатурой или бумажным тигром, что сейчас по привычке тоже не может).

Тело знобит, но Карла в нём потерялась — слишком большое, слишком нелепое, как распухший труп, выловленный на берегу реки, незнакомое, злое, непонятное, отдельное; руки не отзываются ни болью, ни движением. Речь Лестера превращается в бормотание, а потом — в хруст, и шум проникает в голову, затапливая все звуки; Карла пытается что-то выкашлять, но грудная клетка не подчиняется (теперь действительно клетка), а шум, кажется, подползает к самому сердцу, и Карла даже ждёт того, что сейчас наступит последняя темнота, после которой не будет ничего, и она так устала, что уже не противится,
лишь бы не лежать человеческим обрубком на когда-то горячей земле, лишь бы Лестера не было рядом, а Нормана — там, за кулисами, лишь бы Кэрол уже отъебалась, лишь бы Карлу оставили в покое наконец-то, навсегда,
ничего не просила, никого не трогала, не хотела ни наряжаться клоуном, ни быть героем,
пришли, озлобили, отобрали всё и ушли.

Она не хочет себя жалеть, обиду превращает в злость, весь этот год живёт в «завтра», откладывает месть, спать ложится с пустым желудком, Лестер — почти что единственное «сейчас», ниточка между прошлым и настоящим, забавная говорящая голова, которую можно чем-нибудь кормить, и Карла всегда была настороже, даже если эта голова ничего не говорила, потому что Карла знает, чего стоит молчание и что оно означает, а когда голова разжала челюсти и вцепилась ей в глотку — Карла оказалась не готова (не сейчас).

Никогда не верила в идею смерти, потому что зачем верить в то, что ты когда-то можешь закончиться; верила в неприкасаемость, неуловимость, прозрачность — и сейчас тоже верит, просто не помнит. Карла лежит в несуразно большом теле, теряется в нём, где-то рядом — уже не очень понятно, где — находится Лестер, шум становится всё громче, звуки дребезжат эхом в ушной раковине, солнце слепнет, ярость спит беспробудным сном, жизнь идёт куда-то вперёд, а Карла нет.

+6

9

И все признаки зарождающейся истерики налицо. Лестер некоторое время даже старается не дышать (Карла, впрочем, не дышит тоже), но  в итоге все равно дает слабину: и ругается, и бьет ее по лицу, и ломает ей ребра, пока пытается откачать, делая искусственное дыхание рот в рот, и угрожает ей, что, если она закроет глаза, то он убьет ее, дрянь такую - и это даже смешным вовремя не находится. А потом из груди у нее выпадает камень... и только тогда до него доходит, что с этим все - ну то есть, совсем все, что Карла мертва, а камень отторгает ее тело, и сделать с этим, вероятно, уже ничего нельзя... и тогда становится тошно. Лестер прокусывает до крови губы, скрипит зубами, чувствует, как дрожат руки. Вспоминает, как смотрел на целлофановый пакет, застрявший в ветвях дерева, полгода назад: болтался туда-сюда на ветру, шуршал, а сорваться не мог - он тогда самым смешным образом сравнил с этим пакетом себя самого, разница была только в том, что сам он сорваться не мог с поводка Нормана. Но все, конечно, должно было быть иначе. Убить Карлу у него и впрямь получилось, но внутренняя истерика разъебывает ему внутренности и едва сдерживается - но наружу все-таки не выходит. Так сложилось, что Лестер больше многих знал, что такое самоконтроль, но меньше всех об этом знать, разумеется, хотел в принципе. Потом его переключит, он думает. Все будет как тогда, как в день его первого убийства. Его отпустит. Просто перемкнет, и тогда ему станет похуй. Но вот он ждет, а ничего не происходит - и Карла не начинает дышать, и камень в руке светится как кусок фосфорного говна, заказанного на амазоне по скидке.

Все должно было закончиться по-другому. Карла должна была умереть, а ему должно было это понравиться. Это должно было стать его лучшим убийством, после которого все последующие казались бы ему просто какой-то невнятной хуйней. И он должен был бы сойти с ума в погоне за чем-то похожим по ощущениям, искать себе новые челленджи, а потом, может быть, умереть от гвоздей и осколков в башке, как это было у него с Каслом. Но все иначе, и это похоже на самый большой наеб в истории, после которого не будет никаких погонь и никаких ломок, а будут только травмирующие воспоминания и чувство собственной слабости, отвратительной беззубости. И даже ненависти, наверное, не останется - а она оставалась в нем каждый раз, когда он проигрывал или оказывался в кандалах, и спасала его тоже, в общем, часто она одна.

Но теперь все и правда иначе, так ведь, милая?
И, если так, то что ему остается?

Лестер закрывает ей веки, укладывает ее аккуратнее, целует в лоб. Мысль о том, чтобы использовать самому ее камень, приходит не сразу, но - приходит, и на вкус эта мысль как вата - не оставляет от себя ничего от амбициозности, от сладости предвкушения, сплошное голое осознание: с камнем он наверняка сможет сбежать от Нормана.

Улыбаться приходится грустно, да и блевать тянет сразу же. Приходится на дрожащих ногах отойти куда-нибудь в сторону - и на какое-то время Лестер думает, что от этого камня просто здесь же и сдохнет, и умирать, разумеется, совершенно не хочется, и где-то на глубине сознания что-то такое мелькает, и от этого, какая ирония, не избавиться - ты же, в общем, дорогой, именно это и заслужил. Коммуникатор снова звенит, Норман начинает паниковать: Лестер ведь знает, что, если три раза подряд ему не ответить - он жмет на большую красную кнопку, от которой нужных ему цепных мстителей прошибает током... но с ним все в порядке, не считая забрызганных рвотой штанов и тела, которое ощущается им совершенно иначе, а, значит, нужно просто валить, пока сюда не пришли солдаты с приказом стрелять на поражение. Надо же, получилось.

Конечно, все не так должно было быть. Это странно, но ненависти у него не остается, и даже злиться не получается. Зубы все еще сжимаются сами собой, расшатанная пломба на крайнем из них скоро должна либо лопнуть, либо уже, наконец, просто выпасть.

В один момент ему просто должно стать похуй. Это ведь всегда так работало.
Шахматы, блять, и пакеты. Его же отпустит, верно?

[icon]http://sg.uploads.ru/cqPbl.png[/icon]

Отредактировано Benjamin Poindexter (2019-10-31 02:22:32)

+4


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » crash boom bang (killing)