Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » убогие люди бежали по полю


убогие люди бежали по полю

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/17046.jpg[/icon]

витенька и прашенька
убивают лигула
x
http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/58731.jpg

в тартаре уютнее, понятнее, проще; жуёшь то, что и всегда, ничего нового придумывать не нужно. в москве на новое дерьмо натыкаешься каждый день, а внизу уже всё давно придумали, и лигул делает вид, будто купился на возвращение прасковьи, и шилова принимает в дар, но даров у нас много, и все парадные кафтаны пошиты на мразей нормального роста, что же делать

+9

2

[indent] недавно был интересный случай в магазине я видел креветок в пластиковой банке
прасковья открывает рот и отплевывает: косточки черешни, засахаренный черешок вишни, яблочный листик, гусеницу, силы кводнона, коренной зуб, песок из большой пустыни в тартаре, палец лигула, никитиного солдатика; у вити нет ничего, что могла бы забрать прасковья — витя берет чужое, а потом не возвращает. если можно привязаться — к телефону, к яичнице по утрам, к мягкой подушке под головой, к горячему душу — лучше не пробовать и начинать. у вити привычки вырабатываются, разумеется, но не за двадцать один день (он где-то слышал, что так должно быть, а может ему приснилось), а за месяца три-четыре (пять-шесть, год-два); у шилова ноль привычек. если появятся — придется отрезать ржавыми ножницами и закопать под фундаментом на дмитровке, 13. витины повадки сомнительные, отдают мерзостью, гнилью, нездоровыми увлечениями — лигул может быть даже найдет по запаху, но, конечно, сам руки пачкать не станет.

в душ витя ходит тогда, когда прасковья начинает настаивать — взглядом, чужим голосом, надписью на зеркале; шилов, когда (если?) чистит зубы — моет зеркало от красной помады, когда тренируется — втыкает наушники (две тонкие ниточки, а толку-то, пользы, сколько! в тартаре такого не было), когда заходит домой — притворяется спящим; однажды праша вылила на него ведро ледяной воды, вите даже понравилось, время на душ можно было не тратить; правда, сушить единственную футболку на себе оказалось не очень удобно, но он справился.

прасковья предлагает съездить в торговый центр, витя закатывает глаза.
[indent] в масле
в тартаре было нормально — хуево, но нормально, терпелось, привыкалось и свыкалось; витина привычка номер один: (ее мы вырезали-закопали-забыли нахуй, как страшный сон — лигул нашел и охуел) в пустыне вырезали пару лиц в день, чтобы было чем сглотнуть песок с утра, карлик нашел только кости, оставшиеся от лучших стражей. хотелось бы запечатлеть его удивление и поставить в рамочку, но, на самом деле, представлять приятней в разы (и бесплатно!) — витя даже додумывает о том, как лигула могло передернуть. интересно, как это у горбунов происходит; или нет никакой разницы, просто карлики-горбуны-лигулы кривят лицо, брезгливо толкают кости маленькой ножкой и говорят: «уберите это». наверное, как-то так.

в прошлом году на лучевую косточку наложили заклинание (некромаги — это здорово), сейчас косточку нашли, витя слушал шипение лигула, недовольство стражей, а затем в уши закинули по земляному кому — пришлось просить прасковью, чтобы достала; прасковья и достала — сначала комья, потом его; пришлось ехать в торговый центр. толпы бездумных лопухоидов шилова радражают — почему-то выбирают материи, а не одухотворенный взгляд и оплеванную песочницу со ступенями в эдем; витя тоже не особо выбирал, но ему хотя бы на одежду плевать. в основном, конечно, на чужую — свою сушить не очень удобно.

на следующие выходные прасковья предлагает убить лигула, витя делает вид, что не слышит.
[indent] это были ненастоящие креветки, сделанные из крабовых палочек, сделанных из ненастоящих крабов
в тартар возвращаться не хочется — особенно после того, как выбрался; вдохнул первым делом не серу, а нормальный такой воздух средней загаженности, убил трех стражей за неделю, а не за час, съел чизбургер, который кто-то не доел, а не ничего — можешь прилечь на промятый диван на сколько захочешь, подумать о свете. виктор в основном вспоминает про то, что перегорела лампочка на кухне, а про эдем и стражей — по настроению; сейчас, например, вообще не хочется. прасковья сверлит его взглядом с другого конца комнаты, иногда переводя взгляд на обои — пахнет жженой бумагой и раздражением; витя отворачивается, в тартар больше хотеться не начинает.

по дмитровке его буксует зигя, прасковья лениво идет первой и не смотрит по сторонам — словно на них никто никогда и не охотился; шилов испытывает презрение ко всему — начинает с москвы, заканчивает шуршащей пачкой чипсов, катающейся под ногами. своевременно думается о том, что когда карлик станет короче на одну голову, то кто-то захочет занять его место; интересно, кому повезет. витя хрустит шеей.

— нам к лигулу, — шилов чернее тучи и недовольнее самого себя в обычном состоянии.
как только дмитровку им не затапливает?[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/65555.jpg[/icon]

Отредактировано Viktor Shilov (2019-11-12 23:18:05)

+8

3

[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/17046.jpg[/icon]

пожалуйста,
верните кольцо с рубином, которое я оставила на раковине,
когда мыла руки
.

Прашенька смотрит на растянутые в области колен треники пробегающего мимо культуриста и думает: ну всё, сука, это последняя капля. На улице холодно, и солнце смотрит откуда-то сверху, а толку от него никакого. Хочется пригрозить ему пальцем и долго всматриваться во вращающийся диск, пока он не смутится и не принесёт извинения Рамзану Кадырову. Наверняка в Чечне солнце себе такой хуйни не позволяет, а в Москве нормально, значит, да? Лето было промозглое, и чёрт бы с ним, с летом, но кто вообще санкционировал -1 ночью в середине сентября. Утром погодные щедроты поднимаются до целых +5, и Прасковья сидит на полусгнившей лавке, пытаясь подставить солнцу хоть какую-нибудь оголённую часть тела. Контакта (как и тепла) не происходит. Последние десять вкладок в хроме посвящены изучению моторики тонкой кишки. Метафор не будет.

Перед всякими важными событиями Прасковья мрачнеет лицом и раздражается душой и телом; Витя, конечно, таких тонких смещений эмоциональных сфер не подмечает (или удачно прикидывается бревном). Когда важных событий нет, Прасковье становится скучно, а от скуки, как известно, случается несварение и всякое уважающее себя молоко превращается в ряженку; последние месяцы дороги к свету ничем примечательным в памяти не отложились, а там, где буксует память, Прасковья разворачивает усиленную рефлексивную артиллерию. Мысли крутятся в голове, как болтливые мошки, и когда Шилов в очередной раз вертит носом, разговаривать приходится с ними. Так, конечно же, родился великий план.

Путь к свету похож на одно бесконечное испытание (ни награды, ни соцпакета, ни выделенной начальством квартиры в сталинке; спасибо, что обошлось без бюрократии). Нервы сдают, но они всегда подводили. Прасковья не то тоскует, не то скучает, не то ищет похвалы — Шилов по-прежнему цедит слова так, словно их нужно беречь, словно ему жаль, словно ему и плевать вовсе; если смех, то сардонический, если улыбка, то обязательно оскал. Может быть (нет, наверняка) ей нужно что-то придумать, может быть, она всё сама исправит, может быть, ещё чуть-чуть, и станет лучше, будет так, как она сама просила; Прасковья думает об этом каждую ночь, и сон рассеивается, а руки бьёт мелкая дрожь. Почему так долго. Почему так мало. Шилов ничего не говорит, но его в Тартаре научили ждать — раньше Прасковья думала, что в этом его слабость.

Научилась смотреть под ноги, научилась не кричать сразу, научилась не ненавидеть копьё, ещё чуть-чуть, и перестанет ненавидеть Шилова; свету мало, свету нужно больше, наверное, но они втроём живут там, куда уже перестали заходить даже комиссионеры, и не у кого спросить, когда всем выпишут индульгенцию (о встрече с другими валькириями думать тревожно). С Витей говорить страшно. С Зигей невозможно. На выходных Прасковья гуляет по парку и пытается болтать с прохожими, проговаривает уже целые слова, иногда — предложения, но люди её боятся, потому проще сидеть одной; от звучания собственного голоса тошнит, но, может, через несколько месяцев перестанет казаться, будто изо рта вопит раненая чайка. Шилов насмешливо морщится — она приносит ему новые слова и интонации, будто домашнее задание, которое ей не давали (прасковье. грустно.)

Лето тянулось, будто жадная рука слепого, шарящего в поисках нужной купюры в бумажнике; Прасковье до этого казалось, будто после весны обязательно что-нибудь произойдёт — что-то важное, формирующее, то, что не получится забыть. В сентябре воздух холодный и глупый, или Прасковья глупая (и уж точно — холодная), и дурацкий план она сочиняет, чтобы не ощущать себя такой бесполезной, но Шилов почему-то с ней соглашается. Мысль о чужой смерти — и робкая, и настойчивая; растёт, как и любая обсессия, из ничтожного и невероятно быстро, и вот уже каждую ночь Прашенька фантазирует о том, закатятся ли глаза горбуна, когда тот подохнет. 'Подохнет' — необычайно ласковое слово. Витя спрашивает, как они могут его убить,
— Руками, — отвечает она, сцеживая подсмотренный сардонический смешок.

(Может, если она станет похожей на него, он перестанет делать вид, будто её не существует)
Между ними, конечно, смыслообразующая пропасть.

Прасковья взывает к этой мысли, когда они выходят из метро; Прасковья думает о том, насколько Шилова хочется ненавидеть, когда они заходят в приёмную (в мысли деловито вторгается карлик с глазами, вылезшими из орбит); практически не нужно притворяться — чем ближе к Лигулу, дерьму и Тартару, тем и скучнее и презрительнее становится лицо. Какая-то часть её, забитая и свету откровенно не нужная, оживает.

В знак верности, как и говорила, — через Шилова чревовещать всякий раз удовольствие, — привела к тебе Шилова.

Прасковья наклоняет голову на мучительный сантиметр,
два,
три,
(всё, большей почтительности от неё даже бог не получит)
Я очень хочу вернуться.
Она впервые задумывается, что ощущает Витя, когда она говорит через него,
наверное, ничего не ощущает.

+6

4

[indent] твоя лодыжка словно книжка словно очень плохая книжка
сначала была шутка: этими трениками был витя.

[indent] твое умишко словно книжка плохая такая как лодыжка
яйцо или курица, свет или мрак, как пройти к библиотеке, сколько времени — эти и остальная куча дурнопахнущих вопросов, вызывающих у вити изжогу. шилов не любит раздражаться, но в москве это получается так легко и незаметно, что грань между спокойствием и пассивной агрессией стирается замызганным ластиком; на самом деле, это неприятно, когда у тебя в голове есть маленькая установка на быть, блять, добрее, а выходит разве что скрипеть зубами, смахивать чужие волосы, настырно лезущие в лицо (убирайте вы их в хвосты или стригитесь под витеньку шилова, икону и идола), прятать ноги от угрозы наступления, дышать чужим потом или перегаром или еще чем-нибудь; короче, плохо у вити выходит, но каждый из прецендетов не кончился убийством — это хорошо. испытывать равнодушие без капли взаимодействия легко, но в метро в час пик, сука, невозможно. выходя из перехода можно позволить себе потаращиться на небо пару секунд, пока не снесет толпой и если, конечно, не глубокая осень (глубокая как глубокая жопа, где живут они с прасковьей) и вместо неба вам показывают перевернутый таз с мигающей луной; звезды — это те, что на концертах выступают. с солд-аутами.

про яйцо и курицу витя, кстати, с серьезным лицом размышлял целый вечер и начало ночи, когда мерзкий фонарь объединялся с бессоницей в желании не дать уснуть конкретному виктору шилову — тому, что на подсосе у света, но еще не свет. и не мрак, впрочем, тоже. фонарь, кажется, и то имеет более твердую позицию, чем витя, хотя бы потому, что продолжает стоять в асфальтовой луже и раздражающе светить; витя бы заленился и ушел, если не на первую ночь, то к концу недели точно.

— прасковья, — шилов окликает с привычной ленцой и ненавязчивостью суперсложного уровня: по имени звал последний раз в прошлом столетии, но ты не обращай внимания. — тебе фонарь не надоел?
[indent] ты не очень ну как не очень у меня от тебя одышка
лигула, казалось вите, легко передразнивать; высасываешь из пальца презрение с мерзким хлюпаньем, влажные губы кривишь и мажешь завистью, в глаза пускаешь пыль — на спине когда-то были крылья, а сейчас грустный горб, поэтому выпрямиться не выйдет. витя, впрочем, это дело не любит, плечи сутулятся сами и все чаще устало ноют; иногда думается про старение, но чаще про повседневные заботы. это утомляет — идти куда-то и не доходить, потому что либо грязнешь в рутинном болоте, либо откатываешься в прошлое, в те времена, когда стремления к свету вообще не было. сейчас кажется, что все бесполезно и зря, потому что

а что изменится, когда они окажутся, взявшись за руки, разумеется, в конце дороги из кирпича лежащего абы как, потому что мы в россии, чего вы ждали; небо над россией — тоже россия. претерпели и плевки на асфальте, и неудобства, и, допустим, даже смирились с необходимостью оплачивать счета и с тем, что питаться приходится чебупиццей по акции в пятерочке (а когда не в пятерочке, то иди, дорогой, до дикси на соседней станции метро), а зачем? дальше лучше не будет, и в эдем их на выходные точно не заберут, можно попробовать героическую смерть, но не очень хочется, потому что, как минимум, ненадежно (сами умирайте).

нимб над головой можно вместо лампочки использовать? здорово, конечно, Экономия (с большой буквы Э, остальные маленькие и бессмысленные, как и сам нимб). #заебись, как пишут в инстаграме; витя видел один раз в чужом телефоне и почему-то запомнил, а станцию метро, на которой нужно выходить, запомнить не может.
[indent] не то чтобы много но слишком
прасковья говорит (его, блять, губами, ртом и вот этим вот всем) о том, что очень хочет вернуться.

Я ЛИЧНО ПОСЛЕ ТАКОГО ЗАЯВЛЕНИЯ ОХУЕЛ
пока тело работает по чужой прихоти, витя перебирает в памяти вялые обрывки плана на предмет а было ли, и подозревает, что не было. подборка из топ десять ситуаций, когда прасковья действовала экспромтом и получалось нормально, выходит посредственная и ничего лучше ну, э-э, трамвай кинула? в голову не приходит; здорово степени навязанного пути к свету, непонятно тоже где-то там рядом валяется — витя недоволен (и когда он был доволен тоже хороший вопрос). прасковья в голове шекочет череп и раздражает все остальное — от слизистой оболочки в чревовещательном рту до пястной косточки. можно попробовать стянуть ее волю в черную точку на носу и намекнуть взглядом, что его сейчас уведут в противоположную от их целей сторону — и она тут одна останется, вместо трона ей предложат стул средней паршивости и предпоследнее место по значимости, зато капризы выполнять, наверняка, будут. если не по собственному желанию, то под угрозой быть размазанным тонким слоем, как масло по бутерброду — только по каждому помещению канцелярии; у вити урчит в животе.

можно верить в чужие светлые мысли, а можно в себя — в остроту меча или отточенные годами умения. как демонстрировать недовольство витя научен, но тяжело пытаться, если тело машет ручкой (увы, фигурально) и не слушается. шилов ненавидит сюрпризы, если честно.

его куда-то уводят, план сверкает пустыми тюремными клетками и галочки ставить некому — прасковья не улыбается лигулу, но и шилову тоже не улыбается. вопросов множество и изжога от каждого; на душе неприятненько, в камере уныленько, вите скучненько.
праша, какого хуя?[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/65555.jpg[/icon]

Отредактировано Viktor Shilov (2019-11-13 00:10:57)

+5

5

[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/17046.jpg[/icon]Глаза горбуна, плотные, как бусины, залитые воском, ощупывают Шилова, Прасковью, свежевыкрашенную стену за ними. Время, до этого момента скучающее и податливое, вдруг ожесточается, высыхает в леску, на которую можно успеть нанизать тысячу мыслей и возможных решений. Действий — ни одного. Прасковья стоит, вооружившись заученной с прошлой ночи решительной позой, нагло смотрит куда-то вперёд, не на Лигула, а так, сквозь него, так даже сверху вниз ни на кого смотреть не нужно — просто пренебрегаешь чужим существованием, потому что имеешь право.

Ритуал почтения, затянувшийся на несколько секунд, растворяется в чужой жадности. У Лигула наверняка есть план, подозрение, затаённая ещё с детства обида. Тартар, конечно, учит переступать через это всё, не проживая, а складируя в груди, пока одним утром ты уже не сможешь подняться наверх. Вот и сейчас, конечно, чего ждать. Хватай, потом разберёшь, что проглотил:
— Соскучилась?

Прасковья улыбается. Все знают, что карлик всех ненавидит. Карлик знает, что его ненавидят все. До чего приятное, понятное место.
Точно не по тебе.

Следующую неделю она думает, насколько сильна вера Шилова. Или то, что она могла бы назвать верой — продержит ведь его что-то то время, что Прасковья будет делать большие глаза и ворковать Лигулу проклятия, пока его глаза не замылятся. Может, Шилова кормит безразличие человека, который двадцать лет не видел ничего хорошего и теперь отказывается даже смотреть. От этих мыслей Прасковья тоже злится — в основном потому, что, наверное, не ей это исправлять.

А она бы хотела.
Это тоже злит.

Чтобы позлить Витеньку, затею во время последнего обсуждения она назвала отпуском с приятными бонусами. Смотри, все в плюсе. Я отдыхаю от нищей Москвы. Ты отдыхаешь от меня. С Зигей, правда, пришлось кого-то оставить, и тут Шилов забеспокоился; а после шутки о том, что за Шиловым можно и не возвращаться, ничего не сказал, даже не обернулся (мерзкая, мерзкая манера). В этот момент Прасковья ощутила глухую нежность — так, наверное, престарелые супруги в российских сериалах к концу каждой серии готовы убить друг друга, но спустя полчаса хронометража обнуляются, как полицейский, сознание которого смазано взяткой. Все в плюсе.

— Ничего страшного, голубушка! — может, во рту у Лигула наждачка, может, ею выложена вся ротовая полость, а язык дёргается внутри, как сражённый бессонницей пленник.
Вечно эти его голубушка, дорогуша, сладкая, хорошая, такая, сякая — слипаются все в елейном говоре, варятся в нём, как в масле, потом прилипают к тебе почти что намертво. Карлик уже вышел из комнаты, а ты весь липкий. Прасковья никогда не любила эту манеру, но закрывала глаза, пока выписывали коктейльные вишни и скорая смерть Лигула казалась неизбежной. К чему его менять, если всё равно умрёт.

Прасковья сидит в его приёмной, смотрит на чернильное пятнышко, оставшееся у стола года с 2000 — знакомое, почти сентиментальное; новую привычку Лигула щёлкать языком даже тогда, когда всем в комнате очевидно, что он ни о чём не думает, не узнаёт. Странное дело, конечно — стоило дистанцироваться, и не осталось ничего, кроме периодического омерзения. Раньше было душнее, иногда даже страшно.
— Ну ты и вымахала. Быстрее чужих детей растут только долги нашего тувинского отделения.

Она вспоминает тряпку в груди, приглушённые голоса, ледяные руки Шилова — Лигул на днях сказал, что это всё было, конечно, ради её блага. И вообще он был вынужден — внизу все связаны по рукам и ногам, не Эдем всё-таки. Прасковья отвернулась, потому что манер от неё и не ждут, и быстро переварила желание разворотить грудную клетку, чтобы проверить, на месте ли эйдос.
Может, после очередного убийства свет от них отвернётся.

Она предлагает казнить Шилова: без особой бравады, тихо, мирно, в знак дружбы и возрождения сотрудничества с Тартаром. Хочется предложить Лигулу корзинку с домашними колбасками, но есть подозрение, что отсылку он не оценит. Можно даже сегодня казнить, говорит Прасковья, не разбавляя монотонный голос интонациями — вдруг ещё кто решит, что она этого ждёт. Выйдет подозрительно. Лигул, конечно, отказывается, зато не препятствует визиту.
Ты же знаешь, что я люблю злорадствовать.

Внизу уже не так хорошо, как прежде. Прасковья окидывает горестным взглядом почти-её-владения, сражённые, как и все дорогие сердцу места, временем и коррупцией. Назовите хотя бы одно заведение в России, продержавшееся дольше лет десяти — не сможете.
— Думаю, можно уже сегодня, — на Шилова она старается не смотреть.
Пальцы, сжимающие воображаемый лёд, холодеют.

+4

6

шилов проиграл до начала игры, но в этом не признается даже если его внезапно начнут убивать; даже если предупредят и начнут; даже если убьют на самом деле. ответственной за глупые идеи и решения он мысленно назначил прасковью, потому что не себя же, и теперь есть неделя, чтобы обидеться по-настоящему; а если не неделя, то, скорей всего, даже получится.
витя плюет в потолок на уровне профессионала, тартарианцы могут брать платные уроки, потому что бесплатно шилов делает плохо и редко.

здесь не страшно падать.

скучно, скучно, скучно, раздражение циркулирует по витиному телу вместе с кровью, малый раздражительный круг, большой, витя прокусывает щеку и глубоко дышит, чтобы отпустило — не получается. в тартаре, конечно, все получалось до того, как размазался по москве тонким блином, а сейчас соскреб ошметки со дна кастрюли и вот уже говоришь привет лигулу. прасковье, наверное, заебись, думает витя. как там никита, думает витя и немного переживает. невнимательный глаз изменений бы не заметил, витя снова думает о том, что прасковья могла бы. или нет. в этой камере, во-первых, тесно, а, во-вторых, мы учимся обижаться.

ужины смертникам должны быть замечательные, хотел бы рассказывать витя, но не смог бы произнести замечательные. о нем вспоминали раз в пару дней, когда проходили мимо, а он продолжать сидеть, не меняя позы с понедельника. дни в тартаре ленивые, серые, как и сам тартар, ночей вроде не было, но ему под землей солнце и не показывают. определить получалось только по патрулям, таскающимся мимо камеры, но казалось, что непозволительно редко. витя тихо злился, осознание глупости затеи медленно, но верно добиралось до мозга.

плотная шуба зелёных мхов обнимет твое сломленное ветром тело,
утянет в мягкий еловый опад, мицелий оплетёт паутиной и сваляет из твоих сахаров гриб,

на пятый день (плюс минус пара суток или часов или хуй знает) витя обгрыз все ногти, на шестой бился бритой головой о шероховатую стену, собирал мысли о прасковье в мусорный пакет и намеревался при встрече вытряхнуть сразу все; бестолково пинал ножку кровати, вспоминал о москве почти с умилением и приятной такой, раздражающей сердце и все остальное, ностальгией.

виктор шилов, конечно, нормально относится к тартару — без уважения и лигуловского подобострастия, но все равно нормально. из москвы даже вспоминал большую пустыню с легким флёром потенциально веселой жизни, но не из тюрьмы, конечно. из тюрьмы он, блять, ко всему относится сразу плохо.
в москве было шумно даже там, где не должно было быть. жили не на кольце, не рядом с метро, но по утрам от проезжавшего мимо первого трамвая грохотали кости и пугался никита. прасковья принципиально не просыпалась, шилов украл эту привычку у нее и не просыпался тоже.

а потом в трухе твоей пустит корни черничный куст и брусника,
дары возвращая уже не дарящим.

шилов, который не брился неделю (ИЛИ СКОЛЬКО ТАМ ВРЕМЕНИ ПРОШЛО), похож на шилова еще меньше, чем обычно. в москве был один такой промозглый месяц сентябрь, когда он намеренно игнорировал бритву, прасковья заметила на третью неделю. на четвертую заявила, что еще немного и у нее будет новый оруженосец? копьеносец? плевать. виктор шилов не ведется на провокации, поэтому побрился через два дня и десять часов от данного заявления. по собственному, разумеется, желанию.

эго вити не выдерживало того, что о нем не помнят, мозг вити говорил, что лучше так, чем казнь. сердце билось о ребра в самоубийственном желании злобно разбиться каждый раз, когда он вспоминал о прасковье. лигул не заходил, витя злился сильнее. стражники заходили, витя злился еще сильнее. молчал, конечно, презрительно кривился на еду, потому что ждал ну получше, будем честны. с любой другой стороны он не прасковья и не наследница мрака, ни черешни, ни грязных тряпок в груди, терпи, витенька, не жалуйся. и витенька терпит, скрипя зубами музыкальней, чем половина современных исполнителей.

уже через год твои нижние губы запахнут хорошо перепревшей листвой,
и уклончивый хвощ будет их щекотать когда ветер вдруг южен.

когда шилова (НАКОНЕЦ-ТО) выводят из камеры, то он не понимает радоваться ему или радоваться. судя по внушительно отросшим волосам прошло не пять минут, а виктору шилову проебанного времени всегда слегка жалко; в закованных руках он прячет мысль о том, чтобы метание копья с прасковьей напрасным времяпрепровождением не было.
в тартаре, конечно, нет никакого солнца, поэтому клише про узник увидел свет сразу отметаем, вите все равно. на лигула смотрит издалека, но при приближении он больше не становится. красные губы прасковьи ничего ему не выражают, поэтому витя делает лицо еще недовольнее, чем хотел из камеры, когда разворачивал ситуацию.

лигул возбужденно дышит через нос; если у него заведены часы на таймер до смерти шилова осталось, то витя бы даже удивленно глазом не моргнул. шилов и прасковья вылеплены из одного теста, в которое тягу к свету не вкладывали; витя демонстративно игнорирует происходящее и ждет наконечника копья, мешающего лигулу радоваться.
— как человек, который вот-вот умрет, я очень недоволен обслуживанием, — бросает шилов.
если бы прасковья тоже бросала — только копье — прямо сейчас, то можно было бы обойтись без лишних телодвижений; лицо, конечно, скучает отдельно от него.[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/65555.jpg[/icon]

+2

7

[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/17046.jpg[/icon]Один раз Лигул попросил призвать копьё — оно привычно гудит сразу ненавистью, и это не холод, привычный нижним тварям. Другой. Какой именно, Прасковья не знает, да ей и не нужно. Она чувствует себя слоном в цирке, вернее, предполагает себя им — на афишах слоны занимают половину пространства, тяжёлые и бесполезные. Большие.

Крошечные глаза — маленькие кляксы на лице карлика — смотрят вопросительно. Вопросительно и мягко, лебезяще, наверное, ему надоел этот тон, и вечная патока надоела, куда ни заберись — везде найдётся кто-то повыше, перед которым придётся согнуться ещё больше.

Прасковья смотрит на карлика почти насмешливо. Немножечко ласково, так обращаются к животным, удивлённым своим отражением в зеркале.

— Сегодня, говорю, — слова из собственного рта звучат почти нормально, — казнить его можно.

Кивает на Шилова.

Время в Тартаре вообще никак не идёт — проходит мимо и просыпается только наверху. В кабинете Лигула — зачарованные окна с видом на Кремль, и Кремль этот такой же настоящий, как и его власть. Лигул не любит долго там находиться, и Прасковья догадывается, почему. У Шилова роскоши в виде прямой трансляции с Красной площади, конечно, нет, и ориентиров нет, и Прасковья не сразу, но догадывается, что отсчитывать нижнее время он научился давно.

Жалость приходится задушить — стыдливо, Виктору бы точно не понравилось то, что его жалеют.

— Прашенька, мы же договорились, что не сегодня! — карлик всплескивает руками, не то настойчиво, не то отчаянно.

— Я ни с кем не договаривалась.

Прашенька ласково улыбается, эту улыбку Лигул никогда не видел, потому что самое ласковое, что когда-либо делала Прашенька — сжигала не его, а комиссионеров. По его выражению лица, сморщенному в озадаченность и что-то ещё, невозможно вычислить это что-то ещё.

— Давай, я сюда не болтать спустилась.

Карлик мнётся на месте. Стража подобострастно мнётся в ответ. Прасковья не мнётся.

— Ну, чего ждём?
(чего ждём значит не заставляйте меня скучать, этот тон все внизу хорошо знают)

Открывайте, — говорить через Лигула так же липко, как и принимать его объятия, вода такое отмывает не с первого раза.

Она может открыть сама, но знает, что никому не хочется проверять — на постройку нового блока придётся выделять деньги, которых и без того катастрофически не хватает. Бюджет не резиновый, московский — особенно. Плевать, что в кабинете у Лигула подлинник Врубеля. К новому году ещё наружное освещение заказывать.

Прасковья смотрит на Шилова, на мгновение растеряв всю уверенность, смотреть на него тут, внизу — невыносимо. Свет, наверное, плюнул в неё косточкой, которая прорастает какой-то мерзостью. Раньше хоть весело было.

Стража — наконец-то, блядь — открывает вход, сырость волочится по земле, смешиваясь с пылью и внезапным сигаретным окурком. Лигул не отрывает от Шилова взгляда, одним глазом пытаясь ухватить и Прасковью. Прашеньку.

В метро хуже, чем в Тартаре, так ты говорил?

+3

8

несправедливость была хорошо знакома, как сухость собственной кожи, и поражала по-старому, словно осенние заморозки, бесцеремонно залезающие под рукава куртки; москва была её столицей. шилов злился, но злился по инерции, паршивой вонью равнодушия человека, который не может ничего изменить: ни растущие цены, ни охуевшие предложения чиновников. тартар был ничем не лучше — разве что климат привычней.
возможно, в нём говорили зачатки влияния света — всё та же несправедливость кусала локти, когда он сам не дотягивался. чужие страдания больше не умиляли, продукты по акции радовали только те три минуты, пока не приходилось за них платить. обиженный жизнью автобус наезжал на ноги остановке и смеялся выхлопными газами.

виктор смотрел видео про дорогие часы депутатов и хотел смеяться.

у скуки было морщинистое лицо старухи бесцельно занимающей место в автобусе, который катал виктора по кольцу в час пик. хорошие были дни, говорящие. шилова уважению не учили, и он не хотел понимать идею. свет говорил не возмущаться, ноги говорили можешь и постоять, бабуля продолжала сверлить взглядом входивших людей, словно занимать место было положено только ей.
вот она, страна, думал виктор. вся в этом лице, в этом автобусе, в этой ситуации. старые руки цепляются за сидение впереди, словно утопающий за того, кто пытается его спасти, в попытке найти новый глоток воздуха. глаза, полные презрения. поджатые губы, чтобы не выдать секретной информации.
ты уже старая, думал виктор, иди домой.

в тартаре до такого возраста доживали только привилегированные; вкуса у жизни не было.

лицо лигула сегодня разочаровывало по-особенному; вероятно, проклёвывалось лебезящее подхалимство рождающееся только в присутствии прасковьи. выпавшая ресница на её правой щеке отбрасывала тень, меняя черты до всё ещё узнаваемых, но уже менее знакомых. смотреть на них снизу вверх было бы неприятно, если бы это имело хоть какое-то значение. пусть лигул порадуется перед смертью.

— я, — говорит шилов, — тут так надышался. — фразу не заканчивает, чтобы остаться загадкой. — сколько ждать можно? — и тон у него премерзкий, потому что наслушался комиссионеров по ту сторону решётки до того, что пальцы перестали хрустеть и стали пластилиновыми. ему кажется, что за ним наблюдает аида плаховна. или не за ним, а за лигулом. или не наблюдает, но точно есть где-то рядом.
шилов вежливо улыбается всем и никому сразу, и от этой вежливости плесневеет российский сыр и портится молоко в коровах московской области.

время суток в тартаре было, как обычно, неопределённое. утро оставалось разрезанным поперёк апельсином, забытым до полдника, вечер — его не менее уродливой долькой. виктор ненавидел цитрусовые и уважал помидоры из краснодарского края. солнце не щипало глаза как вредный ребёнок, играющий в крапивку, но то, что им притворялось здесь, под землёй, обманывало словно шампунь с надписью без слёз, который не помогает если ты уже плачешь. виктор не верил ни словам, ни закрытым дверям с надписями открыто.

рот прасковьи кривился, и снизу вверх выглядел совсем как улыбка человека, который жил без людей и зеркала. красный росчерк помады сегодня казался виктору особенно занятным — акцент на проблеме её не прятал, но и не стеснялся. возможно, он скучал по цвету. возможно, по прасковье. вероятно, он совсем не торопился себе в этом признаваться.
где-то сзади и сбоку открывалась дверь и зябли модно открытые лодыжки — он не планировал, но вырос из пары джинсов и теперь высмеивал моду из первого ряда. сюрприза в виде палача не случилось — видимо, задерживался, видимо, опять ждать. виктор вопросительно поднял бровь, словно спрашивая по плану ли это.
лигул нервно дёрнул плечом, словно отвечая ему.
жизнь достигла комедии.

— если вы дадите мне меч, то я сам всё сделаю, — предложил шилов. усталость можно было потрогать, нежелание тянуть время — натянуть на отсутствующий меч в качестве ножен. — или прасковья может попробовать в меня попасть, обещаю не двигаться, — и не то чтобы он мог.
язвил он нарочно, чтобы по нему не скучали, если их план даст сбой; шилов отказывался верить, что прасковья может скучать не по буслаеву или черешне.[icon]http://forumstatic.ru/files/0019/e7/0f/65555.jpg[/icon]

Отредактировано Viktor Shilov (2021-10-13 00:46:22)

+6


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » убогие люди бежали по полю