POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » // на дне твоём


// на дне твоём

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

если ты река, то на дне твоём есть
      камни, водоросли и утопленники

http://s5.uploads.ru/64uw3.gif http://sd.uploads.ru/H7YGz.gif
http://s3.uploads.ru/p5s2n.gif http://sg.uploads.ru/9LNz3.gif
billie eilish, khalid - lovely ◄  ▼  ►

ночами она просыпается от кошмаров, слепо ищет саму себя в темноте: по подушкам, одеялам, простыням заледеневшими пальцами скользит и царапает, дышит не в такт, дышит не по порядку. успокоиться - трудно, почти невозможно - самой. если искать хоть что-то в этой сплошной темноте, в липком крошеве оборвавшихся снов, так это - чужую руку, чужие холодные пальцы. пусть накрывают лоб, пусть касаются губ, пусть хоть что-то делают, главное - держат подальше. аваллак'х - прекрасный наставник, посредственный друг, на статус «мое личное» тянет совсем с натяжкой (но выбора не предлагали). и цири, кажется, снова скользит по тонкой грани своего неясного будущего, слишком четкого прошлого.
                                            —  может быть стоит вернуться?

http://sg.uploads.ru/bxDCy.png  http://s9.uploads.ru/T3jsa.png  http://s3.uploads.ru/B74J8.png  http://s9.uploads.ru/VnIwM.pngне обманешь, за двери не выставишь, словом горячим не обожжешь.
поражение будет близко, или победа, все равно не оставишь в бою.

я просто боюсь

[icon]http://sg.uploads.ru/fVgHb.gif[/icon]

Отредактировано Avallac'h (2019-06-08 23:15:53)

+4

2

ночью - нитиhttp://sd.uploads.ru/jbL25.png http://sh.uploads.ru/2Babh.png http://sg.uploads.ru/yIOKg.png

где-то в темноте есть вино. белое. сухое. в заледеневшем бокале.
в этом мире переработанные /выдержанные/ продукты куда лучше настоящих и свежих.
хоть сравнивай, хоть составляй статистику. легкий цветочный аромат (акация), еще белый нектарин, груша и лайм. остается на губах и впитывается под кожу /почему-то зеленым яблоком/. можно медленно пить и не отводить глаз от экрана компьютера. там - ряды сухих цифр, столбцы химических элементов, состав, расшифровка. почти как у вина, только намного сложнее, да и создание заняло не десяток лет, а целые столетия.

        Лис внимательно смотрит на светящийся экран, делает пометки в блокноте.
Чешет левую бровь и недовольно хмурится.
Старшая Кровь не поддается анализу ни в одном из миров - хоть украшай изящным почерком, красивыми цифрами все листочки в самых толстых блокнотах. Все равно найдется отсутствующий  в таблице химический элемент, какая-то переменная нарушающая красоту формул. Или реакция будет не той, что ожидается, создающая пре-це-дент. Впрочем, Старшая Кровь не имеет аналогов /когда-то были да вымерли/, а теперь все по новой. И Аваллак'ху кажется, что он ходит по замкнутому кругу исследований и опытов, как юный ученик, что столкнулся с трудной задачкой и теперь бьется в нее, как о твердую стену, а решить - не получается. Надо бы выдохнуть, скинуть с колен блокнот, захлопнуть ноутбук. Но Лису не спится (ему постоянно не спится). А сдаваться он не умеет. Или просто не может признать, что к поражениям не приучен, не считает их для себя возможными и что любой ответ можно найти и постичь, если задать правильные вопросы, если все изучить досконально.
В этом мире эльфский Знающий заражается новыми словами,  набирает новые знания, сравнивает их с теми, что обладал когда-то. Невольно даже становится жалко, что теперь не сможет их никому передать (например карантиру), и, вполне вероятно, большинство умрет вместе с ним самим. Записывать в объемные трактаты великую мудрость aen saevherne не решается /вдруг попадет не в те руки/, поэтому пьет дорогое сухое вино и все чертит таблицу, сверяется с графиком.

                                                                                            цири спит
                                                                         у нее получается кое-как

Аваллак'х работает в своей комнате /потому что на кухне накурено и он морщится/, но все равно поворачивает голову к темным стенам. За ними - Ласточка, а если прислушаться, то можно даже различить, как она вертится среди одеял (даже во сне неуёмная). Без него она часто спит хуже. Эта мысль доставляет странное удовольствие, будто подтверждение известной истины, но никогда прежде не сказанной вслух. Aen Saevherne приметил это давно /даже не в этом мире/, но здесь, в последние месяцы, подобное становится почти что закономерностью. Словно Цирилла перекладывает на него все свои ночные кошмары, а сама после этого может спокойней дышать. странная степень доверия.
                     иногда лис смотрит на нее, пока старшая кровь спит, свернувшись среди одеял.
                     цири обязательно закидывает на эльфа руку /ногу или хотя бы волосы/,
                     он это даже почти терпеливо сносит.
С Zireael теперь Аваллак'х связан многим крепче, чем прежде /сам виноват/.
И поступок свой он сам считает импульсивным, необдуманным как следует и поспешным.
            У aen elle все иначе (не как у людей).
Пары создаются и по любви, и по расчету, Лис и сам такие сводил не испытывая и капли сомнений. А все же чувств в чужих отношениях, как правило, было немного /все больше плотские/. Потому эльфы так старательно учились познавать друг друга, придумывали множество практик, укрепляли духовную связь, пытались делиться собственным миром /эгоцентрики узнающие друг друга ха-ха/. Даже их с Ларой помолвка носила научный характер, Лис помнит как обсуждалось все это, как выбирались партии, проводились исследования. Он и сам в них участвовал, что тут скрывать, отбирал кандидатов /сам же был в их числе/.
Это потом они вместе скользили по чужим мирам, смеялись и спорили вместе...

                            знающий все-таки откидывает прочь блокнот и закрывает ноутбук.
              воспоминания копошатся внутри черепной коробки могильными червяками.
              пиявками липнут к сосудам, вгрызаются в кости.
              старшая кровь обжигает пальцы, сдирает кожу, волдырями вспыхивает
              на опаленных венах.
              допуская цири чуточку ближе, лис совершенно не думал о ее крови,
              а теперь вот, невольно, пытается осознать: не случилось ли глупого повторения?

       третий час ночи

лис понимает, что хочется потянуться за сигаретами.
он уже предчувствует, как будет недовольно капризничать, оставшись без них.

        И все это, конечно же, очень глупо.
Поступков не отменить и решений (не особенно хочется).
Если признаваться себе самому, то окажется, что Aen Saevherne не так уж холоден, как он сам же и думает. Подчиняется своим импульсам, необдуманно действует, делает шаг вперед, когда стоило бы еще хоть немного помедлить /лет десять, быть может?/ А ведь он так долго учился никогда и ни за что /читай: ни при каких обстоятельствах/ не позволять эмоциям даже самую малость. Ха.

                                                                                   не смешная шутка
Цири - там. В другой комнате.
И беспокойно возится на постели, с каждой минутой все лучше слышно.

Аваллак'х поднимается со своего кресла и все-таки идет к девушке. Хмурится, разглядывает ее несколько долгих секунд, прежде чем сесть на постель и положить пальцы на горячий лоб.
    Он закрывает глаза, шепчет заклинания.
Стоило бы увидеть что мучает Ласточку, что за кошмары ей снятся.
Но там только кровь (кровь, кровь, кровь) и ледяная стужа, еще черные тени и океаны воды. Ничего не удается поймать и уловить, от чужого кошмара голова становится тяжелой и больной, потому Aen Saevherne отдергивает руку ото лба.

            - цири

Возвращать Ласточку из кошмаров, все равно что ловить птицу руками.
Аваллак'х перетягивает ее ближе к себе, зовет по имени /не эльфском - родном/, касается пальцами виска и с губ срывается заклинание, чем-то неуловимо похожее на старинную песнь.

            - уже все закончилось. ты здесь.

Ему не нравится то, что заботиться о Zireael почти что естественно, обыденно. Словно по-другому и быть не могло и не может. Если она просыпается от кошмаров, то Лис неизменно где-то поблизости. От него пахнет дорогим коллекционным вином, от нее - ночными чудовищами /все с больными глазами и кровавыми языками, лижут и кусают белые пятки/. Когда приходит Знающий - все чудовища прячутся. Но под кровать. Чтобы быть рядом и недалеко, подстерегать до следующей ночи, до новых густых теней.

            - ты снова их видишь?

                          их всех?

Он вздыхает, садится удобнее /просто откидывается на подушки/, удивляется тому, что стало почти привычно перетягивать Ласточку ближе к себе, гладить по волосам, чувствовать тяжесть чужого тела.
Однажды все демоны и чудовища обрастут белой плотью, покроются металлом и масками, измажут губы в густой и горячей крови.
В этом мире Лис редко думает об оставленном, о клыкастом прошлом и привычных мирах, ну вот они и подкрались.

+3

3

[status]горло, воронка[/status][icon]https://i.imgur.com/FjZhrvm.png[/icon][char]цири, 19[/char][lz]сами мы <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=723">верим</a> лишь в то что можно потрогать руками.[/lz]Лиц нет.

Вместо одного, другого, третьего — кровавое месиво; Цири не может проснуться потому что чьи-то руки удерживают её, покрепче притягивая, и зубцы ржавой пилы отделяют голову Мистле от тела. Или это был Кайлей? В ворохе дерьма, в литрах собственных соплей и не разберёшь. Надо будет сказать Аваллак'ху, потом, когда очнусь, что смерть точно не может быть красивой, думает Цири. Вдруг он со мной согласится.

Или это не сон?
— — — — — — — — — —

Пошевелиться Цири не может (движения замерли, конечности оторвали, можно трепыхаться червём, можно больше никогда не двигаться — выбирать не приходится); в попытках остановиться Цири рвётся на свободу всё равно, может и головы Крыс не так важны как то, чтобы никто больше не удерживал. Бонарт смеётся над ней — он сразу и спереди, и позади, устилает чужими внутренностями дорожку до Изумрудного города, но из рук не выпускает. Эту сказку Цири слышала в каком-то другом мире — значит точно сон (можно затихнуть? нет. продолжай сопротивляться)

погоди, этого вроде как будет достаточно
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Цири цепляется за свободу всеми пальцами, прикладывает усилия, тянет на себя — почти проваливается внутрь, но кто-то подхватывает. Зачем? Снова Бонарт?
Она разворачивается и видит, как уродливые черты наёмника растворяются — череп скрывается последним и мерзкую ухмылку хранит до конца. Свободы перед глазами больше нет, в грязный песок Цири сплёвывает кровью.
Пачкает губы, волосы, глаза — как проснуться мне нужно проснуться (Цири не хочет кричать).

Можно разметать простыни, зажевать угол подушки, чем-то выпачкать наволочки и одеяла — потом втайне от Аваллак'ха стирать и улыбаться за завтраком. О, и правда ведь улыбаться! Даже во сне Цири помнит, что две с половиной минуты в душе её невнятный мирок надрезали, и ко грубостям да бесконечным спорам прибавились утренние улыбки, долгие разговоры, всё ещё смущающие поползновения на личное.
У Аваллак'ха кожа на вкус тёрпкая и, конечно же, с горечью — Цири запомнила, попробовав всего несколько раз. Её и в дрожь бросало, и красными пятнами шла — поздно было отступать.
Присутствие Знающего в её спальне (или наоборот) напоминало собственные детские шалости — в Цинтре она многое себе позволяла, но никогда не доходила до конца, чтобы окончательно не разгневать бабушку. Сравнение глупое, а уши и щёки горели так же — один раз Цири даже оставила на бледной коже Аваллак'ха синеватый след, ненадолго вцепившись зубами от удовольствия.
После планировала не выходить из комнаты как минимум два дня, но есть, разумеется, захотелось раньше.

От кошмаров она обещала себе больше не кричать. Должной силы не было — должного желания не оказывалось достаточно; но вопли глушила подушка, а иногда они оставались там, во снах, и просыпалась Цири в безмолвной тиши, часто — ещё и в одиночестве. Так было даже спокойнее (нет), хотя бы никаких неловкостей, никакой потребности в да, опять, прости, я не хотела будить; проще было бы убежать и разозлиться, но Цири уговаривала себя больше не убегать.

Аваллак'х не удерживал её — Цири держалась сама; как Aen Elle пришпиливали к небосводу солнце в далёком Тир на Лиа, так и она заставляла себя хоть немного расслабиться.

после чего пейзаж разрешается
прорванный в точке отказа
её исчезновением

1. не кричать
2. дышать
3. дышать, пожалуйста!
дышать — самое сложное.

Марево у снов всегда липкое и долгие недели с Цири не счищается — она сдирает лоскут за лоскутом, вместе с кожей; края потом надорванные, цепляются за одежду, иногда процесс приходится повторять. Это больно, часто Цири хочет вручить Аваллак'ху нож и попросить его проделать это вместо неё, ослабить боль, зачаровать.
Свобода далека от беспамятства, но там, наверное, могло бы быть так приятно.

Аваллак'х бы, может, и не отказал, вот только нож у Цири свой собственный, к руке тоже приклеен — и его надо вместе с кожей снимать чтобы передать, а этого Цири рискует уже не выдержать. Лучше прятать его под подушку, красть иногда чужие сны — рассказывать о них шёпотом, и верить, что так отвадишь беду. Если слишком много думать о том не станешь, если удастся отвести чужой взор.
Ночь женского пола, всегда думала Цири, а вот кошмар — мужского, и кто из них чаще в эти окна заглядывает?

— Аваллак'х.. — магия ещё рябит в воздухе, свивается знакомыми ей спиралями — использовать их Цири не умеет, зато здорово научилась различать. Колдовство Лиса кажется ей особенным, она думает, что точно смогла бы его узнать. Сумела бы, возможно, даже идти по этому следу.
Из жертвы обратилась бы охотницей (Цири хмыкает и приоткрывает глаза).

Речь у Аваллак'ха мягкая, спокойная — первое она только учится различать, второе присутствует там всегда; мягкостью, впрочем, Цири не обманывается — после ласкового голоса вполне способна представить себе зажатый в руке кинжал.
(у неё ведь тоже есть)
Цири вздрагивает. Своим она сама с себя кожу сдирает — а чем, любопытно, мог бы с ножом заниматься Аваллак'х? Со многими ли он так же лихо управился?

Слова заклинания ей даже отдалённо знакомы.

— Прости если разбудила, — бурчит Цири, только изображая недовольство (руки обнимают её, устраивают поудобнее — о сопротивлении она даже не думает потому что сейчас это так, чёрт возьми, хорошо).
— И не прости если ты работал и я тебе помешала, — улыбается она, сама подаваясь ближе, — ты трудишься так много, что скоро взорвёшься и улетишь на Нибиру. Я такой фильм вот как раз смотрела, и там говорили, что всё основано на реальных событиях!

Чужие слова ещё кажутся ей диковинными — посторонним шумом звучат на языке пока она себя приучает. И запоминать долго приходится (фильм, лифт, микроволновка), и произносить как-то странно. Цири кто-то рассказывал, что эльфы все — без исключения консерваторы, мол к новому ещё дольше людей привыкают, но вот Аваллак'х, кажется ей, адаптируется куда быстрее и лучше.

В том числе, и к личному.
а может и нет, гуль его разберёт

а в восстановленной тишине
изъятого из земли металла
слышно что наша мысль на страже

— Вижу, — кивает она, говоря много тише, чем раньше. — И так устала, что хочется не видеть никогда. Это несправедливо, что образы из прошлого, которое уже никогда не вернётся, отравляют нам настоящее! Почему оно работает так? Это неправильно!
Цири накрывает его руку своей и осторожно перебирает пальцы.
— А разве не придумали ещё заклинания чтобы никакая гадость не лезла в голову? Наверняка ведь марево можно отвадить.

Ей кажется, что она говорит слишком много — и глупостей, преимущественно; может потому что снова волнуется, и руки опять дрожат. А с места сдвигаться (вот парадокс!) не хочется, как и не хочется больше спать — выспалась, хватит.
Цири переводит взгляд в окно, лелеет желание хоть одну живую птицу увидеть — настоящую, из плоти и крови, а не пустую и механическую. Чтобы она била крыльями и своим громким клёкотом мешала спать — лучше птица чем Крысы и вездесущий Бонарт.

— Меня раздражают такие слабости, — признаётся она Аваллак'ху, не оборачиваясь. От его близости спине тепло. — Мне не нравится, что с этим я не могу совладать.

Птица так и не пролетает за окном — Цири хочет повернуться, чтобы видеть ещё и лицо, но опасается, что тогда сразу же потеряется.

+3

4

несколько открыток, книг,
и кипа извилистых линий.
http://s9.uploads.ru/6kotM.png http://s8.uploads.ru/4OLRK.png http://s8.uploads.ru/zDeUB.png

Ночь - густое покрывало.
Душное, тяжелое, под ним все звуки слишком отчетливо слышно.
Например чужое сбитое дыхание, стук юного сердца, неосторожные движения. Ночью говорят шепотом, чтобы никто не услышал. И прикасаться ночью тоже становится легче /яркий свет не подглядывает любопытно, не пытается влезть третьим лишним и сунуться в каждую щель, чтобы лучше уловить все перемены/.
    Ночью - плотная пелена кошмаров, муторных снов и дрожащих вздохов.
Их нанизывают на свои кривые крючки прядильщики-пауки. Лапками перебирают по воздуху, смотрят из самых темных углов и влажно  блестят черные глазки /насмехаются/. В этом мире живыми остались только они. Еще птицы, но те далеко, в окна совсем не заглядывают, на ветвях опустевших деревьев совсем не сидят. Цири - тоже легкая птичка (ей не спится и ей не сидится на месте), потеряла свой дом в переплетении чуждых миров и родня не вьет свои гнезда для дальней пришелицы.
Все что есть - квартира из камня и электричества. Такая скромная и незначительная, что когда Аваллак'х впервые в ней оказался, то задумчиво мерил шагами все расстояния, площади. Незнакомый холодный мир сжался до нескольких комнат, удивительно даже, что со временем в этом стало как-то уютно.

        он касается светлых волос, перебирает мягкие пряди и фыркает в чужую макушку.
        волосы щекочут лицо, дыхание - шею. если прятать свою же улыбку, так лучше
        под ночным покрывалом, чтобы никто не увидел, даже безмолвный свет.
« когда ж начертил он на небе рисунок дней года,
закрепил он стоянку неберу, дабы центр указать всем звездам. »

            - не разбудила.

Он отвечает тихо, на отсутствие извинений только улыбается. На такое проявление заботы от Zireael ему даже немного весело. Цири как-то внезапно становится мягче, теплее, спокойнее. И вечерами почти не болит голова, никто не носит за собой шлейф дневных недовольств. Знающий чаще стал оставаться дома по вечерам и, кажется, оба они привыкают (уже окончательно) так называть эти несколько жалких десятков метров.
          и все-таки лис старательно не замечает это вырванное из разговора "нам".
  от него и смеяться хочется в удивлении, и раздраженно хмуриться.
  что из этого может выйти хорошего полезного?  ответа aen saevherne не находит,
  но почему-то все-таки гладит волосы цири, почти что целует светлые пряди.
                                        пахнет белыми персиками и немного - дымом

            - придумали, - легко соглашается эльфский ведун. - есть такое заклятие, после которого погружаешься в мертвый сон и ничто не снится, ничего не происходит, только темнота кругом. но и выйти из него самому нельзя.

                                            когда-то в tir na lia так наказывали за преступления,
                                            не достаточно тяжкие, чтобы казнить, не достаточно мелкие, чтобы забыть.

            - есть специальный порошок, чем-то сходный по составу с фисшетохом, прими его - и будут сниться чудесные сны...

                                           такой когда-то пробовал лис, но лучше совсем не стоит

            - однако в этом мире нет нужных трав, я уже проверял.

Он замолкает, погружается в свои мысли, опускает голову на ее макушку и отдает свою руку Цирилле. Девушка с ней балуется, как с игрушкой, все осматривает длинные пальцы /аваллак'х поворачивает ладонь то вверх, то вниз, словно кто-то снимает мерки и запоминает все линии/.

            - любую слабость можно превратить в свою силу, если знать как. - Он пожимает плечами. Ночь - не время для долгих бесед в одинокой постели, тем более для таких бесед. Только сна уже нет у обоих, а ставить кофе еще рановато. Креван пальцами ловит чужие и тут же их отпускает /играется/. - есть как минимум шесть предположений, почему тебя мучают кошмары, разреши я сразу перейду к выводам. будь ты обычным человеком... или эльфом, хоть краснолюдом, - Лис изгибает в улыбке губы, добавляет последние слова быстро, до того, как непокорная Ласточка начнет возмущаться на собственное же происхождение, - я бы сказал, что ты пережила сильную душевную травму, что тебе необходимо время, а еще принять это и смириться. но смирение практически отсутствует в твоем характере.

В голосе мягкая насмешка. Старшая Кровь терпимостью не славится, разгорается по поводу и без. Аваллак'х прикладывает пальцы к ее губам, не давая прервать и разгореться снопом ярких болезненных искр /уж повод для этого цири легко отыщет/.

            - а твоя кровь... твоя кровь совсем в этом не помогает. ты же знаешь, цири, твоя магия работает совершенно не так, как моя или ваших смертных чародеев. помимо тех заклинаний и ритуалов, которые ты можешь освоить, часть твоих сил зависит напрямую от твоих же желаний. я полагаю, - знающий вздыхает и ведет пальцем по тонкому шраму, - что забывать ты не хочешь. злишься, держишь, быть может все еще жаждешь вновь отомстить и расквитаться со всеми и каждым, кто был виноват. та часть тебя, что понимает всю иррациональность таковых желаний - сопротивляется, другая - им потворствует. старшая кровь требует действий, быть может откликается на некие тонкие вибрации из мира aen seidhe... потому так важно обучать тебя.

Если собрать все их прикосновения, то окажется, что разницы и нет, ведь, почти.
Среди механических летающих птиц, бетонных перегородок, ароматизированного воздуха и искусственных свеч, ночь остается совершенно такой же, как в любом из миров. Разговоры - тоже. Лис все так же касается лба Цири, а она - задает вопросы. Тогда почему, кто же скажет, Аваллак'х находится с ней в темноте и на одних одеялах?

            - в долгосрочной перспективе это постепенно пройдет, вместе с тем, как ты будешь все лучше понимать свои силы. боль утихнет, со временем. а сейчас...

Он все-таки поворачивает ее лицо к себе и смотрит в глаза. Мутный туман уже не плещется из зеленых глаз, там теперь - яблоки, зелень и черные гроты. И еще блестит в зеркальная глади чистая ледяная вода.
Он хмурится на мгновение, отводит глаза, но все же произносит другое:

            - я могу сварить кофе.

+3

5

[status]горло, воронка[/status][icon]https://i.imgur.com/FjZhrvm.png[/icon][lz]сами мы <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=723">верим</a> лишь в то что можно потрогать руками.[/lz][char]цири, 19[/char]Цири скалится когда слышит про пережила травму — хочет сказать что-то, но голос замирает, скукоживается в горле; картинки перед глазами больше не мелькают, нет, остались в брыховом сне, но всё равно становится неприятно. Травм Цири не признаёт. Всё склизкое вызывает у неё отвращение, плакала она в последний раз когда ей было шестнадцать — на груди у рыцаря, кажется, как историю досказала. Йеннифэр говорила, что слезами ничего не изменишь — Цири вынужденно соглашается, потому что это и правда так; жалость к себе в ней отсутствует, жалость к другим тем более. Слёз нет. Есть злость — та самая, что за лодыжки кусается, под воду соскальзывает; только сейчас Цири понимает, что именно прикосновения Аваллак'ха её прогоняют. И та отступает нехотя — сверкает кровавыми зубами и всё равно прячется, а Цири со всем этим остаётся одна.
Когда ворох эмоций больше не облечь в злость, они обращаются болью — всё невыплаканное и непережитое отыскивает ко снам дорожку; мучает её по ночам. Это Аваллак'х тоже забирает, а горло внезапно скручивает паникой — как она будет справляться, любопытно, когда останется одна.

— Ты так легко об этом говоришь, — цедит Цири, уговаривая себя, что обвинять эльфа не в чем — совета она спросила сама. — У тебя слабости вообще есть? Или ты, отличающийся завидным смирением, все сумел обратить в силу?

Яд Цири не впрыскивает — только вздыхает устало, не отстраняясь.

— И почему ты называешь месть иррациональным желанием? — всё же не удерживается она. Аваллак'х будто знает, как верно подобрать слова, куда бить её по больному.

наша квартира
уменьшествляется

Если Цири закроет глаза, то сможет увидеть лицо Высоготы; старое, сморщенное, силящееся вызвать в её сердце милость и сострадание. По Высоготе Цири тоскует иногда; по трупам, которыми усеяла предместья окрестных деревень, по отрубленным пальцам Риенса — нет. Ей было хорошо. Пьяняще, сладко — нечего тут стесняться, нечего выискивать себе оправдания: они загубили себя сами, думает Цири, когда покусились на её свободу, причинили ей боль, вынудили бежать и прятаться, как шелудивую псину.
Когда-нибудь она и до Эредина доберётся — Aen Elle о пощаде молить не будет, конечно же, но власть Цири не нужна; только правосудие.

Она садится ровней, оборачивается к Аваллак'ху — брови хмурятся, но гнев удаётся удержать.

— Ты бы не стал обучать меня, если бы знал, как сильно я хочу отомстить?
Её голос даже немного дрожит.
— Ты сказал бы может, что крови было уже достаточно — прямо как Геральт, святой ведьмак, за всю жизнь не убивший ни одной невинной души, — кривляется Цири, — только я не согласна с этим, и никогда согласна не буду! Они заслужили своё, понимаешь? — горячится она, выпуская его руку, полностью разворачиваясь — сидит Цири теперь прямо перед эльфским лицом, заглядывает в глаза — аквамарины в темноте неразличимы.
— Только так можно остановить Зло! Оно заслуживает быть вусмерть замученным. Заслуживает сдохнуть. Моё желание отомстить — справедливо, а не иррационально! Ты ведь понимаешь меня, правда? — спрашивает Цири так, будто бы больше всего на свете хочет услышать сейчас, что он её понимает. — Я ненавижу их. Ненавижу, ненавижу, ненавижу!

Лицо Эмгыра, жаждущего женитьбы на собственной дочери, встаёт у неё перед глазами. Его сменяют лживые человеческие чародейки — пресловутая ложа, жаждущая продать её подороже, как породистую кобылицу. Лики Красных всадников приходят последними — Эредин кладёт ладонь ей на поясницу и во снах Цири кричит.
Сейчас, разумеется, нет — вдыхает поглубже, стараясь успокоиться. Она боится, что магия снова вырвется на свободу — причинит Знающему вред, и он снова станет её сторониться.

Цири перевязывает себя узлом — то, что выпускать на свободу не следует, скрывает от посторонних глаз. Когда-нибудь она разберётся с этим — например тогда, когда сможет спокойно спать.
Так вообще будет, правда ведь?

— Мне даже не больно, — выплёвывает Цири, внутренне подбираясь, — мне тошно, и я ненавижу их. Они выбросили меня, Аваллак'х, отказались бороться дальше, решили, что без меня станет лучше.

И замолкает. С Геральтом и Йеннифэр ситуация, конечно, сложней — убить их Цири не может (никогда бы не смогла); эта заноза слишком глубоко сидит, елозит, но пальцами извлечь не удаётся. Может когда-нибудь потом. Когда ещё получится хоть раз поговорить, увидеть, по-человечески попрощаться — она искренне желает им счастья, и если для того надобно, чтобы дитя Старшей Крови было подальше, не ей препятствовать.

Цири признаёт, как многим её магия отравила жизнь — а ведь удел только собственный, больше никто воз на гору тащить не нанимался.

да что я рассказываю, и кому?
вы были когда-нибудь влюблены?
я исследую новооткрытые полости:

И чтобы успокоиться, Цири ещё раз заглядывает в чужие глаза. Чернота будто бы заполняет даже радужку — у Лиса зрение поострее будет, но ей наплевать. Аваллак'х выглядит безусловной единицей спокойствия, тихой гаванью, где можно перевести дух. Даже мысли эти уже не так пугают — за всё время вместе Цири не помнит, чтобы он оттолкнул её или причинил боль. Резкие слова она всегда говорила в ответ, часто даже намеренно — если Цири постоянно нападала, Аваллак'х даже защищался не всегда; усталые вздохи раздражали её сперва, а затем стали успокаивать.

Цири льнёт к нему — хочется прикоснуться своим лбом к его лбу, но эльф отстраняется быстрей. Она замечает, как на секунду он хмурится — и хмурится в ответ, забавно пародируя чужое выражение лица. У Аваллак'ха выходит красивее.

— Кофе? Какой кофе! Я не хочу, — тянет она его обратно, к себе поближе — и на подушки опрокидывает. — Нельзя пить кофе ночью, зануда — потом не сможешь спать, Zireael! Не твои ли слова?

И даже смеётся несколько секунд.

— Вот видишь, я выучила почти все твои заповеди, трепетно храню их в сердце, — шутит Цири, забираясь сверху; а потом внезапно осекается. Это тоже занозой обращается, и тоже в груди ноет — она и правда многое из его слов помнит, только почему забеспокоилась сейчас?

— Это странно, да? — внезапно спрашивает она, опираясь на руки, склоняясь к его лицу. — Всё это..

Локоны выбиваются из пучка — одной рукой Цири заправляет их за уши, но они всё равно проскальзывают, просачиваются, дотрагиваются до чужого лица.
Не до чужого, поправляет она себя. До лица Аваллак'ха.

(и если бы обернулась сейчас, увидела бы, как птица за окном пролетает)
живая

+3

6

тепла тебе. давай, заполню пустошь.http://sg.uploads.ru/QpkDt.png http://sd.uploads.ru/QpOMr.gif http://sh.uploads.ru/wQGzT.png

      слабости, странности, случайности, прикосновения и совпадения.
утром лис видел, как из трубы работающей сплит-системы (конечно на обогрев), пьют по очереди мелкие воробьи. подлетали поближе, садились один за другим и резко дергали миниатюрными головами. влажно блестели крохотные клювики, влажно блестели черные бусинки глаз. одна из птиц долго смотрела на лиса сквозь мутную гладь светоотражающего стекла.
                                           и цири тоже смотрит пристально (вот ровно так же)
кажется, что еще немного, начнет злиться и требовать ответов, а на деле - звучит почти что обиженно, робко. словно сама не поймет: то ли стоит пожаловаться, то ли уже отпустило и нет больше ярких отметин от свежих шрамов, проступивших пятен густой пузырящейся крови. и не болит, а все равно чувствуется. если долго чесать, смотреть, изучать, то рана откроется, будет пульсировать и мучительно-глухо ныть. знающий скажет, что боль может усилиться, если долго смотреть на нее, но отводить глаза хрупкой ласточке некуда - (разве что на эльфского знающего) - но почему-то ученому кажется, что и он временами болит где-то под ребрами цири.

Аваллак'х пальцами касается лица: гладит, изучает, запоминает. Не улыбается, но щурит глаза, будто что-то кажется ему достойным этой невысказанной недоделанной полуулыбки. У него тоже есть /теперь/ слабость (или может ей стать) - само по себе уже дело опасное. Впрочем, Старшая Кровь и впрямь больше похожа на силу: не обученную, неосторожную, слишком живую, а попробуешь назвать ее слабостью - будет хмуриться и хвататься за нож. Лис задумчиво водит пальцем по коже, отмечает узоры каких-то невидимых линий. Все же задумывается. Нет. Ему уже давно больше нечего было куда-либо обращать. Все истерлось и не имело значения (отгорело, забилось, вымерло) - теперь тает и плавится (осторожней).
Он качает головой, мягким голосом растворяется в округлившихся гранях комнаты /коснется стены - окажется мягким, как птичий пух/. Подается чуть ближе. Если талой заледенелой водой проливаться, так лучше прямо на горячечный лоб, на дрожащий пепел ресниц.

        - тшшш... - Знающий улыбается так незаметно, будто всего лишь сложились так удивительно да уместно темные тени в ночной темной комнате. - понимаю.

И слово слетает с губ очень просто, легко, словно совершенно не имеет значения. Аваллак'х пожимает плечами, кивает Ласточке.
                                 понимает. нет, не просто понимает.
        сам так действовал. не испытывал угрызений совести, вообще ничего не испытывал,
        кроме ненависти и пожирающего изнутри желания отомстить. ему и до справедливости
        не было никакого дела, а если бы кто упрекнул, вдруг, в ее отсутствии, то креван разве
        что передернул бы снисходительно расправленными плечами. да какая уж тут справедливость?
        какое ему было дело? он бы игрался словами, придумал бы сотни причин почему все
        поступки его считались за истину, должны были исполняться. месть
        и что в ней хорошего? могущественный aen saevherne обладал таким количеством силы,
        что хватало и развязать человеческую войну, искалечить чужие жизни, а потом переступить через каждую.
                                впрочем, с холодной головой, он поступал ровно так же.
                                только не чувствовал уже ничего.

И хотелось бы донести до юной и вспыльчивой Ласточки всю израненную, откровенную (до неприличия нагую), правду собственных выводов, их застывший смолой на языке опыт горький. Только вместе с опытом придется передавать часть собственной жизни /готов ли?/, да и мудрость не всю передать получается - какую-то надо набивать самостоятельно /хоть головой о стены стучись/.

        - думаешь мне есть дело до чужой крови?

И слова против воли выходят насмешливыми. Чужой крови на руках у эльфского ведуна столько, что Zireael могла бы в ней вольно плавать, как в тихой мертвой реке.
                      «а, ведь, она эти руки целует. из рук этих пьет»
                         - как-то устало думает эльф и сам же подносит к губам женскую маленькую ладошку.

        - дело совершенно не в этом. даже если ты решишь по очереди истреблять всех своих врагов, я помогу тебе в этом, научу и такому. дело именно в мести, цири. - Он чуть приподнимается на локте, гладит пальцами по запястью. - она заставляет разум и тело гореть, питается огнем твоей собственной души, но это - чудовище, чью жажду утоляет лишь кровь, чем больше ее - тем и лучше. месть и ненависть ослепляют, а значит дают преимущество твоим же врагам. но даже выиграй ты эту битву, разруби их всех на куски, сотри в порошок, развей по ветру их детей и правнуков... ты ничего не почувствуешь. кроме опустошения. именно поэтому кошмары еще приходят к тебе. там, внутри, селится пустота, которую не заполнить ничем, zireael. даже если ты скажешь, что это было справедливо, даже если все тебя оправдают и будут хвалить за такие заслуги, все это не будет иметь для тебя значения. месть презирает любые мотивы кроме личных, а насладившись ими, она не дает ничего взамен.

        У Аваллак'ха глаза - бирюзовый и чистый сверкающий лед, а внутри черная сердцевина (там пахнет травами пряно и очень дурманно, на губах оседает полынная горечь).

        - хочешь убить - убивай, но сначала закрой глаза и вздохни, отринь все свои личные мотивы. и что окажется? найди причины для таких поступков, найди их итог, последствия. потому что в конечном итоге, когда гнев уляжется, и дело будет сделано, только они дадут тебе понимание собственной правоты, которая не будет выкалывать глаза всякий раз, когда ты начнешь вспоминать свое же прошлое. а справедливость... нет ее, цири, и никогда не было. потому она после всегда звучит очень слабым оправданием.

Эльф гладит Цири по волосам (она опускает голову). Не прячется - просто сжимается. Если приложить ухо к сердцу, Лис услышит, как Ласточка горько поет (совсем не по-эльфски). Там будет злость /потому что такая броня выглядит очень надежной/, окровавленные узоры на деревянных столбах, цепи, головы, вырванные языки, будет пахнуть дешевым и кислым вином. Эльфский ведун не испытывает жалости (были раны и хуже, и сердца измельченные так, что песен никаких сложить не сумеют, даже звериных), но когда Цири сжимается ровно вот так, он ловит себя на том же желании, что и в человеческом клубе когда-то. - спрятать.

                              И хорошо, что Zireael делает все сама. (наверное)

Со свойственным ей напором (такой бы в постижении скрытых знаний, zireael) она тянется навстречу, опрокидывает на постель. Пародирует его же собственные слова, а в ответ Аваллак'х выдыхает, по-лисьи фыркает и улыбается. Они внезапно меняются местами и теперь Ласточка свои диктует правила и желания. Лис совсем не против немного ей это позволить (очень частое это "немного"). На ее непозволительное «зануда» не злится, но хмурится так показательно, что если бы не их положение, можно было бы даже поверить. Вот только они среди подушек и одеял, и Лису совершенно нет надобности прикладывать ухо к чужой груди, чтобы расслышать все незнакомые песни.

        - странно? - Переспрашивает и пожимает плечами, ведет взглядом по серебристым локонам, тонким рукам (она то ли нарочно, то ли случайно, будто бы заперла его где-то напротив собственных ребер). - пожалуй.

Выдыхает, опускает ладони на тонкую талию и ведет по прямой спине к птичьим узким лопаткам.

        - маленькая коробочка, в которой играют все музыкальные инструменты - тоже. черное окно, отражающее разные уголки мира и истории - странно. проще будет сказать что здесь привычно.

                «еще так странно, цири,
что ты, гостья из чужого мира, в этом искусственном и сошедшем с ума,
                      кажешься самой настоящей и живой»

Между хотел и должен - глубочайшая разница. Одно - легко оправдает личное, второе - рациональное, необходимое. Аваллак'х считал своим долгом защищать наследие Лары Доррен, но целовать для этого Ласточку было совершенно не обязательным. Даже скорее мешающим, добавляющим сложностей и переменных. Но он хотел.

                           будто бы кофе сейчас хоть что-то изменит
                           - думает он и допускает улыбку.

Руки тянутся ближе: одна - мягко давит на узкую спину, вторая - путается в пепельных волосах, притягивает ближе к себе.

        - ты, ведь, так или иначе все равно уже не заснешь.

Бархатно рассмеяться в эту черную ночь Аваллак'х все-таки не успевает, улыбка путается в белых волосах, впитывается в чужие губы и тает на них. Спрятать Ласточку тоже не получается, по крайней мере от нее самой. Зато можно от красных всадников, мертвых врагов, липких кошмаров - хотя бы на время. Утонуть в подушках и ледяной воде, потянуть ближе к себе и пусть устраивается как ей нравится.

Отредактировано Avallac'h (2019-06-12 12:23:10)

+3

7

[status]горло, воронка[/status][icon]https://i.imgur.com/FjZhrvm.png[/icon][char]цири, 19[/char][lz]сами мы <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=723">верим</a> лишь в то что можно потрогать руками.[/lz]Небо чёрное, обкусанное по краям, и крохотное совсем — умещается Цири в ладонь. Или это только кусок, огрызок, осколок? В любом случае, из множества фрагментов его точно удастся собрать; Цири относит все собранные детали в ванную, скрепляет их собственной кровью, размазывает её по чёрному кафелю. И небо тоже становится чёрным — именно тогда это и происходит, да; было сперва голубым, или синим (может аквамариновым) но почернело неизбежно, а всё благодаря ей. Цири выковыряла перочинным ножом небу глаза чтобы ни Геральт, ни Йеннифэр, ни Эредин — никто через них больше не глядел на неё; думала, если с неба стереть все следы других, может и его тогда совсем не останется. Присваивать станет нечего, можно будет взяться за собственные руки, губы, глаза.
Цири было бы не жаль.

Но ничего никогда не идёт так, как задумывалось — пару дней назад на изодранное небо хлынула ледяная вода, залечила раны, и оно заковыляло прочь, выбросилось на улицу, умудрилось взлететь и потом повыше забраться. Пришпилило себя обратно, дыхнуло живительным холодом — механический город испугался, смолк, парочка роботов даже приподняла головы. Аваллак'х освободил небо из плена, сам того не зная — может раны на небе и на Цири залечивались одновременно, затягивались, покрывались хрупкой коричневой корочкой, оставляли шрамы. Шрамов было много, но болело уже не так.

Ни у Цири, ни у неба.

Нож в дверном косяке истекает кровью,
Утром гляжу на землю, а она бурая и намокла.
Ты верни его мне. Я пойду по острым камням по болотам клёклым,
Я дойду до самого до земного краю.
Одеялом из трав я его укрою.

Я понимаю говорит ей Аваллак'х, и слышит Цири только это — зажмуривается, задыхается, пытается удержать себя; только одно это слово имеет сейчас значение, всё остальное гудит на фоне; она старается улавливать и другие фразы, но выходит с трудом. Я понимаю. Я понимаю, понимаю, понимаю.

(не стану тебя осуждать не буду винить не попрекну в содеянном) — подбирает она синонимы, глядя куда-то в сторону; понимание оказывается лучше любви, вкуснее медовых пирожных, целительнее любой магии, ощутимее ледяной воды, пролившейся к ней за шиворот, пробравшейся под тонкую кожу.
Цири хлопает глазами почти изумлённо и думает, что раньше никогда не говорила с Аваллак'хом вот так — всё больше огрызалась да отнекивалась; не мыслила даже, что вожделенное понимание может оказаться так близко. И он всё ещё с ней говорит — о природе ненависти, о мести, но Цири слышит только отдельные фразы: хочешь убить — убивай; я помогу тебе; и в момент этот хочется делать всё что угодно, но только не убивать, конечно. Она готова согласиться с каждым сказанным словом, подумать над ними — когда-нибудь позднее, только бы не сейчас. Чужое умение принимать оказывается сокровенным открытием — если эльф не лжёт, думает Цири, как это вообще вышло у него так просто тогда, как он только нужные слова подобрал.

Протянутые к нему ладони Аваллак'х наполняет не жалостью — здравыми рассуждениями, желанием помочь, справедливой оценкой сложившейся ситуации; все скучные лекции внезапно кажутся ей поразительно искренними, все бесконечные размышления — стремлением докопаться до истинной сути происходящего. Цири думает, что он никогда не обвинял её в том, чего она не совершала — горечь Лис проливает только заслуженно, а потом забирает оставшуюся боль.

Цири моргает ещё несколько раз, не в силах сдвинуться с места, хоть как-то отреагировать — ему нужно ответить, а не молчать, не хлопать удивлённо глазами, но выходит с трудом. Недавно думала, что плакать не будет больше никогда, а теперь Цири хочется зарыдать — может слёзы смоют шок, тоже обратятся ледяной водой, затянут рассудок пеленой чего-нибудь хрупкого да приятного. Но слёз нет. Разучившись хлюпать носом однажды, сложно возвратить эту силу (слабость) обратно — потому она мягко подаётся ближе, следует за чужими руками, покорно прогибаясь в спине, подставляя лицо для ласок.

Да это же пиздец, думает Цири, снова вглядываясь в чужие глаза. В поисках подвоха? Ответов на вопросы, которых стало только больше? Всех их стоило бы уместить в один.

Буду петь ему песенку, исцелятся и раны, и горе,
Девять тысяч демонов рассыплются да рассеются.
Ты возьми меня, белую Марью, Белое море,
Ты верни моё сердце.

И Цири умещает (но откладывает на потом). Аваллак'ха внезапно становится поразительно много, и долгожданно, да? Пожалуй. Жаль с губ чужих нельзя считывать информацию, думает Цири — наверняка бы с его она считала всю оставшуюся между ними правду, тоже утащила бы её в ванную, разодрала на ледяном чёрном кафеле, напоила холодной водой. А сейчас поит ей Аваллак'ха — протягивает руки, тело, чтобы оказаться ещё ближе, в пыль раскрошить ещё толику преград и недомолвок. Какими мелочными они кажутся ей в этот момент — я понимаю что-то отрезает от неё и выбрасывает; что-то болевшее, уже начавшее гнить. Отрезает вовремя — удаётся обойтись минимальной ампутацией; Цири отказывается от всего искалеченного, а всё оставшееся вкладывает Кревану под язык.

Поцелуями закрепляет — чтобы она никуда больше не делась, не сбежала, чтобы ничего не испортила хотя бы сейчас.

Как правильно целоваться Цири всё ещё не знает — действует всегда по наитию, даже попереживать не успевает; я понимаю выдыхают его губы в её и она дарит Лису ответный вдох. Что могла бы сказать Цири, равного по силе сказанному Знающим? Что тоже готова попытаться понять? Что будет смиренно заниматься? Что никогда не подразумевала тех гадостей, что говорила ему вслух когда-то?

Едва ли оно окажется равноценным, думает Цири; но если бы Аваллак'х намекнул ей, где его печаль запрятана, она бы вылакала её, переварила отраву — и непременно осталась жива.

Каменные сейды стояли, немы и строги.
Ветер соленые брызги нес в деревеньку.
Белое море глодало Марьины ноги,
Слизывало кожу с них помаленьку.

Цири кажется — хорошо, что заняты и руки, и язык. Хочется сказать что-то важное, но с её социальными навыками лучше бы, конечно, молчать. Всегда. И уж точно не клясться выучить всю на свете магию — ей ведь потом припомнят, учебники принесут, с него станется.
И потому Цири (недолго) молчит. Отрывается от губ чтобы провести ими по прикрытым эльфским глазам — веки у Аваллак'ха даже красные малость, внезапно она различает припухлости да усталости в полной темноте. От скул пахнет привычными травами (ура), от подбородка ещё чем-то — это, что ли, гель для бритья? Разве эльфам нужно бриться?
Цири думает, что наверняка снова всё перепутала.

И поделом.

— Значит ты.. — внезапно выдыхает она, поднимая голову но почти что не отстраняясь. Трётся о его щёку, закрывает от мира седым и спутанным пологом. Волосы неизбежно рассыпаются, ну и пускай. —.. не брезгуешь из-за того что я.. убийца? — и понимает, что глупость ляпнула, почти что сразу.
Скольких убил сам Аваллак'х? Сколько разрушенных и завоёванных миров на счету народа Aen Elle?
— Я не это имела в виду.. Ну то есть это, но.. — неспособность выразить мысли внятно заставляет Цири злиться. — А, к чёрту!

Прикасаться к губам гораздо приятнее. Не нужно никаких лишних объяснений и слов.

Я понимаю произносит Аваллак'х и Цири хочет сказать ему спасибо, можешь теперь на лабораторный стол меня утащить — осекается, когда осознаёт, что даже сопротивляться бы стала не сразу. Доверие накрывает с головой, приходит следующим, обнимает их обоих — так крепко, что становится трудно дышать.
Цири признаёт себе, что ему, наверное, чертовски сильно доверяет — и скользит губами ниже, прикасается к шее, носом тычется в ключичную впадину, кусает за мочку, возвращается обратно.

Доверие это, конечно, пиздец. Это уже диагноз.
Доверять нельзя!

Но Аваллак'х понимает. Мир исчезает за ненадобностью, зато внезапно просыпается магия — покорная, убаюканная; дотрагивается до него вместе с Цири, пробует так же неловко, так же осторожно. Магия клянётся, что никогда не хотела никому вредить — Цири думает, что она-то хотела точно.

Только не сейчас. Только не Аваллак'ху.

Ей кажется, что в ванной сама включается вода — и вновь проливается на чёрный кафель.

+3

8

чтобы дать тебе большеhttp://s8.uploads.ru/MY8W0.png http://s8.uploads.ru/jk0Cu.png http://s7.uploads.ru/plq8s.png

на плече у цири три родинки - треугольником, а на кончиках длинных ресниц невыплаканная - вода.
если коснуться губами, то окажется, что совсем не соленая (лишь ледяная).
кто-то бросил лед и куски застывшего снега в гнутый металлический котелок и согрел на огне. теперь можно целовать этот крохотный треугольник и говорить что в магии он означает природное триединство, у aen elle - и вовсе природу всего сущего во вселенной: души, воли и разума. еще он символ солнца и огня, жизни и сердца.
                                (кстати сердце у цири бьется быстро и лихорадочно, постоянно сбиваясь
                                   с привычного ритма. слова, впрочем, тоже путаются, а голос - дрожит)
можно остановить. и ее и себя. да вот только зачем?
аваллак'х касается сухими губами подставленного плеча, задевает дрожащую жилку на шее, а когда пальцы путаются в пепельных волосах окончательно, то уже и не важно зачем вообще нужно что-либо останавливать (нет. важно). он улыбается на сбивчивые прикосновения, на дрожащее жаркое тепло /то и дело опаляет оно дыханием скулы, не умеет рассчитывать силы/. когда цири так неумело, порывисто (честно) исследует поцелуями-прикосновениями подставленное лицо, он ничем ей не мешает. глупо, конечно, мешать бы стоило. но у ласточки все движения - быстрый ручей с острыми камешками на дне; прервать ее, оттолкнуть - все равно что и вовсе высушить (навсегда лишиться искрящихся капель на ярком весеннем солнце). аваллак'х бы не стал. да и природой он восхищается.

И на неловкий вопрос Ласточки Креван только тихо смеется, берет ее лицо в ладони и качает головой.
Он мог бы ответить, что не брезгует от того что она кого-то /где-то когда-то - не важно/ убила. И дело тут вовсе не в Старшей Крови, он просто не брезгует Цири. Относиться от этого лучше к людям у Лиса, как ни крути, а не получается. Они все еще жалкие, примитивные, скудоумные, только Ласточка /почему-то/ рядом с ними в один ряд не ставится. То ли от того, что столько времени пробыли вместе и рядом, то ли от того, что касаясь ее тонких плеч, нахмуренного от напряжения лба, он чувствует не человеческое тело /руки, ноги, одна голова - в целом все одинаково/, а горящие ребра, неровно бьющийся между ними огонь.

         Цири - там, за колкими фразами, капризами, грубым языком и непослушными мыслями.
Aen Saevherne давно уже научился подбивать мягкий пух под колкие фразы, на все капризы смотреть так устало, что она сама прикусывает свой же грубый язык, а каждую непослушную мысль он окружает каплями талой воды. Ласточка все еще спорит, но всякий раз тянется ближе /и нравится и пугает/. А Лис каждый раз ей не отказывает, по крайней мере в живом тепле.

А дальше слова все равно оказываются не нужны. Zireael не спрашивает, а Лис - не отвечает.
Просто там, где руки,  -  тепло, в ногах - холодно. Магия то ли так причудливо смешивается, то ли просто сбивается одним натянутым и тугим клубком. Аваллак'х касается губ и все пустые слова уходят обратно в горло, возвращаются в сердце, оттуда - изливаются магией и она искрится на кончиках пальцев. Однажды /лис замечает как-то вскользь, случайно, мысленно/ и с подобным можно научить обращаться, но пока - всего лишь целует подушечки пальцев. В мире где небо изрезано сетью черных проводов и путает в своих паутинах птиц /механических и настоящих/, у Цири становится мягкой кожа и, почему-то, кровоточащая душа. Не целебные мази накладываются на шрамы, но заливаются ледяной водой /срастается, удивительно, даже лучше/. Креван переворачивается, тянется Ласточку на подушки, в какой-то момент прижимает ее запястья к смятым горячечным простыням и оставляет болезненно-аккуратные поцелуи на закрытых глазах. Не качает головой, но Цири вроде бы и так понимает. (не время, не сейчас, подожди). Кому нужно подобное ожидание Лис привычно не уточняет: половина ответов на сотню вопросов и у той половина еще одна теряется где-то в тени. Аваллак'х не торопит Ласточку, а себя - тем более. Но все еще обнимает. Баюкает в собственных руках и перед самым рассветом, вдруг, с капризной ясностью осознает, что почти смирился с этими ночами в постели Ласточки, а еще с тем, что каждый раз засыпает в одежде.
dearme zireael


http://s8.uploads.ru/BE5uo.png

потом возникали в разрядах бессонницы
огни над болотами, хвоя резная, и голос сообщника
- громче, чем собственный


                 В обед утро всегда ленивое.
Аваллак'х тоже никуда не торопится и не хочет мешать Цирилле.
Ее волосы щекочут нос, подбородок и шею, рука затекает от одного положения, а еще женская ладошка запуталась под черной футболкой и легла куда-то на ребра да черные линии магических перевязей /там под пальцами - кожи горит до сих пор до волдырей/.
В обед утро - аромат белых персиков и еще выхлопных труб, токсичного дождя и сквозняков с улицы (если закрыть глаза и запутаться в пепельных волосах - останутся только персики).
Но Аваллак'х щурится по-лисьи, гладит тонкое плечико поверх накинутой простыни.
Цири тоже проснулась, он это чувствует, только глаза почему-то еще не открыла, тоже, видимо, решила капризничать.

          -  zireael.

Голос получается хриплым и тихим /в перепутанных единицах измерения времени еще царствует темная ночь, но сердца стучат уже тише/. Знающий хмыкает и аккуратно шевелится, собираясь вставать.
                                                                          теперь-то уж точно - кофе

          -  тебе еще что-то снилось. позже..

Он не уточняет, что проснулся от вибрации магии и долго прислушивался к чужому дыханию. Ласточка больше не кричала, не сжимала одеяло и чужую ладонь, но вертелась и сопела прямо над ухом.  Креван замолкает, рассматривая опущенные ресницы, зажмуренные глаза, потом все-таки тихо вздыхает и улыбается /можно и отложить ненадолго/.

          -  elaine ma`idin. conas esseath aelaedde?. - Спрашивает на эльфском, потому что личное так звучит мягче, а Цири придется /он тоже против/, почти уверен, вскорости вспомнить язык.

Ночью магия совсем не давала ответов, ей спасибо стоило бы сказать просто за то, что совсем не мешалась. Вот только Знающий все равно чувствует, что от нее теперь потянуло лесами и дымом костров. Что-то меняется. И, конечно, не в лучшую сторону (а как иначе?).

Отредактировано Avallac'h (2019-06-13 22:14:23)

+3

9

[status]горло, воронка[/status][icon]https://i.imgur.com/FjZhrvm.png[/icon][char]цири, 19[/char][lz]сами мы <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=723">верим</a> лишь в то что можно потрогать руками.[/lz]Цири думает, что если мир в её душе когда-нибудь и настанет, то приведёт его за собой Аваллак'х. Землю из под ног выдернет чтобы без земли училась стоять — на Мучильне в Каэр Морхене Цири исправно маневрировала, а вот сейчас боится, что может не справиться. К земле она всегда припадает жадно, пальцы до черноты выпачканы, запутываются в крохотных камешках и уродливых хищных цветах — под рукой Аваллак'ха ядовитые лепестки опадают, раскрывается живительная сердцевина. Камни становятся мягкими, травы — способными утешать и исцелять.

О притворстве Цири не думает (не успевает) — но если это так, о Мелитэле, какая восхитительная и умелая была бы жестокость.
Да и как вообще без земли можно? Это, конечно, не у неё надо спрашивать — Аваллак'х создаёт пространство вокруг себя сам, в глухой пустоте способен удерживаться без чужой помощи; тяжело, наверное, даже пробовать не хочется. И потому пустоту его Цири соскребает ножом, распускает на лоскуты. Всю ей не охватить — но какой-то крохотный кусок она поддевает, засовывает руку по локоть чтобы убедиться что без земли удержится. Верного ответа не находится — даже Аваллак'х, наверное, ей бы точно не сказал.

Марево из поцелуев раскидывается вокруг вместо одеяла — собственная угловатость и невнятность ощущаются уже не так остро; чужой вакуум заполняют звуки и голоса, и половина из них (может даже чуть больше) ей принадлежат. Цири, как всегда, из реальности только отдельные фрагменты выхватывает — простыни, оказавшиеся под лопатками, застывшие на веках поцелуи, мяту, левкой. Она думает, что в своём сознании Аваллак'х какую-то одну комнату на двоих выделил — чтобы остальные не впутывать; в комнате точно много холодной воды, отзвуки поцелуев, утренний кофе, пятничная пицца, поход за продуктами. На полу две случайно забытые апельсиновые корки — мусор для запаха не оставляют, потому Цири их незаметно приносит. В месте, с которого сама сняла кожу, хочется что-то от себя оставить — пусть даже столь недолговечное.
Как и она сама, правда ведь?

— Мне так хорошо.. — невольно шепчет Цири, теряясь; Аваллак'х срывает признание с губ, апельсиновые корки множатся, очень приятно пахнут, воздух вокруг свежий, а на теле — возбуждённый, пряный, ледяной. Она думает, что больше не сможет ненавидеть что-то по настоящему холодное — его можно убаюкать в ладонях, согреть, отпустить (в землю) домой.
Все поцелуи на коже останутся, потом заберутся под, тронут душу, сердце — поселятся там навсегда; Цири помнит как умирала в пустыне без капли влаги и ей кажется, что этот блаженный хлад, этот вырванный у Предназначения огрызок счастья она заслужила именно тогда.

Спи со мной, и я вернусь,
снегом на тебя свалюсь,

Всадников Цири не узнаёт, зато смерть различает сразу.

Она знает, что спит — тонкую ткань реальности со временем учится распознавать, в сновидениях у неё краски тусклей, мир кровавей, всегда кто-то кричит (только не Цири, и не когда Лис спит рядом). Магия пронизывает каждую молекулу, эфирные волны расходятся кругами, бликуют на солнце. Оно показывается из-за деревьев только чтобы распустить по нитке окружающий мир — когда доберётся до финальной, Цири придётся проснуться, а пока остаётся только смотреть.

Дикая охота, в этот раз, не её загоняет — она крадётся следом, босыми ногами ступает по вмёрзшим в землю телам, напрягает мышцы, почти переходит на бег (догнать всё равно не получается). Цири думает, что даже во сне стоило бы бежать не вслед, а обратно — но развернуться не выходит; ветер толкает в спину, и он почти грубый — замирает при попытках обернуться назад, оживает и незамедлительно бьёт когда она делает ещё один шаг.
Цири кажется, что видит кого-то отдалённо знакомого — и потому не останавливается.

Мир хлипкий, сморщенный — снег покрывает некрасивые рыхлые кольца, борозды оставлены неизвестным; могла бы заполнить кровью, но снег справляется в одиночку. Цири не замечает, когда начинает бежать — хватает чью-то спину ладонью, неловко ранит руку о железный доспех. Всадник оборачивается чтобы убить — удар приходится как раз на последнюю нить; солнце распускает вселенную окончательно, насмешливо скалится: кругляш жёлтый и глаза обжигает.
Черты лица Геральта Цири могла бы воспроизвести по памяти, но всё равно жадно вбирает каждую — стало больше морщин, больше боли, больше незнакомых шрамов; он поддевает руками нить, тянет на себя, но Цири всё равно соскальзывает.
()
Тишина в спальне блаженная, трупов так вообще ни одного — если не шевелиться, может получится поваляться подольше.

а умру я после,
с богом спи, не бойся.

Охуенно, кажется Геральт у Дикой Охоты, подумывает ответить Аваллак'ху Цири (но сдерживается). Старшая Речь царапает слух, сонная нега всё ещё не спадает — почему-то хочется не биться в истерике и срываться куда-то, а только под одеялом лежать. Краем сознания Цири отмечает, что можно было бы вообще не рассказывать — но бросить всё она, конечно, никогда бы не смогла.

Tuilleadh ro luath, — ворчит Цири, даже на часы не глядя. Неприятного разговора всеми силами хочется избежать. — A esseath riachtanach aineas!

Потом смягчается, улавливая приятную интонацию, вспоминает прохладные ночные образы — щёки чуть алеют, но Цири надеется, что со временем это дерьмо прекратит выдавать её.

Esseath ghnath.

И садится на кровати. Аваллак'х всё ещё находится рядом, ткань чёрной футболки смятая, даже волосы в сравнительном беспорядке — виски от голода ноют и Цири хочет чтобы ничего не менялось, хочет остаться здесь, но точно не хочет врать. Потому устало вздыхает, оборачивается к нему, переворачивается на живот и льнёт поближе.

— Хочешь посмотреть сам? — предлагает она, решая воспользоваться своим сонным утренним состоянием. — Я не буду противиться, и это будет удобнее чем просто объяснять. Может ты, заодно, сумеешь точно сказать, стоит ли вообще волноваться.

Цири не чувствует, как магия внутри плещется — так что противиться, скорее всего, и не вышло бы; но готовность впустить в образы сновидений кого-то постороннего внезапно кажется ей нормальной. Чувство тревоги ноющее, мерзкое, ещё только прорывает себе дорогу под рёбра — потом угнездится там, а вдруг Аваллак'х сможет вырезать его на корню, вырвать; и останутся только они, вместе с тем особенным, что происходило чуть раньше.

Me neen hel`teart.

Цири тычется лбом в его грудь, замирает, пытается расслабиться — пропуск во внутреннее уж точно не должен выйти сложнее чем сквозь миры гулять.

+3

10

в город крестов, где песню
— бросает в дрожь —
http://s7.uploads.ru/pIUGv.png http://sg.uploads.ru/8rgDz.png http://s5.uploads.ru/GA3cB.png

Сонное утро голоса всегда портят (даже ласковые и тихие), заползают в уши, царапают тонкие ледяные стенки черными птичьими коготками. Утро (даже если уже обед) стоит растягивать сладкой ватой, наматывать на белую палочку или касаться руками, чтобы собирать губами ее с липких пальцев. Потом целовать чужую улыбку. Если слушать голос чужой - так не слова, только тихий смущенный тающий смех. Забираться под одеяла, путаться в волосах, чтобы серое солнце сквозь черные шторы просачивалось вежливо, аккуратно, стыдливо: извинялось на каждом шагу и просилось остаться, тихонечко посидеть в уголочке (где-то маленьким зайчиком на правом плече) или краткой искоркой в уголках сонных глаз.
       Нет. Разговоры утро неминуемо портят.
Потому что рушат болезненно-хрупкую тишину, заставляют выныривать разум из объятий покойной неги.
А его бы так стоило потянуть на себя, как это скомканное одеяло, укутаться с головой, укусить за прядь длинных волос, притворяться, что все еще здесь - дурманно, сумрачно и прохладно, дождливо, пасмурно, ночь. И пусть себе тянется, пока не разморит его окончательно, пока утро плавно не перекочует в затерянный вечер, чтобы мягкие тени опять спеленали в кокон, чтобы можно было так и не выходить за пределы горстки квадратных метров /жить среди них как в своем королевстве/. И целовать подушечки пальцев, губы, вздернутый носик, заалевшие щеки. И ладно бы - пусть превращаются крепкие стены в ледяные тонкие корки. Только бы не скреблись по ним черными птичьими коготками.

                                                                                    скребутся

Между собственными желаниями и разбуженным разумом Аваллак'х всегда предпочитает второе.
Сбрасывает покров дымчатого полусна, смотрит ясными аквамаринами, через них пропускает грязное солнце. И улыбается мягко, но одними губами. Не наматывает сладкую вату на тонкую палочку (волосы на пальцы, впрочем, тоже).

         - esseath ghnath.

Одни слова они выдыхают одновременно (даже дыхания путаются и сталкиваются), а Лис ловит себя на мысли, что может ночь не так уж и выветрилась еще из разума, может она еще пылью осела на стенах и черном кафеле пола, а он так и не вымел всю ее прочь. Потому что тянет ближе к себе сонную Ласточку, легкой невинной печатью оставляет тлеть на ее губах почти догоревшую утреннюю звезду.

Она переживает, снова ворочается, перекатывается на живот, рукой опирается о чужую грудь, Лис в ответ недовольно морщится и тоже приходит в движение, приподнимается на подушках.

         - caemm a me.

      руки раскрываются сами, глаза закрываются. скользить между наваждениями и реальностью не труднее, чем вонзить в подушечки пальцев хрустальные иглы, обломить их у основания (чтобы гнили под кожей). аваллак'х кладет ладонь на теплый лоб  zireael, в макушку шепчет несколько слов. может быть стоило предупредить заранее? а был ли в этом такой уж смысл? стоит ли говорить, если хочешь ударить? aen saevherne тянется магией к магии, разумом - к разуму. скоротечное видение подцепляет крючками протянутых щупалец, тянет наружу, к поверхности. глубокие черные воды еще не унесли его далеко, не успели морской водорослью, речной тиной, илистыми камнями забить все кривые дорожки к отголоскам видений. а если вовремя остановить, ухватиться крепко, то почти даже и не тошнит от снежных точек перед глазами.
                                         лис нанизывает картинки видений на драгоценное ожерелье:
синий камень - холодная злая зима, черный камень - доспехи в царапинах, желтый - горящие человеческим светом глаза. пепельный - это знакомые волосы, страх, боль и открытые раны щедро забитые солью.

Aen Saevherne опускает руку от лба, нить ожерелья распадается на помутневшие камни и с противным гулким эхом бьется о стены, падает в воду. Говорить не хочется ничего. Сказать - значит всё обозначить, обозначить - принять, а принять - примириться. Примиряться не хочется, по крайней мере вот с этим. Подтверждать чужие предположения тоже. Проще бить заклинанием, погружаясь в вязкий тягостный сон, чем ударить словами, за которыми непременно последует тысяча крохотных изменений, и еще одно - неимоверно тяжелое. Знающий изменений не хочет (он их не любит, не любит, не любит), с годами ему всё понятней эльфская философия, всё сложнее даются подобные переходы. Делая каждый свой шаг, перечеркивая им сложенные пути за спиной, он предпочитает долгие паузы, размышления, теории и научные выкладки - все что угодно, но только подтверждающее правильность выбранного. А что же сейчас?
Эльф кривится. На мягкой постели становится тесно, неуютно и, в конце-то концов, кто вообще хочет так долго валяться среди скомканных одеял?

va‘esse deireadh aep eigean
новое же не начинается вовсе.
его опережает глумливое прошлое: скалится, вертится, лезет в глаза.

deard ruadhri
И почему-то родной язык кажется неприятным, злым, омерзительно-колким, словно все миры, застывшие на вечной отметке последнего часа. Аваллак'х тоже хмурится, становится угловатым и неудобным, сжимает губы в тонкую линию и безмолвно обдумывает видение. К чему-то прислушивается - быть может к последним отголоскам скатившихся в пропасть круглых камушков. 
А еще Лису совсем безразлична жизнь Геральта. Он помог ему как-то, однажды, но сделал это ради собственных побуждений, выгоды (ради ласточки). Ну не станет еще одного ведьмака. По чести сказать, он и так прожил не мало, исходил все пути, даже дальше зашел, чем мечталось некоторым. Потом, как-нибудь, одним пресным воспоминанием, он обмолвится вскользь о нем, безразлично пожмет плечами, уважительно склонит голову, скажет привычно-холодным голосом, что грустить об ушедших нужно лишь столько, чтобы не измазать ею себе настоящее (достаточно вот такого стылого вечера). Люди умирают. Всегда умирают. Куда чаще и быстрее чем эльфы, а их жизнь менее значима, в ней скрывается слишком мало стоящих тайн (просто не успевает такой мелкий кувшин наполниться до краев). Так что оставим. Забудем. Аваллак'х почти уверен, что сможет солгать (в сущности цири его лжи даже обрадуется, вздохнет облегченно, поверит). Она обязательно сама захочет поверить и обмануться.
От этого раздражение забивается в глотку, его становится настолько много, что льется с уголков резко очерченных губ, бежит тонкими струями по подбородку.

             на чаше весов дикая охота, геральт, предназначение - на другой легкокрылая ласточка
             (можно положить даже просто ее перо - уже бы оказалось достаточно).

         - а если я попрошу тебя остаться?

вот так - запросто. без обещаний и клятв в послушании. без красивых жестов и громких фраз.
может быть для тебя окажется достаточно только меня (на какое-то время), пока ты не будешь готова.
потом - улетишь, все равно удерживать - бесполезно.

Аваллак'ху даже смешно, что только этой самой ночью он пытался убедить Zireael в том, что выбор должен быть не обоснован одним лишь собственным эгоизмом. А теперь застывает в шаге от того, чтобы именно это и сделать. Нет. Не так. Он, конечно же знает, что выбор такой логичнее, разумнее, правильней. Цири еще не готова лететь, ей не справиться с Дикой Охотой, будет сложно спасти чью-то жизнь, тем более если рисковать придется собственной. На это идти - безумие, а Лис против безумия.
Знающий сжимает зубы до ноющей боли, кривится, вкус крови так и шипит на языке.

         - это ловушка. абсолютно верный расчет. я бы поступил так же.

Он добавляет это холодно и спокойно. Признавать свои собственные черты характера - такая малость, со временем дается все легче и не вызывает и капли стыда. Аваллак'х впервые за все это время /с самой первой их встречи/ обнимает Цири почти болезненно-сильно, пальцы легко находят тонкие ребра. И договаривать мысль до конца ему ни к чему (не стоит, не надо, не делай этого).

         - но никто из них не смог бы наложить такую иллюзию, которую я бы не разбил.

Не иллюзия - значит правда.
Но это договаривать Лис все-таки не собирается. И так уже ясно.
Он отворачивается к тонкой линии грязного света меж темных штор. Свет перед ним ни за что не извиняется.

+3

11

[status]горло, воронка[/status][icon]https://i.imgur.com/FjZhrvm.png[/icon][char]цири, 19[/char][lz]сами мы <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=723">верим</a> лишь в то что можно потрогать руками.[/lz]Этот мир её пережевывает. Зубы металлические, от слюны и регулярной чистки влажно блестят — люди по улицам ходят плотоядные, роботы снуют в воздухе над головой чтобы спустя пару секунд опуститься под ноги, предложить кофе или чай. Цири кажется теперь, что и чай, и кофе делают здесь из таких как она — пережёванных людей.

Как-то внезапно смыкаются своды комнаты, лёгкие стягиваются, расширяются и не отыскивают кислорода. Недавнее мысли о, прости Мэлитэле, счастье, видятся сказочной глупостью — счастье машет ей рукой с другой стороны города, комнаты, улицы, заползает под ровную линию чужих губ, сжимается там, неулыбчивое и пригорюнившееся. Если Аваллак'х приоткроет рот прямо сейчас, у него наверняка тоже будет плотоядная улыбка — но лучше пусть он пережуёт окончательно чем сам чёртов город. Цири хочется обвинить весь мир, приютивший их так надолго, в том, что теперь снова придётся куда-то бежать.
Она закрывает глаза и даже сомневаться себе не позволяет — шёпот магии слышен отлично; ухмылка на каждом из языков пламени вырисовывается, и зубы не хуже чем у всех сраных роботов. Убей, слышится Цири в каждом его дуновении. Идти туда необязательно, насмехается над ней огонь. Ты ничего ему не должна.
Она с трудом сдерживает желание подняться и просто куда-нибудь убежать.
Он предал тебя, помнишь?

Цири хотела бы забыть. Бледное лицо Аваллак'ха встаёт у неё перед глазами, веки она поднимает только чтобы увидеть его наяву — напряжённое, больше не излучающее спокойствия. Морщинки в уголках глаз следуют за тяжёлыми мыслями — Цири не знает, о чём именно он думает, но едва ли ей пригодился бы лишний груз.
Он у каждого свой. Цири на спине всю жизнь тащит мешок с камнями, грузные булыжники иногда вываливаются на ходу, давят ноги, ранят тех, кто идёт рядом. Не так давно ей удалось стряхнуть его ненадолго — они заказывали еду в очередной раз, Аваллак'х делал какие-то наброски в альбоме и груз, вдруг, испарился. Цири подумала тогда, что он совсем пропал — но верить в это, конечно же, не стоило.
Если заглянуть в собственные сны, камни удастся с лёгкостью нагрузить обратно — может даже больше чем раньше, может даже в обновлённый мешок.

Столько, сколько влачит на себе Аваллак'х, её позвоночник не выдержал бы.

Трудно говорить
               когда себя не слышишь
Но если молчать —
               можно оглохнуть

— Не говори так, — хмуро цедит Цири, не сдерживаясь. Хочется крикнуть, что ничего не кончается, вырвать Аваллак'ха из этого дурацкого состояния, ещё раз прикоснуться к губам, запустить пальцы в волосы, в грудь, сдёрнуть с кровати на пол, заставить забыть. Она ни разу не нащупывала в груди сердце — так и уснула у возведённых стен, на руках её донесли до какой-то крохотной комнаты. Пахло как всегда: травяными настоями и старинными свитками, но Цири нравилось — а теперь хочется ещё глубже попасть.

Ногти она о камень обломает. Голос надорвёт. Цири вспоминает, как выглядели глаза Геральта — звенящая жёлтая пустота, застывший янтарь, вырванный из речного устья. Огонь отступает, проигрывает — а Цири кажется, что проиграла она; её будто бы на цепи тянут, ну честное слово: если бы не хотела то никто бы, конечно, не заставлял.
Внутри что-то то ли ломается, то ли становится на место — боль равноценна, а результатов сейчас никак не узнать.

Она хочет ещё что-то сказать — попытаться объяснить, но Креван, как всегда, опережает, и Цири удаётся удержать в зародыше почти сорвавшийся с губ крик. Эльф знает, куда бить — как прижать, чтобы птица в силках не трепыхалась.

Цири почти признаёт, что не город её всё-таки пережёвывает, выплёвывая непонравившиеся части — Лис справляется сам, и от зубов на коже остаётся очередная отметина.
На внутренней стороне — там, куда лучше вообще не заглядывать.

Или стоя с открытым ртом
Слушать до края звука.

[indent] За всё нужно платить —
мир вокруг замирает, кожа от чужих прикосновений лопается, расходится по швам; Цири только и успевает, что дышать. Процесс внезапно оказывается увлекательным — она помогает себе отыскать воздух, помогает ему наполнить лёгкие. Просто дыши.

Руки у Аваллак'ха не дрожат когда он эти крамольные слова произносит — зато у Цири дрожит всё, будто бы кто-то вытолкнул обнажённую навстречу ледяному ветру и оставил там прозябать. Впервые за несколько дней к холоду возвращается колкость, он обжигает, замораживает, причиняет боль. В плену чужих рук, крепко стиснувших её тело, Цири мёрзнет и позволяет себе и дальше мёрзнуть — огонь рвётся наружу, жаждет высвободиться и ей совсем не подчиняется.
Но для такой магии она недостаточно обучена, сильна жива. Всё происходит так быстро, что Цири даже подумать не успевает — Аваллак'х, видимо, перехватывает её нож и не разменивается на жалкие лоскуты. Она чувствует, что вот-вот останется совсем без кожи — стряхнёт её, сделает последний шаг и уже никуда не пойдёт.

Не уходи. Не уходи. Не уходи.

останови меня?

Чувства незнакомые, непонятые, в угли окунают с головой; огонь кусается, лёд хватает его за витиеватый язык — Цири закрывает глаза ещё раз, тянет носом родной запах но в лёгких оседает гарь. И потому она вскрикивает, высвобождается, пятится назад — почти скатывается с кровати, но рефлексы быстрее срабатывают; впечатывают в стену лопатками, сжимают ладони в кулаки. Магия на них искрится, ластится к квартире, к ногам — всё это можно уничтожить, шепчет ей Дар, и тогда будет уже не так больно и не так страшно.

Лицо Геральта стоит перед глазами — измученное, измождённое,
Цири разрывает землю в поисках его следов но находит только крысиные хвосты и чьи-то отрубленные головы. Одно из стёкол в спальне лопается, постель усеивают белоснежные хрусталики. На каждом Цири видится кровь. Ведьмачья, на этот раз?

— Я не могу, не могу, Аваллак'х, — выдыхает Цири, заталкивая ещё один вопль поглубже в горло. — Я обязана Геральту жизнью. Сколько раз он спасал меня, а я только всё портила?
— сердце проваливается —
— Эти кошмары сведут меня с ума.
— проваливается —
— Ты не обязан идти со мной! — вскидывается она. — Я могу сделать это одна! Эредин не всегда рядом, достаточно только уличить нужный момент.. Они ведь его убьют.

Цири не двигается с места, только бы вновь не взволновать чёртову магию; сила внутри не ощущается — умеет лишь грузно наружу вываливаться, портить мебель, убивать людей.
Что вызвало новый всплеск, Цири не знает — то ли сны о Геральте, то ли сам момент; если реагировать так на каждое слово, думает она, то проще вообще ни с кем не разговаривать.

И не позволяет себе закрыть глаза — вглядывается в отдалившиеся черты Аваллак'ха, кое-что дорисовывает по памяти.

— Помоги мне, — шепчет, ещё больше в стену вжимаясь. — Я боюсь двигаться, не хочу причинить тебе вред.
Только сейчас Цири замечает, что оконные стёкла, по постели разметавшиеся, эльфа вообще не ранили — осели вокруг неаккуратным и неровным слоем. Она удивлённо моргает и ещё пристальнее вглядывается. Аваллак'х всегда умел управляться с её магией — успел защититься и в этот раз?

Цири хмурится и измученно опускается на пол. Руки больше не искрят — если закрыть глаза, можно даже представить, что всё это просто привиделось.

+2

12

ты - моё противоречие.
кто может, тот должен летать.
http://s3.uploads.ru/ZwOLy.png http://s3.uploads.ru/Ma93o.png http://s7.uploads.ru/Kbu17.png

ни грусти, ни гнева, ни искалеченного веселья.
                                    а просто никак
только царапает тонкие запястья, переплетения синих вен, прогорклое разочарование.
аваллак'х знает - даже на это у него нет никакого права. не отец, не брат, даже не любовник. быть может учитель? занудный старый ментор, читающий лекции по поводу и без, оборачивающий любое предложение в длинный монолог о природе вещей и собственных выводах ( годами я шел к этим обоснованным утверждениям, zireael, - говорит он с невыразительностью глади холодного стекла, - не для того, чтобы отказываться из-за них ради одного исключения )
аваллак'х - тени горных ущелий, туманы непроходимых лесов, отражение спокойного неба в спокойной воде (в моменты глубоких душевных движений по ней идет едва заметная рябь). живет за непроходимыми лабиринтами (каждый заводит в тупик), за прочными стенами (на каждой - шипы), а внутри - не горящее сердце за тысячами барьеров, а стерильная чистота просторных лабораторий. внутри у aen saevherne не горячая кровь, а книги, книги, книги, записи, невиданные зверушки в стеклянных банках и множество-множество знаний (прекрасный заменитель глухой пустоты). он смотрит на эти бесчисленные ряды фолиантов и спрашивает: - на кого же я вас оставлю? разумеется не на кого, поэтому он живет среди них сам и никого не впускает поближе (зачем наводить порядок после гостей, если их и вовсе не будет?).

        В сущности он никогда никого не держал подле себя.
        И сам никого не держался (было иначе. однажды. давно. да и лучше не вспоминать.)
Тем более не держит Лис легкокрылую Ласточку. Она создана для полета, пусть себе вольно летает. В ней - Старшая Кровь, драгоценный эксперимент, множество вложенных сил и амбиций, плод крайне важной селекции. Ее ведут великие силы, а силам этим Аваллак'х служит сам, к чему теперь им указывать как поступать? Бороться с ними попросту незачем.
Аваллак'х Цири не держит по сотне самых разных причин (непременно назовет те, что по значимости не первые). Потому не пустил ее ближе, потому старательно сохраняет позиции ментора, не дает определений их полусвязи. Если однажды Цири захочет сделать еще один шаг навстречу, он остановит ее объятием, мягким касанием пепла волос.
Если и есть что-то важное для эльфского ведуна - так это хрупкое расстояние, стены (даже если прозрачные) и объяснять свою, конечно же, разумную донельзя позицию он не станет. Просто где-то там, под исцарапанной кожей, синими венами, черной вязью самых различных магических символов, живет искалеченная душа.
                              эта душа - смертельно больна и устала
Она говорит: «если сделаешь шаг - пропадешь. если сделаешь кого-то своим, значит будешь считать, будто бы имеешь на это права. но, ведь, это такая ошибка. удержать, конечно же, нельзя никого...»
        Вот Аваллак'х и не держит.

Смотрит на белую полосу между темными, глазами впитывает призрачный свет.
Ему и не жарко, и совершенно не холодно. Пусто, темно, дует ветер.

Однажды Ласточка, без сомнения, ускользнет от него. Просто не будет нуждаться. К этому будущему он абсолютно готов. Но за окнами на Лиса все еще смотрят маленькие воробьи. Их черные глазки совсем как у Цири.
И Знающий передергивает плечами, слушает дрожащий испуганный женский голос /у него на груди не осталось ее тепла, на губах - невесомого трепета/.

           - разумеется ты никуда не пойдешь одна, zireael.

Он трет длинными пальцами переносицу, наконец-то закрывает глаза /этот блеклый свет уже порядком изрезал все изнутри/.

           - ты не справишься одна, эредин - не идиот, а ястреб. твой геральт ему что слишком удобная наживка, на нее он тебя и поймает. нет. одна ты никуда не пойдешь. нужен план, подготовка, мои знания. в крайнем случае я сделаю все, чтобы ты смогла ускользнуть от него.

И это тоже - не обсуждается.
Знающий даже не уточняет холодное "вы с ведьмаком", да в этом и нет нужды. Расставляя свои приоритеты, Лис неизменно учитывает в них Ласточку и не более.
И магия между ними лопается, сдувается со свистом воздушного шарика. Разбивает стекла и зеркала, острыми искрами ранит постель, режет тонкие простыни, пробирается под одеяла /чтобы было больнее неприкрытой кожей на ней засыпать/. Магия еще держится, Цирилла хватается за нее пальцами /и пальцы эти неизменно соскальзывают, а она - поскальзывается на талых лужах студеной воды/. магия свистит, взрывается, дрожит на каждом предмете в комнате. Только не трогает Знающего. То ли он настолько неподвижен, что слишком мертв даже для Старшей Крови, то ли даже сейчас сама Ласточка не хочет его задеть. Аваллак'х живет на тонкой нити натянутых вздохов, у него внутри тоже лопается чужая магия и лопается совсем неприятно. Оседает прозрачной синтетической пленкой на легких, бьёт по глазам /раз уж от света знающий закрыл их так вовремя/.
На голос Zireael Aen Saevherne дергается, кажется даже бледнеет. По-лисьи встряхивается и плавно сдвигается по постели.

Ему до хрупкой девушки, вжавшейся в стенку, два быстрых шага. Расстояние - мелочь /они преодолевали и большее/, но в теле такая тяжесть, что от нее задохнуться было бы величайшей радостью, блаженным успокоением. Аваллак'х не замечает осколков, протягивает к Цири свои руки, да и на магию ему сейчас откровенно наплевать /хоть нужный пасс выходит автоматически, купол скрывает вибрации взбунтовавшихся сил/. Сейчас стоит, конечно же, гладить по голове Старшую Кровь, успокаивать. Одним богам только известно почему он сам же нарушает правила заповедной игры.

Ладони обхватывают лицо, колени упираются в пол, Креван смотрит в глаза лары доррен, а видит - другие зеленые, яркие, испуганные, слишком живые.

           - я не хочу не считаю разумным, чтобы ты уходила, но не имею права тебя остановить. могу тысячу раз повторить, что ты не готова

Говорить между легкими поцелуями - словно точки ставить, делить предложения, находить в них значимые фрагменты, выделять нужной паузой. Лис целует совсем не по этому.

           - и что я за тебя боюсь это - ловушка, в которую ты сама стремишься попасть. тебе нельзя идти, нельзя возвращаться, еще не время.

                                                ты можешь погибнуть

Губы касаются губ, щек, глаз, вздернутого носика (он покраснел). Еще дрожащих ресниц /потом привкус гари/.

           - я должен держать тебя подальше от дикой охоты, от эредина и всего моего народа. но разве в этом ты меня послушаешься? ты никогда меня не слушалась. по крайней мере в том, что действительно важно.

Он, конечно же, лжет. Цири много раз его слушалась, много раз в том, что и правда считалось важным.

           - упрямая...

На выдохе в чужой выдох.
Только печать соли и дыма ставится сама вместо поцелуев, не улыбка остывает на губах - горечь. Если собрать ее вместе, получится неспокойное море, будет рыдать среди шторма и бури, вечно бросаться на скалы, разбивать свои мрачные воды о каменную пустоту, отскакивать прочь с почти детской обидой и снова бросаться вперед. Цири пытаться тоже не устает. И совершенно не умеет сдаваться и отступать. Еще не умеет расставлять приоритеты, прикусывать язык, контролировать магию, не знает как манипулировать сплетенными нитями времени и распутывать клубки зацепившихся друг за друга миров. Это все умеет Аваллак'х. Кажется ей этого даже достаточно.

+2

13

[status]горло, воронка[/status][icon]https://i.imgur.com/FjZhrvm.png[/icon][char]цири, 19[/char][lz]сами мы <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=723">верим</a> лишь в то что можно потрогать руками.[/lz]Цири думает — должна бы повелевать временем, а оно расплёскивается: прямо как холодная вода; струится по простыни, змеится в каждой крохотной трещине, в каждой щербатой вмятинке идеального напольного покрытия. Просеивается сквозь разбитые стёкла, проникает в молекулы воздуха на улице — и их тоже прошивает насквозь.
Цири пытается поймать время, но оно уворачивается мастерски: приоритеты она точно расставлять не умеет, это-то верно; Аваллак'х делает к ней несколько шагов, склоняется на колени и время совсем останавливается.

Они существуют как будто бы вне.

Каждый поцелуй сжимает время в тугую струну, скручивает у Аваллак'ха под пальцами — он цепляет его, может чтобы вновь заставить идти, а может чтобы ещё раз остановить, убедиться, что она всё сделала правильно. Но оно, конечно, никогда ему не подчиняется — Цири не чувствует от того удовлетворения, только лёгкую растерянность; лучше бы её способностями был наделён кто-то другой. Она бы глотнула свободы, может сумела бы отыскать себе место — другое, в котором не будет просторной чёрно-белой квартиры, разноцветных хлопьев, которые почему-то нужно заливать молоком, смазанных поцелуев, жалящих лицо, пробирающихся под череп. У стены Цири застывает — быть рядом с Креваном кажется ей самым правильным, может он позволит ей просто Цири, может в конце-концов сумеет магии научить, может лабораторного стола и долгих лет экспериментов не понадобится; любовь всё сделает сама.

От непрошеного слова Цири вздрагивает — дышит чужим дыханием, свой воздух делит напополам без колебаний; ножа больше нет в руках, там вообще ничего нет, всё вывалилось где-то по дороге к стене, закатилось за кровать, разлетелось стеклянными осколками. Думать неприятно — об Аваллак'хе, Геральте, Дикой охоте; думать вне времени сложно вдвойне и потому Цири пинает его ногами, за шиворот втаскивает в комнату, обратно, вбивает в металлические часы и пытается заставить идти (ну хотя бы для неё, пожалуйста).
От поцелуев Аваллак'ха на лице маска — плёнка тонкая, пахнет приятно, обжигает каждую клеточку; скоро, наверное, обратится коконом, свяжет по рукам и ногам, вынудит остаться. И позволит это себе Цири с радостью — как прекрасно будет переложить ответственность на чужие плечи; Лис справится, не правда ли? Столько всего уже несколько веков носит там, и даже умудряется удерживать их расправленными.

Какой-то неведомой магией Цири отравляется с каждым следующим поцелуем; слушает слова и отравляется снова, не останавливаясь. Может он прав, в конце-концов; чем так плохо его предложение?
Пока она обнимает чужие плечи, ожившее время осторожно кусает за пальцы — забыться не получается.
Чем плен у Скеллена или Бонарта от этой тягучей сердечной неги тогда отличается? Боль под рёбрами, понимает Цири, одинаковая.

верных псин не пускают в дом максимум забирают щенят
всё идёт своим чередом крысы спрятались по щелЯм
и другие псы не подходят — бешенство

Ki'rin, — выдыхает и снова чувствует, что от боли хочется плакать; как боялась она наёмников в свои пятнадцать, так сейчас под эльфским взглядом начинает щуриться и дрожать. Нежность она сама в себя пропускает и та становится полноправной хозяйкой — гладит, целует, ласкает, раздразнивает; тягучее возбуждение оборачивается кандалами на лодыжках и запястьях, чужие слова забираются в уши и вытащить их у Цири не получается — руки скованы, стянуты, не пошевелиться.

Она чувствует, как огонь внутри почти молниеносно реагирует — осколки можно лихо запустить в чужую спину, прорвать оборону, или можно просто сбежать прямо сейчас, бросить Лиса здесь одного; может ей удастся спрятаться — какая разница от скольких скрываться, если скрываешься всю жизнь?

Я могу выжечь нежность, говорит ей огонь — счистить заразу пламенем, разбить оковы, уничтожить всё ещё в зародыше; ну может какие-то обрывки останутся, чёрт бы с ними, зато никто не удержит, некому будет держать. Цири чувствует, как плечи дрожат — мир без Аваллак'ха она не представляет; когда магия нащупывает в броне брешь, то мгновенно запускает туда пальцы, и нет внутри ничего кроме усталости — как жить, когда обороняться приходится от всего, от всех (даже от того, что внутри, что тебя саму и являет).

Пожалуйста, нет, хочет сказать Цири, вцепляясь в ткань тёмной футболки пальцами; только не Аваллак'х, я бы никогда не смогла, это наваждение, марь, это неправильно.
Огонь насмехается, но Цири берёт с времени пример и застывает — пусть лучше сожрёт её по кусочку чем вынудит убивать.

это как ни крути заразно
я опять перепутала с нежностью
вопли и выкрики безобразные

— Я не вещь чтобы держать меня, — отвечает она, чувствуя прохладу стены под лопатками; в последнее время кажется странным, если Креван находится в отдалённости — Цири привыкает видеть его лицо рядом, перед собой, запоминает цвет глаз и тонкую сеть морщин на лбу и у крыльев носа.

Она всё ещё заставляет себя говорить спокойно — всё происходящее кажется таким до ужаса личным, интимным, что громкий голос может их пространство окончательно разорвать; вдруг как раз тем самым ножом, что Цири где-то в простынях потеряла? Мысли в присутствии Аваллак'ха изо рта выскальзывают и на пол осыпаются — песком, собранной в кубики кровью, крохотными камнями. Он уже потерял Лару Доррен когда-то, думает Цири — может потому нежность сворачивается тяжёлыми стальными кольцами и связывает её, опускает на пол, забирает от всех дверей ключи?

Стоит ли искать этому оправдания?

— Мы сможем скрыться, я смогу, я справлюсь, — повторяет она, отворачиваясь. — Разве ты совсем мне не доверяешь, Аваллак'х? Думаешь, я настолько слаба?

Цири хочет сказать что-то ещё, кажется — что Геральт её семья, что она не смогла бы иначе; но осекается, прикусывает язык и замирает. Ведьмак был её семьёй когда-то, а потом что-то важное между ними сломалось, Предназначение и правда оказалось обоюдоострым мечом, провернулось в теле, застыло там. С болью Цири сумела смириться — но долг так и не отдала; может теперь ей предоставился шанс перешагнуть это, забыть, попробовать убежать ещё дальше.

— Я.. я не хочу потерять тебя, пожалуйста, — выдавливает она, чувствуя, как лицо идёт красными пятнами; даже ненависть к слабости не оказывается достаточной чтобы удержать эти слова. Если сейчас он оттолкнёт, она хотя бы сможет говорить себе, что пыталась. — Если мы будем вдвоём, то точно справимся.

Правда?

+2

14

пепел да горе - в чаше расколотой http://s7.uploads.ru/zIMYt.png http://s8.uploads.ru/cYpA4.png http://sd.uploads.ru/KnUWA.png

что нельзя удержать навсегда, хоть и будет оно легче перышка?
воздух, ветер, время, дыхание. множество самых изменчивых единиц.
огонь опалит тонкие руки, превратит кости в пепел. вода соскользнет меж пальцев, все каменные статуи однажды обратятся в песок и их унесет призрачный ветер, разметает между мирами, превратит в остаточное видение. нельзя удержать полет и падение, если ничего уже больше не держит. нельзя удержать жизнь, когда последний выдох предсмертный растаял среди теней и остекленели яркие зеленые глаза.
                                             — лара доррен когда-то умерла на руках аваллак'ха.
                              пришел незадолго до того, как ее новорожденную полукровку забрали люди.
он все видел, конечно, быть может должен был забрать дитя сам. тогда - не смог. смотрел из теней и тумана на то, как исчезает вдалеке отряд dh'oine. у знающего хватило бы сил их остановить, перебить, наслать страшный морок и уберечь крикливое маленькое создание /пальцы тогда шевелились по воздуху, плели свою магическую паутину, да так и не раскинули сети/. аваллак'х  думал о том, что всегда будет ненавидеть это дитя, искать в нем чужие черты, а потом разочаровываться всякий раз, как найдет их. проще было на расстоянии, проще было подумать, что кровь лары доррен /как бы не было больно/ уйдет в песок со всеми его трудами, со всей этой глупой бесконечно-отравленной жизнью. он находил в этом даже некое мстительное удовольствие. словно художник, создавший величайшее полотно, столь прекрасное, что смотреть на него мучительно больно /ведь глаз не отвести/, он вдруг осознал, что есть вещи, быть может, которым жить попросту не дано.
аваллак'х вышел из тени только когда чужие следы истаяли вдалеке и осталась лишь лара.
спасать было бесполезно - будь хоть малейший шанс, он бы сделал и это.
                                       лара его, конечно, узнала.
                                        даже улыбнулась в ответ.
протянула окровавленную белую руку, коснулась щеки. сказать было нечего никому, извиняться тоже /ей-то уж точно. мог бы ее нареченный, но и он не нашел таких слов/. когда-то лара доррен умерла на руках аваллак'ха и мир от этого не расцвел алыми красками гибели. продолжил свое бессмысленное существование. а эльфский знающий... что же, наверное он просто довершил то, что затеял до смерти возлюбленной - уничтожил смертного мага. не то чтобы это исправило хоть что-то. разделив их обоих, своей цели лис все равно не добился.
в прекрасном tir na bea arainne она навсегда застыла в мраморе, ожидая кого-то другого.
                - ровно такой же взгляд был у лары в те последние мгновения ее уходящей жизни.

Нельзя удержать навсегда воздух, ветер, время, дыхание,
      множество самых изменчивых единиц, а еще, конечно же, цири.

Да он уже больше не пробует.
Креван отстраняется ровно настолько, чтобы Zireael поняла - он больше не станет, он остановился. Как ей и хотелось. Путы ослабевают и натянутые нити больше не скулят жалобно, не дергаются с надрывом, не воют отчаянно. Размыкаются оковы на тонких лодыжках, падают куда-то в глухую пропасть грудной клетки и там замирают, качаясь на ядовитых волнах. шипят, растворяются. Скоро от них не останется совсем ничего.
            Цири нельзя удержать. Да и не нужно.
            Какой в этом смысл?

           - я и не полагал так.

Все слова тонут в вязком болоте, родных трясинах.
Когда Аваллак'х приходил в эльфский некрополь, то смотрел на застывшую Лары. Сначала представлял, что она ждет так его, смотрит ласково. Каждый раз недовольно дергал плечом и все время казалось, что смотрит она куда-то ведуну за спину (сколько не вертись, выбирая ракурс). Потом он мстительно думал, что она может ждать его хоть целую вечность (непременно так и случится), а все равно не дождется. Мерзкий волосатый человечек никогда к ней не подойдет, так и останется стоять на пороге; он не коснется протянутых рук, не прильнет губами к холодным губам и не оставит спать Его Лара на мужских скулах свое дыхание.
Лис только думал, что однажды ему надоест приходить.

           - нет, zireael. ты сильнее всех, кого я когда-либо знал.

Если прислушаться, то сердце стучит совсем тихо, сонно, вяло, лениво. У него совершенно нет никаких оснований чтобы еще стучать. Так, просто напросто, отрабатывает заведенную схему /ему это, безусловно, положено/. Аваллак'ху тоже многое положено. Например не отстраняться сейчас окончательно, не убирать чужих рук, не отцеплять от себя тонких пальцев и больше, разумеется, не перечить (по крайней мере не перечить  т а к).

           - ты и не потеряешь. я буду с тобой и сделаю все, чтобы ты не пострадала.

Он улыбается мягко, опускает ладонь на волосы Ласточки.
Слова стынут в воздухе пушистыми одуванчиками, на их мягких ворсинках играется солнечный свет.
Аваллак'ху недоговаривать безгранично легко. Ведь Цири нельзя удержать, а Кревана невозможно обрести. Он же эльфский ведун из чужого мира, его следы кроет вереск и полынья, там потом прорастает терновник, а на скользких камнях не остается и малого отпечатка. Но почему же так тяжело опустить ладонь и провести по чужим волосам?
Словно у хрупкой девушки растут по всему телу каменные шипы с ладонь в высоту. Чтобы руку опустить на голову, надо ими прорвать свою плоть до конца. Лис рвет и совсем не морщится. Когда гладит по волосам, от руки остаются одни окровавленные лоскуты разорванного мяса и крошево белых костей. (подумаешь).

           - что же...

Он говорит так по-лисьи покладисто, тихо и ласково, мягко целует чужой висок.

           - думаю нам понадобится несколько дней, чтобы привести все дела в порядок, замести следы, собраться и решить как поступить. еще бы узнать где находится gwynbleidd....

Магия вокруг рассыпается синим и зеленым крошевом, забирается острыми осколками в легкие.
Аваллак'х гладит по волосам Ласточку и не смотрит на свои руки.

Отредактировано Avallac'h (2019-06-16 13:20:12)

+2

15

[status]горло, воронка[/status][icon]https://i.imgur.com/FjZhrvm.png[/icon][char]цири, 19[/char][lz]сами мы <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=723">верим</a> лишь в то что можно потрогать руками.[/lz]Если бы от лицемерия можно было бы гнить, кажется ей, от Аваллак'ха давно бы ничего не осталось. Кожа бы стянулась, лопнула и осыпалась, зубы выпали, ресницы, может, пришлось бы вручную отрывать. Даже огонь больше не облизывает, не утягивает во тьму — пламя от холода скукоживается, а Цири думает, правда ли им всем нравится так жить.
От мира Aen Elle она помнит достаточно узорных садов и архитектурных красот — трава мёртвая, потому что в строго заданном направлении растёт и не смеет сделать и шагу в сторону, зато красиво, конечно же, продуктивно, беспроигрышно, логично, пресно и скучно до тошноты. Эредин марает свои губы о её руку — чтобы после прийти во сне, вырвать глаза, загнать в угол, вынудить подчиниться.

Если бы Цири могла, она бы вырвала всю эту траву. Уничтожила бы столицу, полумёртвый мир выгорел бы легко — вспыхнул спичкой, унёс с собой несколько тысяч жизней, давно уставших от своей собственной сути. Единороги бы сказали ей спасибо, посмертно, правда, но что один уничтоженный мир к числу тех, что уже были когда-то завоеванными?
Но Цири, разумеется, даже не думает, что действительно бы смогла — если что и окажется уничтоженным её пламенем, то только родной мир, внутренний, собственный; до остальных она не дотянется. Она и без этих жизней в крови умывается, пусть не от лицемерия гниёт — так достаточно других поводов.

Цири устало вздыхает когда Аваллак'х отстраняется, улыбается даже — движения скупые, размеренные, несколько раз только она видела его другим; краем глаза, образы стираются быстро, хоть Цири и удерживает их в памяти изо всех сил. Поцелуи всё ещё — как застывший воск на коже, сковывают движения, мягко утягивают вниз; почему целовать это обязательно ломать, а принимать поцелуи — значит сдаваться, растворяться, перекраивать.
Огонь Цири в Аваллак'хе не растворит — наверное; зато страх, забравшийся под кровать глубокой ночью, снова ей зубы показывает, протягивает руку: и в ней, даже, что-то лежит, но Цири отворачивается потому что не хочет видеть. Ничто слабое ей не нравится, значит больше всего — не нравится она сама.

И Цири просто смиряется.

всё сложнее ходить с козырей

Она ничего не знает: когда он говорит правду, когда врёт, и думать об этом всё ещё не привыкла; это всё просто поцелуи ситуацию осложняют, они запутываются в её волосах, скатываются на пол по простыням, заполняют собой квартиру, комнату, Цири дышит только ими и Креваном — вспоминает вдруг, что никогда столько не целовалась за всю свою жизнь. Даже прикосновений всегда было меньше, и они поделились на две категории: холодных и скупых с порывистыми и жаркими; от одних под сердцем осталось что-то почти что каменное, от других — ворох смутных образов да недовольства.

Цири закрывает глаза и всё равно видит — Лис поселяется под веками, убаюкивает, обещает быть рядом и что она не пострадает; в том, что сильная, точно соврал. Это же глупость, хочет рассмеяться Цири — посмотри на меня, эльф, ну какая я сильная? Я сижу в твоих объятиях на полу и хочу только никогда в жизни не размыкать их.
Внезапно ей кажется, что остановить время было бы славной идеей: всё равно скоро будет Эредин, кавалькада всадников, металлический треск; придётся браться за меч, и больше никакого горячего кофе и блинчиков — может временно, может вообще никогда. Вдруг они не отыщут дороги обратно, вдруг в итоге ей и не придётся искать — з а ч е м если снова одна.

Пальцами в волосах Цири наслаждается — в каждом движении Аваллак'ха больше магии чем в ней целиком; она щурится от удовольствия потому что не умеет притворяться, ловит его руку губами, целует ладонь, тычется лбом. Остановить это, понимает Цири, она просто не в состоянии — если шаг назад делает Лис, она ускользает следом и чёртова цепь всё равно не размыкается.

И потому она останавливает время вокруг них, и прячет глаза.

Память о тебе увеличивается и становится ракообразным.
Это внезапно оказывается так легко — желание отчаянно, и его достаточно; Цири заползает под сень чужих застывших рук и позволяет себе рык. Злость вторгается в лёгкие жадно, как будто только этого и ждала: застыла от ледяной воды в ванной, а теперь выбралась на поверхность, заняла законное место. Злость не пугает, она хорошо знакома — можно выть, можно негромко кричать; глаза останутся сухими, но может хоть немного легче станет, хоть не будет так тошно — гулко, горько, как будто сейчас наземь рухнешь и не встанешь уже никогда.

— Пожалуйста, пожалуйста, перестань, — цепляется Цири за него пальцами (ответа не будет и это не так хорошо как то, что он даже услышать не сможет); она в безопасности значит, правда? Ну да, почти.

Что перестань, спросил бы, наверное, Аваллак'х — он же в самом деле перестал, а оказалось что не так, как надо; Цири бы век целовала, не двигалась с места, застывала, обращалась в мрамор, но оно же не получается. Геральта хочется ненавидеть — если бы только приманка была не слишком очевидна даже для неё самой.

— Посижу немного ещё и пойдём, — вернее время пойдёт, вперёд и прямо, где-то завернётся узлом; вокруг её талии, наверное, чтобы жизнь мёдом не казалась. А пока что под языком горько, и нужно ещё себя в прежнее положение вернуть — хотя Креван всё равно ведь, скорее всего, заподозрит неладное.

Ну и похуй как бы — Цири ведь не очень умная, дитя, глупая Zireael; подумаешь, остановила время. Я ненадолго, скажет она — и попытается сбежать куда-нибудь, чтобы без объяснений.

Здесь пролегает граница, размытая граница личности.
В ушах гудит когда отсчёт снова запускается — может это стучит таймер; здесь были такие, Цири почти привыкает. Она воздевает глаза на Аваллак'ха и тоже заставляет себя улыбаться: сможет сказать потом, что училась у лучших.

— Спасибо, — откликается, поднимаясь на ноги.

В ванной может быть холодно, отстранённо думает Цири — значит можно было бы остановкой не ограничиться, можно было бы прыгнуть назад,
назад,
назад.

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » // на дне твоём