POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » massage the history


massage the history

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Say despite all the churches with their unlocked doors
and outstretched strangers’ palmskin, I hungered still

http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/44448.png

Desire me ruthless and naked but still in my Sunday dress
you opened the window—we humid and slept open
into dreaming, yes, conduit. Conduit or nothing. Conduit
or bust. Nothing or busted. Hug the breakwater’s edge


magnus, tessa (camille)




RiverLakeBodies.

[nick]Magnus Bane[/nick][char]магнус бейн, ∞[/char][status]human condition[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/15626.png[/icon][lz]i'm so glad to have <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=607">you</a>, and it's getting worse.[/lz]

Отредактировано Magnus Bane (2019-08-16 13:05:55)

+9

2

i see it now; how
we tend to hold pain

горе бессмертного – безлико.
тереза грэй узнает об этом не сразу, только взглянув однажды на свое отражение в зеркале и не найдя там ничего.
лицо пустое, вот глаза, а вот рот, лицо также прекрасно, но черты прорезаны на нем неловко, невпопад, посмертная маска, достойный экспонат в музее восковых фигур. тереза бы сказала лучший.
(а к восковым фигурам не подходит с тех пор, боясь быть узнанной и водруженной обратно на свой постамент.)
горе бессмертного безлико.
горе бессмертного не полыхает, не кричит, не прячется в темных комнатах – тесса едва ли вспомнит уже, как свои потери и свое горе переживают смертные.
но горе бессмертного не имеет лица и не имеет формы, сначала оно ест все цвета, не оставляет ни одного. ее собственный – безупречный серый, классика, которую казалось бы ничем не испортить, и тот теряется, уступая место пустоте.
а когда цветов много, цветов так много, а за ними такая чернота.
а потом не остается ничего, лицо полое и могло принадлежать с одинаковым успехом кому угодно.
человеку, собаке, рассвету.
неважно.
горе бессмертного выворачивать деревья из земли вместе с корнями способно.
но давно ставшее домашним, выворачивает из земли что-то, что древнее дерева, а иногда и древнее этого мира.
(уже сам факт того, думает тесса, что мы испытываем горе, все еще можем его испытывать, делает его разрушительным.
не хуже любви. не хуже тоски.
лица мы рисуем заново после.)

когда тесса слышит новую историю камиллы, то сначала долго отказывается в нее верить.
о, перестаньте, камилла выкидывает номера вроде это примерно столько времени, сколько я ее знаю. а знакомство с камиллой было одним из моих первых в сумеречном мире.
и не самом приятным, должна сказать.
выкидывала и раньше.
для камиллы собственные смерти значат примерно ничего. (жизни, свои и чужие, тоже.)
с магнусом об этом не говорит. до времени.
когда тесса узнает, что история правдива – это происходит быстро, то долго не может уложить это в голове.
не потому что тереза любит камиллу (камиллу, удивительное дело, все еще есть, кому любить. насколько они на подобное способны.)
а потому что безошибочным чутьем знает, что ничего не происходит случайно, что маленького монстра – новую главу клана, кровавую королеву, малютку морин, тесса знает даже имя, камилла создает сама.
чтобы создать монстра нужен монстр.
и чтобы убить монстра тоже нужен монстр.
(тесса и магнус не монстры вовсе. их даже убить нельзя.
до тех пор, пока всемогущие демонические отцы не затребуют щедро дарованное бессмертие в подарок.
даже если так, едва ли это произойдет скоро.)

so close [indent]  [indent]

тесса молчит, ведет ладонью по обивке дивана, понятия не имеет, как озвучить эту мысль, она жалит ее, весь день крутится на кончике языка, а день от этого получается особенно долгим.
тесса практически не обращается к магнусу «милый, любимый или дорогой», говорит о том, что любит его и вполовину не так часто, как магнус того заслуживает, наверное.
молчать не может, никогда не может, честность в ней засела намертво, ангельский огонь ушел, ушли со временем остатки человечности, забрав всякую невинность и всякую мягкость, а честность осталась.
когда тесса говорит, голос у нее хриплый, но звучит практически жестко, тесса всю мягкость утрачивает, любит его тем больше, что не нужно притворяться, они давно говорят на том языке, который не требует притворства, не требует смены интонаций, смотрят в глаза друг другу подолгу и там живет понимание.
- это самоубийство.
ждет, пока он обернется, пока посмотрит на нее, горе бессмертного безлико, тереза знает, что думают они об одном и том же, когда оба предпочли бы не думать вообще, - ты лучше меня знаешь, что девочка бы в жизни ее не достала. новообращенная. неважно, насколько она безумна.
и замолкает, стараясь не произнести очевидное. камилла безумнее.
безумие камиллы ледяное и неподвижное, статичное, но оно там. оно там так давно.
- что знаю я, - тесса облизывается, садится на диване, смотрит ему в глаза, магнус молчит все еще, - так это то, что все, что она сделала – она сделала специально. мне даже повторный взгляд в ее голову не нужен, я помню это с самого первого раза, мысль уже была там, она растила ее как любимого ребенка.
любимый ребенок – воплощенная идея – получила имя морин.
и окрасила весь город кровью.

наконец, замолкает, взгляд смягчается, тесса качает головой, - прости.
магнус не задавал ей вопрос «почему», зато тесса знает, к кому у него наверняка накопилось множество вопросов.
поднимается, босыми ногами касается пола, здесь чертовски холодно почему-то, останавливается перед ним, помнит, как приходит сюда в самый первый раз и помнит, на самом деле, каждый из разов.
оба бледные от бессонной ночи, но новости находят их только утром, тесса выпускает его из рук и чувствует, как холодеет все в комнате.
сейчас – прикрывает глаза, когда упирается лбом ему в плечо, мысль идет дальше, - я могу сделать это для тебя.
тереза не поворачивает голову и не прислушивается, выражение его лица она знает и без этого, ей не нужно вслушиваться в интонацию.

- тебе только помочь мне придется. немного. я же не их не слышу больше, помнишь?
тесса может стать кем угодно, но оболочкой.
оболочкой без содержания.
тереза грэй сгорела бы в божественном огне еще сотни раз для того, чтобы перестать их слышать.

as if
it is all
we’re made of.

заканчивается история почему-то тем, что она идет на любые ухищрения, чтобы услышать их снова.

тесса ведет рукой ему по спине, не спешит, образ камиллы в голове один их первых, отпечатался там намертво, ей даже вещь  не понадобится, смотрит на нее изнутри, время не тронуло ее. время ее не пощадило.
(всех их)
когда отстраняется, тереза целует его в щеку, заглядывает в глаза, - хочешь? – а после качает головой, добавляет тихо, - не хочешь даже. но не будешь отрицать, что тебе это нужно.

в мире монстров все по-другому, тереза отчего-то отчетливо видит камиллу.
и все, что она делает с этой девочкой.
девочка сначала просит ее остановиться, а после не может и этого.
(она проснется сверхновой, в перерезанным горлом в мусорном баке, когда камилла с ней наиграется.
после камилла будет ждать ее. долго.
с распростертыми объятьями.)

+5

3

they say: i'm on your side when nobody is
'cause nobody is

остаются полости, щербатые каменные дыры. в них же постепенно скапливается яд — выходит с потом или слезами (чтобы ускорить процесс, можно пустить кровь). могильную землю лучше всего хранить в шелковых кисетах, — по горсти от того и от этого, — и по мере необходимости использовать в ритуалах. можно и купить, но никогда не знаешь, что подсунут: ее сейчас выскребают целыми лопатами, взвешивают на килограммы и раскладывают в целлофановые пакеты. чудесное изобретение человечества, разве что этикетки пока не клеят. и попробуй отгадай, что под ней было похоронено — пятилетний ребенок или отдавшая концы от сифилиса блядь.
сифилис уже шестьдесят лет как лечат, а он все не запомнит.

а от бессмертия пока не начали — капля яда вытекает из ушной раковины и ползет вниз по шее. ощущение мерзкое. с тех пор, как узнали новости, у него все воротники в черных пятнах, не отстирать и не выжечь. тесса ходит мягко, неслышно, будто жалеет, и от этого хочется что-нибудь разбить о стену (предполагается, что жалеть его должно быть незачем, и что человек — монстр — уже давно оторван, сжеван и переварен), тесса кладет руки ему на плечи и ведет ими вверх, пальцем вытирает новую ядовитую каплю. мне не нужно, огрызается магнус, мне не хочется, давай лучше займемся чем-то полезным. дыра получается размером с семимесячный эмбрион: можно засунуть в нее руку, можно потрогать. собрать с краев гниль и растереть между пальцами.
магнус думал, что будет больно, но становится разве что медленно,
            словно затянулся опиевой сигаретой или уснул в ледяной ванной.

с человеческим горем магнус знакомится рано — мать вешается в сарае, обезумевший от ярости отчим тащит за волосы в сторону реки. его глаза в этот момент кажутся почти желтыми (кожа на пальцах черная от набившейся в трещины земли, магнус смотрит на них ошарашенно —
            неужели мои будут такими же
            дурачок, твои побелеют от воды и пойдут на корм рыбкам)
на горе — человеческое, любое — у магнуса вырабатывается стойкая аллергия. почти даже неприязнь.

— самоубийство, конечно, — к тессе не поворачивается, отвечает равнодушно. зачитывает как бы из календаря или телефонного справочника. — она всегда такая была. неупокоенная. после де кинси вообще с ума сошла.
обсуждать не хочется (вообще ничего не хочется). тесса, несомненно, находит этот факт полным академического интереса — магнус помнит, как искривился рот камиллы на слове «полукровка», закрывает наконец чертову дверь. когда ушел, еще долго потом находил в вещах клочки ее боли: ронял их за собой на мягкие ковры, откашливал в раковину, выбирал из складок одежды вместе со светлыми волосами. волосы со временем закончились,
            а вот боль не кончалась долго.
было самоубийство, была смерть от горя, может быть, была даже казнь. сейчас-то какая, к черту, разница. кровь де кинси раскрасила щеки камиллы в лихорадочный красный, отпечаталась на зубах хохотом — пальцы нашли, на чьей шее сжаться, начали искать следующую цель. может и хорошо, что ушел сразу, может, иначе переключилась бы на него. ярость пополам с холодом пополам с виной — магнус прекрасно помнит, какая камилла была на вкус.

come sit right here and sleep while i slip
poison in your ear

[nick]Magnus Bane[/nick][char]магнус бейн, ∞[/char][status]human condition[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/15626.png[/icon][lz]i'm so glad to have <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=607">you</a>, and it's getting worse.[/lz]

— невозможно, — говорит, — потерять то, чего у тебя никогда не было. это фантомная боль, ненастоящая.
            (у тебя разве болит по твоим крыльям?)
— так что давай без сентиментов.

все кого-то ждем на речном дне или в стеклянном ящике, все по кому-то воем, наскоро затыкая тряпками вывороченные куски. у бессмертных их накапливается больше — кровь густеет от холода, перестает двигаться по иструхшим венам. камилла была уверена, что одна научилась любить: ощущение глотала жадно, цеплялась отросшими ногтями, прятала свой секрет, недоступный прочим. защищала, как тигрица свой выводок — а потом точно так же защищала горе (от чужих грязных рук, посторонних пальцев). камилла научилась любить единственный раз
            на большее трупно-синего сердца уже не хватило.
— тут ты права. не хочу.
магнус качает головой — глаза напротив вопросительные и серые. тесса не знает, насколько на самом деле жива, не чувствует тепла, которое в ней осталось. рука на плече сухая и горячая. крепкая. магнус отстраняется и снимает рубашку, придирчиво осматривает — теперь только на выброс.

невозможно закончить то, что закончилось уже давно, мертвые не ответят на твои вопросы (леди белькур была мертва задолго до того, как он в первый раз к ней прикоснулся). а может, просто стесняется операции на открытом сердце — не в его-то возрасте пристало. камилла любила не его, а имя на надгробии, портрет в медальоне, коллекцию монет и шрамов: одно дело знать, другое — признаваться перед посторонними. все, что пытался ей отдать, вернула покореженным
            к дальнейшему использованию не годным
            рубин, правда, целым остался — и на том спасибо.
но тесса, разумеется, и без него все знает: серый взгляд мягкий, проницательный. если прикоснется, то к вискам, если отведет глаза, то из чувства такта. от всего расклада накатывает тошнотворное ощущение, что его жалеют — или, что еще хуже, понимают. магнус отходит в сторону, потом возвращается, размазывает черный цвет по шее (раздраженно, как комара). нет никакой потери, нет никакой камиллы, смерти не бывает тоже — когда золотая цепь обрывается, наступает тишина и чернота.

i am sorry to report
    dear paris
        is burning
            after all.

— а давай.
магнус подхватывает со стола нож, рядом с тессой оказывается резко и неожиданно, с болотным огнем в глазах. зрачки суженные, кошачьи — сейчас надо вырезать руну, потом вторую. сверху залить кровью, пустить тессе в вены собственную магию, алгоритм отработанный и знакомый. магнус шумно втягивает воздух, игнорирует собственный пульс в ушах. медленно обгнивать надоело —давайте попробуем по-быстрому.
— повезло, что ты ее помнишь. а то у меня ни одной вещи не осталось.

прижимает лезвие к открытому плечу. кисть руки помнит толщину и вес, форму знака и силу давления.
— это не будет красиво, — предупреждает магнус.
            и режет.

Отредактировано Magnus Bane (2019-08-16 13:06:37)

+4

4

surely there will always be new language
to tell you who i am.

тесса не дергается и не морщится, даже не отворачивается.
все это остается давним пережитком, это не про нее, всякая брезгливость затирается с годами.
(тереза сыто улыбается, когда влезает в чью-то грудную клетку.
о, нам не нужно имен. лицо у нее перепачкано, руки тоже, даже на животе потом будет находить кровавые пятна.
о небесном не скучает.
как не скучает, впрочем, о земном.)
благодарит магнуса только за то, что его не приходится уговаривать, уговоры – это тоже для смертных, но мы-то с тобой.
мы-то с тобой знаем.
руна со временем исчезнет, они все исчезают, на ней задерживаются только для того, чтобы побыть чернильным росчерком, ангельские не приживаются вовсе. (на что ей были ангельские руны и вся благодать, что они приносят, с ней была чистейшая душа – нет, вовсе не ее собственная.) демонические живут дольше, но лезут в самую суть, когтят и грызут, тесса их не любит, отчего-то представляется лицо отца, зубастое и перекошенное (видит она всего единожды – хватает), а оттого еще более прекрасное.
руны со временем исчезают, все со временем исчезает, отпадает за ненужностью.
тереза остается.
магнус остается тоже.

тереза успевает поймать его взгляд, посмотреть на секунду встревоженно.
что ее может тревожить.
но это находится.
- успей меня поймать, пожалуйста.

и выворачивается наизнанку.
(кроваво, бессмысленно, перекраивает себя заново, тянет жилы, вот вены, а вот по ним не движется ровным счетом ничего и внутри у нее ледяная пустыня.
а на лице выражение застывшее.
ты – гордыня. и ты – потеря.
а еще ты замечательное пустое место, занимающее теперь отдельный трон в аду.
ты – совершенство, а потому тебя нет.
ледяная змейка ползет по позвоночнику, ныряет в мозг.
ей все это кажется знакомым.
когда-то с нами все это уже случалось.)

love, forgive my shallows. [indent]  [indent]

новое тело сидит как перчатка, обтягивает, замирает. как влитое, форма подобрано идеально. тело тонкое, тело послушное, тело маленькое. и тессе в нем было бы мало места, но речь идет вовсе не о ней. тело зеленоглазое, взгляд кошачий, внимательный. а руки такие белые, такие холодные.
но даже руки не так холодны, как внутри холодно. и тесса ежится.
голос – серебряные колокольчики, переливается, надо было думать, куда лезешь, столько лет прошло, а ты все такая же девчонка.
самое противное, думает тесса, что она права. тесса перед ней все еще чувствует себя девчонкой, неважно, сколько вещей ты попробовал, что ты сделал, сколько потерь пережил и сколько тобою прожито.
она – другая.
тесса любит думать, что была языческой жрицей.
или городской проституткой.
попробуй совместить. и ты поймешь, что разница, по сути, была небольшой.
отвечает камилла.
и когда они открывают глаза, то смеются обе.

в голове все путается, тессе хочется зажать уши: кусайте их юными, мучайте их, извращайте их, кусайте их юными!
пусть либо станут убийцами, либо будут убиты.
ральф, ральф, ральф, ральф, ральф, ральф.
а после взгляд, наконец, фокусируется.
и наступает тишина.

гордыня в ее лице склоняет голову (не в приветствии даже, нет, и в любопытстве ее нет праздности, про себя только удивляется, что любопытство все еще здесь), камилла видит перед собой магнуса – одновременно ожидает и не ожидает увидеть именно его, и усмехается, уголки губ ползут вверх, магнус – тело юное, а глаза бессмертные, не просто старые, древние.
стоит без рубашки, шея измазана, изожжена черным.
эти признаки камилла узнает и оттого усмехается шире.
- воистину королевский прием, магнус. ты мог бы предупредить, я бы оделась соответствующее.
одежда тессы велика ей в длину и тесна в груди, камилла кривится еле заметно.

тереза соприкасается с ней разумом в сотый раз, то, что в юности казалось глухим заслоном, сейчас трещит по швам.
лилит. это сделала лилит.
матерь всех демонов склоняет голову сокрушенно, какой неразумный расход ресурсов, камилла, тебе ли уходить сейчас?
и глазами сверкает нехорошо, могу ли я сделать что-то, чтобы сделать твое бессмертие хотя бы сносным?
ее сын будет черноглаз и обладать лицом ангела, и это будет единственным, что в нем есть святого.
у камиллы ни сына, ни любимого, и потому на магнуса она смотрит недолго, взгляд переводит.
о старом старается не вспоминать, лондон помнят все трое.
камилле нравится думать, что понимает, что там случилось только она.
терезе смешно, я бы на твоем месте не была так уверена.

ледяная змейка ползет дальше и разница превращений только в том, что когда оно было родным и естественным, доступ к мыслям открывался сам – это было похоже на насилие только в самые первые разы.
демонические руны любое действие превратят в насилие.
тесса помнит, она – продукт насилия, созданный ради насилия. помнит отчетливо.
и живет в насилии тоже.
ледяная змейка смеется, разве не все мы.
камилла склоняет голову, во смерти будто ставшая еще прекраснее, осознает этот факт, совершенно его не стесняется, уже давно не помнит, что была живой.
была ли?
- связался с полукровкой, до чего на тебя похоже. повторяешься. либо глаза сапфировые, либо несчастные.
собственные, зеленые, она прикрывает устало, чтобы никому в голову не пришло их сравнивать.
относить себя к любой уже существующей группе камилла ненавидит.
единственная в своем роде, а потому мертвая. ты всегда последний только для того, чтобы потом не осталось никого.

(способная довести святого до греха.
и любого до безумия.)

my endless need.

- но мы ведь здесь не для того, чтобы предаваться праздной ностальгии, хотя, возможно, я бы не отказалась, совсем чуть-чуть, - картинно падает в кресло, тесса чувствует, как ей ломит кости, хотя и кости будто бы не ее, и жар в них рождается чужой вовсе.
а камилла не сводит с него взгляда, голодная, голодная. была рождена для голода и ушла в нем же, пожар, который ничем не потушишь.
отчего же тогда всегда так холодно?
- но если не для этого, магнус, дорогой, то зачем?
видишь ли, на той стороне у меня только чернота, мне бы туда успеть.
и больно, отчего так больно, дорогой? отчего.

а потом тереза понимает, что больше темноты она боится только магнуса.
и хочет, хочет в него вцепиться.
тело сидит на ней как влитое, в нем невозможно дышать.

+3

5

женщина, когда с ней прощаешься,
и смерть, когда тебя принимает,
говорят одно и то же — тебе пора

от камиллы остается тишина, несколько переломанных костей, записка портному и павлинье перо (кажется, со шляпы). от тишины магнус избавляется первым делом: вулси язвителен и претенциозен до тошноты, но рот у него не закрывается. по ночам во сне кричит джессамин — можно разбудить, шептать в ухо что-то дурацкое и успокаивающее, крепко прижимать к себе дрожащее тельце. оба горячие, настоящие, живые — магнус никогда не сравнивает, но не будет врать, что это ощущается хорошо. перо он потом оставит в комнате ральфа — спрячет под белую драпировку кровати и подхватит в руку свой чемодан до нью-йорка.
кости срастит и выправит, а записку бросит в камин.

а сейчас из окна тянет фламандской сыростью (смешивается с запахом холодного шартреза, купленного в дьюти-фри): тишина стерильная, лабораторная. стены — зеленые в золоте, номер для молодоженов, простыни они уже испортили. магнус заканчивает рисунок — с запястья течет кровь и язычки синего пламени — отходит на шаг назад, смотрит. брезгливости в нем осталось чуть, тем более по отношению к тессе, но сейчас ощущение мерзкое: игольчато царапает гортань в точке появления рвотного рефлекса. это камилла, но не совсем, часть или отпечаток, тесса слышит ее мысли, но работает это только в одну сторону. мертвецы не слышат — ее на самом деле нет — все закончилось руками четырнадцатилетней девчонки, а, может быть, и гораздо раньше.
магнус криво усмехается и вытирает шею: интересно, с каких пор это начало иметь значение.
— прости, дорогая, все решалось в такой спешке. было бы время, я бы разделся сильнее.

что было в лондоне, магнус не знает
            знает слишком хорошо
            не хочет даже догадываться,
разницы никакой. в какой момент это показалось ему хорошей идеей? вытягивается на кровати по-кошачьи, ухмылка тоже наработанная — все это спешно вытряхнуто из шкафа и пахнет нафталином, магнус забыл, разучился, не испытывает никакого желания. в этой комнате двое притворяются людьми, которых уже нет,
            у него получается гораздо хуже.
— ты вообще не изменилась, amor, — лениво тянет куда-то в пространство (голос будто пластилиновый). — все так же любишь это слово. я тоже полукровка, неужели забыла?
подцепляет со столика виноградину, черную и водянистую. отправляет в рот — та оказывается пластмассовой на вкус.
— ревность тебе никогда не шла. не бери в голову, впрочем, она вообще мало кому к лицу.

с утоптанного снега вдруг маятник птицы —
твоя былая тень

превращения болезненные и бесконечные: магнус кусками отрывал с себя плоть, чтобы нарастить новую, камилла оставалась на месте. замкнутый цикл ее горя — отрицание, гнев, торг, депрессия, щелчок, отрицание — оставлял после себя безвоздушное пространство, аквариум с водой ледяной и грязной. не испытывала потребности в дыхании, значит, остальным тоже не требовалось. по ночам глаза краснели, а глаза цвели лихорадкой: помоги мне, магнус, помоги, пожалуйста, — серая от кокаиновой абсистенции, цеплялась за него точно так же. а на завтрак снова был холод. столько боли на себе не вынесешь — превратишься в каменную статую, кладбищенскую богоматерь скорби. нужно терять по дороге, отпускать или забывать, нужно развязывать узлы, если что-то на другом конце превратилось в якорь, —
            а впрочем, кого он тут будет учить жизни.

от камиллы остается пожар, голод и синдром отмены — магнуса два или три дня трясет в лихорадке под неодобрительные взгляды арчера. потом, конечно, затихает, сворачивается клубком где-то в районе диафрагмы. изредка дает о себе знать, открывает зеленые глаза, щелкает зубами — умирает, в конце концов, от старости. физическая потребность в любом наркотике гораздо слабее, чем принято считать
            люди возвращаются из-за эмоциональной
            об этом он прочитал в семьдесят седьмом, но узнал гораздо раньше.
— будем считать, что я соскучился? — врет магнус паршиво, но только для тех, кто его знает (будь асмодей отцом лжи, а не похоти, все наверняка сложилось бы по-другому). — может, как раз праздной ностальгии и захотелось.
камилла, где бы она сейчас ни была, об этом разговоре не узнает. руки, значит, развязаны — какая разница, что от веревок остались гематомы?
— ты до сих пор не пьешь вина? у нас осталась бутылка прекрасного мерло.

от сентиментальщины тошно (от себя тоже) — сплюнуть бы на пол, но не при даме. рядом с камиллой все становится более мертвым и более древним — сделанным из красного дерева, наглухо забитым позолотой. тесса, кстати, имеет эффект обратный (магнус все еще не сравнивает) — от нее пахнет травой после дождя, зеленой ежевикой, костровым дымом. несколько жизней назад мальчик собирал девочку в расширенные зрачки (объект желания) — магнус понимает, почему.
когда закончат, думает, нужно предложить ей выбросить все эти тряпки и поехать на коачеллу
            или в таиланд
            может, куда-нибудь еще.
— спросил бы, как поживаешь, но, боюсь, помещение не вынесет масштабов иронии.
треснет по углам и раскрошится двухсотлетней кладкой — придется возмещать причиненный ущерб.

до появления тела

отданная магия саднит, воздух мокрой ватой набивается в легкие (рядом с камиллой иногда становилось неловко от звука собственного дыхания, будто делал что-то не то чтобы незаконное, но явно лишенное такта) — магнус застегивает на себе старый ритм, как потраченный временем фрак. нам с тобой место в музее, amor, так и подмывает сказать, но то, что происходит между двумя голыми людьми на простынях, с течением истории не меняется. ему ли не знать. камилла, впрочем, одета — в блузку тессы, а тесса в нее, об этом действительно лучше не думать слишком много.
интересно, о чем она думала, когда умирала
            впрочем, магнус знает.
в грязных простынях всегда дышится легче (это вид отступления или форма обороны). магнус ведет пальцами по собственному животу, задумчиво отслеживает траекторию движения. перед тем, как исчезнет, тесса просит ее поймать — самое время было признаться, что он в этом ничуть не компетентен. «я тебя не потеряю» всегда было чуть большим, чем он способен пообещать, пока кто-то тянулся к нему руками
            сжимал переплетенные пальцы
            навсегда исчезал в черноте.

и комья земли, принявшей их

— ты любила меня когда-то? хоть в один из тех разов.
тон ленивый, расслабленный, равнодушный: магнус прекрасно помнит правила.

[nick]Magnus Bane[/nick][char]магнус бейн, ∞[/char][status]human condition[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/15626.png[/icon][lz]i'm so glad to have <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=607">you</a>, and it's getting worse.[/lz]

Отредактировано Magnus Bane (2019-08-16 13:07:18)

+3

6

i want you to know the

тела приходится разнашивать, тесса никак не может это объяснить, но тела приходится разнашивать неизбежно, в них душно, в них мучительно, в них тяжело дышать, глаза устают быстрее, смотреть тяжело, мозг сжимается, мысль, ускользающую, быструю, поймать практически невозможно.
тесса сосредоточена предельно, все ждет, пока тело сядет так, чтобы в нем можно было вдохнуть свободно, но камилла ей такого удовольствия, конечно, не доставляет.
старая сука, думает тесса, редко когда задумывалась о чем-то комфорте, кроме собственного.
да простит меня магнус за подобные формулировки, впрочем, эту фазу мы тоже давно миновали.

тело остается давящим, тишина ему подобна в полной мере, жизнь делала ее голодной, смерть сделала еще холоднее, ледяной змеей сворачивается в мозгу, тесса с прошлого раза помнит, что копаться в ее мозгу было практически невозможно, прижимаешься щекой к стеклу и ничего, ровным счетом ничего не видишь.
совсем ничего?
голос в голове ехидный, кусачий, ледяная змейка капает ядом, ей чертовски смешно.
думается мне, дорогая, что кое-что из увиденного все же произвело на тебя впечатление, раз ты здесь, из множества других мест.
тесса молчит, губы открываются в очередной раз, правильная форма, правильные интонации, правильный голос, безупречный, все в ней правильно настолько, что создает полное ощущение неправильности, не искусственности, но изломанности, нелинейности происходящего, ты все ждешь, пока картинка рухнет, но она остается.

[indent]  [indent] second time i went crazy

камилла смеется, тесса внутри нее ежится, змея снова отправляется гулять по позвоночнику, и это холодно, чертовски холодно, - милый, о таких вещах забыть сложно. я всего лишь отметила, что подобное притягивает подобное. разве это не очаровательно?
в ее теле тесса себя чувствует особенно живой.
особенно теплой.
просто раскаленной.
она это чувствует тоже. это жжется.

- ты хочешь, чтобы я ревновала?
а вот это уже случалось.
все это уже случалось и сценарий был отыгран многократно.
зачем мы возвращаемся к этому разговору?
тесса чувствует ее досаду, чувствует ее кожей, досада прорастает через ослепительную белизну, окружает ее надежным коконом – не пробиться.
камилла предпочитает быть человеком, который отвечает на этот вопрос. никак не тем, кто его задает.

камилла слушает без интереса, разговоры ее утомляют, она всегда находит миллион вещей, которые были бы ей более предпочтительны, даже если этих вещей не случается, она всегда выберет тишину, в ней есть нечто совершенно очаровательное, тоже от вечности.
а развлечения смертных, их разговоры о тоске, все это, все это..
мелко.
- вина по-прежнему не пью и выпить за встречу не выйдет, но ты ведь мне это простишь.
в диалоги не вступает, всегда держится поодаль, не подпускает, не подпускает, потому что подпустив единожды, придется отпускать, и это будет долго, это будет мучительно.
это растянется на еще одну вечность, будет ее дразнить, стоять за каждым углом.
потому подобных ошибок камилла больше не допускает.

there was no one to blame

зато смеется громко, раскатисто, - о, милый, не поживаю больше совсем. к счастью.
жила ли когда-то, жила ли когда-то вообще?
с годами ей становится хуже, она не может больше притворяться, будто это не замечает, она молчит, но ощущение, о, ощущение остается здесь. свое прошлое, то, что было до бессмертия, она помнит всех хуже.
была ли жизнь? или она с самого начала была тем, чем является.
мертворожденная.
- а ты?

беседа, учили камиллу, необходима. это ритуал, который мы соблюдаем.
камилла ненавидела ритуалы, ненавидела, когда ее поучают, ненавидела так много вещей, что вспомнить о том, что она любила в конечном итоге кажется ей почти невозможным.
вопрос настигает ее неожиданно.
она знает, конечно, безусловно знает, что он прозвучит. но напряжения скрыть не может.
только теперь смотрит на него по-настоящему, простыни грязные, он в чужих прикосновениях, от мысли про двух полукровок, сплетенных, разгоряченных, ей дурно.
кровью пахнет тоже, этот запах она способна узнать где угодно.
но вопрос, конечно, был не об этом.
- я все ждала, пока ты спросишь.

произносит мягко, насколько способна, негромко, та интонация, когда шепот становится почти интимным.
а потом тесса встречает такое сопротивление, что ей на секунду кажется, будто голова набита спицами, хочется вскочить, хочется бежать.
и от этого мерзко, мерзко, мерзко, отвратительно мерзко, какая жалкая, какая слабая.
не спрашивай меня о таком больше никогда.
ее старый страх, ее новый страх, и все это смешивается.
она убежала тогда и готова бежать сейчас.
удерживает себя в кресле чудовищным усилием.
тесса чувствует, что внутренне ее трясет.
внешне же она остается неподвижной, как всегда. прикасается указательным пальцем к виску, стараясь унять ощущение (прячется за головной болью – ты утомил меня этими вопросами, милый), руки не дрожат. лицо не меняется.

except my own soft burning

- я на него уже отвечала. я любила тебя. любила как может любить только бессмертный, но свой выбор сделали мы оба, не так ли?
камилла склоняет голову, сверкает глазами недовольно, тесса внутри замирает, пораженная.
боится.
как же чертовски сильно она его боится.
(ощущение нарастает, страх, желание, страх, желание, страх, страх, страх, страх, желание.)
боится его до сих пор и боялась тогда, оттого, что стоял слишком близко, от того, что прикоснулся, дотронулся до того, к чему прикасаться нельзя было ни в коем случае.
или нужно.
камилла решить так и не смогла, оттого перестраховалась.
(умерла не от того, но от таких вещей тоже умирают.
у камиллы было множество причин умереть, жить – всего несколько, и те казались настолько незначительными.)

- но я повторюсь. да, магнус, я тебя любила. я любила тебя в каждый из этих разов, я люблю тебя до сих пор и всегда буду. просто это не имеет ровным счетом никакого значения.
лгунья. хочет сказать ей тесса.
камилла, впрочем, прекрасно об этом осведомлена, жить честно она не умеет. чувствовать честно она категорически не хочет.
ее упрямство впечатляет, держит глухую стену даже после смерти, после смерти особенно, тесса находит пульсирующую точку, у нее болит все, у нее все болит, в ней болит ральф и в ней болит магнус, де куинси умер всего лишь, легко отделался, в ней полыхает лилит и в огне корчится малышка морин.
ей никого не жаль, никого, а себя не жаль более всего.
- если бы я тебя не любила, магнус, я бы осталась.
и осекается, рука ползет по подлокотнику кресла, ослепительно белая, ледяная, смотреть больно, и будто неприлично, все о ней неприлично, все о ней мертво.

brain.

я осталась из любви лишь однажды, и потом жалела об этом всю бесконечно долгую жизнь.
больше я таких ошибок не совершала.
- такой ответ тебя устроит?

она думала, в аду есть огонь. но ада не помнит.
возвращается за ним на землю, чтобы нащупать заново.
в черноте огня нет. все осталось здесь.
а «здесь» по-прежнему страшно, здесь по-прежнему горячо.

+2

7

someone once told me that explaining is an admission of failure.
i’m sure you remember, i was on the phone with you, sweetheart.

— в одном ты права. значения это не имеет.
узнавать себя — роскошь исключительно для смертных. меняешь одежду, голос или руки, которые к тебе прикасаются, меняешь места и жизни, стряхиваешь их с себя, как собака после дождя. магнус не носил чужих лиц, зато был сотней вещей: полукровка и вор, чужак, любовник, оружие. рот обжигало незнакомым языком, к коже липли новые арканы (пройдя всю лестницу снизу вверх, раз за разом обнаруживаешь себя в исходной точке). старые циклы истории. он снимает их с себя, потом надевает заново, подбирает запонки перед коктейльной вечеринкой. на вкус они как нефть или ягоды можжевельника, яблоки в карамели из уоксхолл гарденз (камилла пачкает губы, когда кусает, недовольно морщится, сплевывает — а потом смеется). здесь важно найти себе новое перерождение, точку приложения или цель, человека, что-нибудь — золотая цепочка хлипкая, цепляться приходится самостоятельно. любую жизнь приходится разнашивать, как одежду (ни в одну не помещаешься полностью — приходится отрезать от себя куски в процессе).
это сродни искусству, на самом деле.

а тоска, которая его грызет, ничего общего с камиллой не имеет — принимает ее форму, поправляет ее платье, садится на край кровати, скрестив лодыжки. матрас не скрипит — веса в ней практически нет, только голод. ожог, вызванный замораживанием. простыня в пятнах, потолок в пятнах, тело в пятнах, чистого не осталось ничего. тоска гладит его по шее обеими руками, наклоняется к лицу (глаза слепые и бельмоватые), тоска усаживается на него сверху и целует, пачкая язык трупным ядом. губы в пыльце, как крылья у ночной бабочки — эта сука старше камиллы, может быть, старше даже магнуса.
— я? знаешь, неплохо. с учетом всех факторов.

history repeats itself. somebody says this.

сердце у камиллы развороченное, как сырые гранатовые половины. можно, как раньше, запустить пальцы и провернуть, войти в грудную клетку по самый локоть — легко сжать и вытащить обратно. как раньше можно вообще многое. магнус ждет и не ожидает ответа, о любви бессмертных ему уже было сказано и написано, разве что на пальцах не объяснено. смешно, действительно — ему же требуются пояснения. поднимается плавно, одним движением (не находит себе места), пальцами ловит за подбородок —
            где-то внутри находится тесса, —
            выпускает.
узнает себя по кускам, в отражении ее глаз, из интонаций: узнает, как какого-то забытого знакомого. тогда вопросы действительно были, чернильные муравьи, заползали в уши и грызли голодный мозг. сейчас не осталось — осознает с удивлением даже — тот прошлый можно было и не задавать. ушло в землю пеплом, сверху заросло полынью, по ночам не спать продолжал по привычке. вопрос был не тот, — только теперь понимает.
            и даже не ей.
рукой по щеке ласково, голос негромкий.
— ты прости, что разбудил.

history throws its shadow over the beginning, over the desktop,
over the sock drawer with its socks, its hidden letters.

месяц был апрель, промозглый и усыпанный лепестками. камилла была в венецианском красном, когда сказала ему: что бы вы ни сделали, вам не причинить мне боли — магнус рассмеялся и поцеловал ей руку. сейчас можем понимать буквально: разговора нет и камиллы нет тоже. интересно, откуда тесса их берет, эти неупокоенные чужие отпечатки, интересно, что случается с ними после. настоящая камилла спит, и ей больше не больно
            никогда уже не будет.
            все, что происходит сейчас — это фальшивка или абстракция.
магнус болеет состраданием, как хроническим вирусом: не помогли кровопускания и яды, абсент и адский огонь, сотни выстоянных похорон. нечто по второму живому существу отпускает на неделю или две, может быть, пару лет, а потом обнаруживаешь в себе снова — очаг инфекции, гнойный абсцесс. камиллу он не жалел, всего лишь насквозь пропитался ее болью — заливал в уши и легкие, вычерпывал руками, сглатывал вместе с кровавой слюной. его не хватило на то, чтобы стать лекарством
            это сделала морин
            это сделала камилла.
— но мы ведь были когда-то красивыми, amor, — шепчет уже еле слышно (глаза у камиллы зеленые, зеленые).
даже если всего на пару секунд — а о большем просить и не стоило.

боль — субстанция универсальная, безликая: глупо придавать ей человеческую форму, надевать лицо, подписывать состоящим из двух частей именем. может, наоборот мудро, только все равно не приведет ни к чему хорошему. магнус жив после камиллы столько времени, что учится приравнивать к ней собственную тоску (горе, одиночество, прочерк подлежит заполнению). камилла прямо перед ним сейчас, красивая как кукла или манекен, как готовое к церемонии погребения тело, — камилла живая, камилла фарфоровая, задыхается под его руками и пачкает простыни красным.
из его вскрытой вены до сих пор течет — если камилла слижет кровь, этого хватит на два или три удара пульса
            (уже нет
            уже не сработает).
— ты использовала тессу, чтобы убить де кинси. не для того, чтобы поговорить с ральфом еще раз.
это не вопрос — даже если и было бы вопросом, то ответ магнус уже давно знает. закрывает глаза. прикасается губами к холодному лбу.
— прощай, — говорит совсем тихо. — и спокойной ночи.

i know history. there are many names in history

новости нашли их к утру — новости всегда их находят, как бы ни пытались от них спрятаться. можно повесить табличку на дверь, можно заколотить окна, занавесить все зеркала, выбросить подарки и кольца, можно зашить себя наглухо, спрятать, что не отмерло, в сундук на острове или помойный бак, но они придут за тобой рано или поздно. после бессонной ночи (почему-то всегда ранние), лишенные жалости, глаз и выражений.
мир разделится на два, а потом еще на два.
потом еще, и еще, и еще.
камилла солгала ему снова: если любила, как может только бессмертный, почему тогда умерла?

сердце сухое и трупно-серое (красное, как гранатовый мякиш). по краям подкисло и свернулось — пора отпустить бы. закопать обратно в землю, разровнять ладонями. как ты живешь дальше, спросил у него мальчишка как-то раз, а теперь нет ни мальчишки, ни его смертей, и по коридорам тем ходят совсем другие люди. магнус снова тянет руку вперед, осторожно гладит камиллу — тессу — по щеке.
целует в губы последний раз — пыль и дождевая вода, на вкус как могильный камень.

but none of them are ours.

— тесса.
зовет мягко, негромко. не выпускает из рук.
— возвращайся.

[nick]Magnus Bane[/nick][char]магнус бейн, ∞[/char][status]human condition[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/15626.png[/icon][lz]i'm so glad to have <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=607">you</a>, and it's getting worse.[/lz]

Отредактировано Magnus Bane (2019-08-16 13:07:54)

+2

8

i drop a small white

ложь, даже чужая, налипает немилосердно, не избавишься, не стряхнешь.
своя еще хуже, уцепись за нее однажды и придется следовать бесконечно, особенно, если не хочешь быть рассекреченным, камилла не хочет, разумеется.
камилле в образе комфортно, как во второй, третьей, десятой коже.
(тесса под этими слоями задыхается, они прилипают к ней и иногда кажется, что теперь отсюда уже не выбраться.
камилла будит в терезе клаустрофобию.
камилла, уснувшая вечным сном, впрочем, чувствует себя прекрасно.)
камилла не хочет прощаний, ушла отовсюду молча не потому что хотела, чтобы ее вызывали вот так, посреди вечной ночи.
камилла не хочет прощаний потому что думает, что одного из них может просто не вынести и уйти красиво не получится.
любовь и прощания совместимы плохо, любовь и камилла совместимы еще хуже.

и все прощания, все прощения для нее оставляют горький осадок, хочется руки сомкнуть вокруг себя или, если получится, вокруг него.
все проходит, а отверстия оставленные временем, остаются. камилла укрывалась им, как одеялом, чтобы не болело, чтобы не мерзнуть, а когда поняла, что боли действительно стало меньше, испугалась.
как же я без нее буду жить.
больше не оборачивалась, ни к чему это.
- прощаю, - отзывается негромко, - за все давно простила, - было бы за что тебе его прощать, в самом деле, если только за собственную открытость и уязвимость, за животный почти страх, за это – думала никогда не простит, а может быть была счастливее, кто разберется теперь, - а ты меня не прощай, не надо, я этого не хотела.

[indent] pearl down my throat

камилла не хочет ему отвечать, не хочет категорически, упирается и дергается, до последнего будет стоять, оттого и умирала в одиночестве, что показать некоторые вещи было чуть больше, чем она может себе позволить, тесса держит ее мертвой хваткой и одновременно не держит вовсе, в комнате будто и не присутствует (может и хотела бы отвернуться, все происходит само, ее в ней остается чуть), камилла же рамки тела сейчас ненавидит, как не вертись, а из него, чужого, незнакомого, и такого своего одновременно, никуда не выйти. и от магнуса не спрятаться. она здесь за этим, - ненавижу безвыходные ситуации, знаешь? а красивыми мы, конечно, были. это и сгубило.
сгубило, конечно, вовсе не это, но даже во смерти проще остаться в отрицании.
(камилла не находилась там по-настоящему.
камилла никогда. и ничего. не делала по-настоящему.
а стоило призраку настоящего чего-нибудь махнуть хвостом в ее присутствии – она бежала.)

[indent] [indent]   & like a song

камилла склоняет голову, улыбается нехорошо, рот рукой зажать хочется – то ли тессе, то ли ей самой.
- ты тоже используешь тессу. так чем ты лучше? что посылы твои полны сентиментальности? или что дурочка-тесса позволяет всем себя использовать, может видит в этом искупительную миссию? я, милый, во всяком случае получила голову урода на блюде и узнала, что напоследок он мучился. или ты хотел узнать мучилась ли напоследок я? чертовски сильно, милый, чертовски.
и дотянуться ладонью до кривящегося рта тесса, конечно, не успевает.
лучше бы ты меня ненавидел, лучше бы.
- я люблю тебя, - говорит шепотом, голос трескается, - люблю.
запутает. соврала или нет – останется неясным, конечно.
правду сказать боится, всего на свете боится. если честно.
и поцеловать себя разрешает, в самый последний раз.
а потом я уснула. отмечает камилла. не в первый раз.
оказалось, что навсегда.

a hive of humming bees

а в голове путано, в голове бешено, стучит и давит, если виски сожмет еще сильнее – голова расколется, будет мерзко, будет мерзко, но не хуже, чем уже имеющееся ощущение, поймать себя она, конечно, позволяет, рукой тянется к виску и шепчет что-то невнятное,
после дергается, всем существом рвется, сдирает с себя клочки чужого, кажется, на деле остается неподвижной, выворачивается наизнанку заново и замирает, дрожит еле заметно, пытается отдышаться.
чужое тело будто сбрасывает под ноги – на деле там ничего нет, но хочется еще и растоптать, попрыгать сверху, чтобы давно мертвая змея не извернулась и не укусила.
воздух втягивает с жадностью, собственные легкие как раз по размеру, дышит легко.
становится прохладно.

тереза поворачивает голову, в руках себя чувствует надежно, рада, что держит, иначе точно упала бы, носом утыкается в шею, запах тянет, знакомый, нос наверняка испачкан черным будет – это ничего, пахнет магнусом и пахнет утратой, чужим ледяным присутствием тоже, - на воздух выйти бы, - говорит хрипло.
и смеется.

тереза ведет плечами, собственное тело разнашивать не нужно, на то оно и свое – по этому признаку и учится его различать в конечном счете, где свое и где чужое, рукой проводит ему по спине, бегло целует в шею, хочет что-то спросить, но слов найти пока не может, они здесь остаются, пространство собственное, на двоих поделенное и не подлежащее делению вовсе, теперь их действительно двое и тесса в своей голове располагается заново, виски если и ломит, то самую малость, руку устраивает у него между лопаток и замирает, слушает, - ты.. прости. я старалась не вмешиваться и мне кажется, это было честно.

flies out.

тереза почему-то вспоминает даже не первый приезд в париж и даже не то, как цепляется за него в самый первый раз, помнит его по воспоминаниям камиллы – сначала, но очень не любит смешивать их со своими собственными.
понимание любви у нее извращенное, с другой стороны, с другой стороны, думает тесса, существует ли понимание правильное. которое не было бы вывернутым, не было бы надломленным, каким-то.. искалеченным.
любовь бессмертного, думает тесса, после прикрывает глаза, на пару секунд всего, и не думает совсем.

- ты удивишься, - добавляет негромко, сказала бы, что всегда платит ему искренностью, но это не разменная валюта, язык, на котором она с ним говорит – будет сказано точнее, - но я невозможно сильно рада тебя видеть.
под кожу не лезет, но прислушивается внимательно, сама тереза на подобное решилась бы вряд ли.
может быть, от того, что успела сказать все до этого.
может быть, от того, что говорить пришлось бы с зеркалом.
но обнимает магнуса молча, сцепляет руки за спиной.

Отредактировано Theresa Gray (2019-05-17 12:01:06)

+2

9

так вот любовь — сила отталкивания между
вещами и людьми, чтобы они не
слиплись, но были рядом.

в обозначенных дырах потом селится усталость — у нее грязные лапы и мягкий, как газетная бумага, хвост. глазки мелкие, толком не разлепляются, подгрызает стенки, чтобы осыпались пылью, чтобы не осталось ничего, ничего. время не лечит — просто выборочно поджирает больное и отгнившее (времени у магнуса сколько угодно). набивается в голову свинцом, мягким и серым, ядовитым. пересчитывать календарные дни, сделанные ошибки — записывать в клетчатый журнал, разделенный на столбцы. бросать в огонь или забывать на столе гостиничного номера. магнус чувствует себя полым, выеденным изнутри: отданная магия испаряется с кожи тессы, отделяется окончательно, уходит.
впитывается в простыни и панели на стенах, слюдяными пятнами садится на обои — комнате потребуется уборка.
— успел забыть, — смешок короткий, хриплый, — насколько это выматывает.

в голове — кровавая каша, сам еле стоит, но тессу продолжает упрямо поддерживать. жаль, камиллы здесь нет, посмеялась бы над тем, насколько получается метафорично. переводит дыхание (свист и клекот из пробитого легкого), смеется.
— ощущение откуда-то, что вообще не стоило начинать. интересно, откуда.
медицина известная: если больно, сделай себе еще больнее. разодрать ногтями, доскрестись до основания, потерять сознание от шока, проснуться и продолжить дальше. останавливаться магнус не умеет и не хочет — иные шрамы доходят уже до костей, завлекающе блестят криво заросшим мясом. руки чистые, кожа чистая, тело под ней в язвах и гнойниках. жизнь идет своим чередом, разве что иногда застрянет каблуком в щелях между плитами. снимет натершую туфлю, и, прихрамывая, зашагает дальше.

Так
вот мы. так травы. знаю —

тянет тессу на кровать — извиниться надо бы, наверное, но не хочется совершенно (брошенное камилле до сих пор тошнотворно горчит во рту), прижимает крепче. рядом с ней успокаивается, как обычно, втягивает носом запах, греется. цепляется за нее порой как ребенок, которого уже несколько веков-то нет, в самом деле, пора бы и научиться. тесса приносит с собой покой, разлитый по стеклянным бутылкам, утреннюю прохладу и горсть серебряных бусин — магнус перехватывает ее за руку и молчит. тишина между ними податливая и физически ощутимая: чувствуется и холод из открытого окна, и шипение проигрывателя в соседней комнате. простыни темные и пахнут ими, их теперь двое — магнус пересчитывает для верности и закрывает глаза.
— будет звучать по-идиотски, наверное. но я соскучился.

тесса — синоним ровной земли под ногами, серые глаза в ободке из старой боли. стальная пружина внутри, живая плоть снаружи. магнус держится за нее, чтобы не упасть (непозволительная роскошь), в руки идет недовечивым зверем, заворачивает ее в лозы ядовитого плюща. иногда, — это пугает больше всего, — хочется сказать «не уходи», хочется сказать «без тебя страшно оставаться». иногда. молчать о подобном не ложь, всего лишь хороший тон (магнус не знает, что с ним будет, если уйдет еще и тесса
            предположительно, отряхнется и пойдет дальше).
камилла у него в голове смеется и предлагает не повторять своих ошибок.

стало быть, не смерть.

вспоминать о камилле весело, как засовывать руку во включенный блендер — магнус прячет лицо. можно выжрать сколько угодно чужой боли, но нельзя показывать свою, можно привязываться, но нельзя открываться. большой секрет, про который мальчишка из института так и не узнал, самая смешная часть шутки. можно становиться опорой, можно жертвовать, можно отдать сколько угодно, и все равно остаться в выигрыше: принимать, опираться, зависеть — запрещено (что с тобой станет, когда они закончатся?). уиллу эрондейлу, в конце концов, об этом знать было незачем — а вот его жене пришлось.
(когда у него закончится все, что можно отдать, он превратится в камиллу
            схлопнется сам в себя, как черная дыра.)
когда звезды умирают, на их месте остаются воронки — люди работают точно таким же образом.

всего лишь
вдруг прямо перед нами вырос сад 
и я остался,                                 
   

все же, поломанное срастается со временем (иногда, правда, приходится переламывать наново — дважды или трижды). тоска теперь стоит над ними обоими — скоро отвернется в сторону, но перед этим заботливо укроет одеялом. сумерки вползают в открытое окно, мягко переваливаются через подоконник — молча они лежат долго, полуприкрыв глаза, синхронизируясь в медленном дыхании. почти как дети — можно и принять за, если особо не присматриваться.
тесса проживет долгую, долгую жизнь — люди, впрочем, уходят по разным причинам, не только по обозначенной. потери можно пересчитывать как фантики или монеты в коллекции: ни одна из них, впрочем, ничему не учит. кожа не держит ни чернил, ни кровавых пятен (память оказывается прочнее, но тоже далеко не идеальной). камиллу он будет помнить некоторое время, потом затрется — а в какой-то момент повторит. камилла, впрочем, не хотела, чтобы ее помнили, не хотела, чтобы даже прощали
            магнус снова идет против ее желаний.

а ты вошла в круг яблонь,

больше болит, когда вспоминаешь хорошее — может, поэтому лучше помнишь. у камиллы были тонкие светлые руки, светлые кончики ресниц, красные платья с черными перчатками (у камиллы был тяжелый золотой ключ или отравленное яблоко, а слезы были на вкус почти человеческие). во сне прижималась к нему совсем как живая — кольца спутанных волос на подушке, мягкие звуки, которые издавала во сне. раздевалась легче, чем танцевала — белая грудь, нежно-сиреневые ареолы сосков. губы красные, голодные, умоляющие, выпускала в него клыки, а потом смеялась, зацеловывая раны. у камиллы был голод и пожар, семь кинжалов в сердце, целый список вещей, в которых она никогда бы не призналась — магнус помнит его до последнего слова.

о любви бессмертным лучше не говорить — это считается дурным тоном, чем-то не то чтобы запрещенным, но сильно выходящим за рамки этикета.
— спасибо, — говорит он тессе, пока ночь объедает с них цвета и черты лиц. утыкается носом в запах лесных колокольчиков.
он не уточняет, за что — этого никогда не требовалось.

белых яблонь из дыма из крематория

[nick]Magnus Bane[/nick][char]магнус бейн, ∞[/char][status]human condition[/status][icon]http://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/15626.png[/icon][lz]i'm so glad to have <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=607">you</a>, and it's getting worse.[/lz]

Отредактировано Magnus Bane (2019-08-16 13:08:32)

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » massage the history