POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » sick of you


sick of you

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

лень x жадность
https://i.imgur.com/iTOslwK.png https://i.imgur.com/XNLgweB.png
https://i.imgur.com/kF9GvbA.png https://i.imgur.com/7WGwLAN.png
NY, USA

Отредактировано Avaritia (2019-09-03 22:55:39)

+3

2

Уныние пятую из девятнадцати минут, проведённых в локальном универмаге, смотрит на завитринную и заветренную собаку, засохшую на ступеньках. Её поводок — формальность. В отличие от поводка Уныния. Его поводок — хомут вокруг шеи весом в чёрную дыру, тяжкое бремя уныния, самого себя, от которого и еда, и нутряная эссенция этого самого себя — желудочный сок — идут горлом и носом.

Жадность вызвал ему убер “блэк” и указал оплату наличкой — наличкой Уныния. Так они поделились, чтобы меньше друг друга бесить: Аварициа работает за позыв к действию, за желание, как сокращение брюшных мышц; Ацедиа взял на себя извержение, бессмысленную возню, трату ресурса — времени, денег, которых ему не жалко, отлично от собственных сил. Сокращение мышц плюс исторжение лишнего — это похоже на механизм рвоты. Их отношения — похожи на рвоту.

Уныние достаёт телефон, открывает диалог с Алчностью, вскользь пробегает список, выхватив из недельной прорвы продуктов “гондоны” и “только не делай такое ебало, когда зайдёшь”. Тоска тихо хмыкает, ловит квадратом камеры голубого питбуля и отправляет Жадности. Пишет вдогонку: “Украсть тебе?”

Через минуту приходит уведомление: “д” вместо “да”. Они общаются коротко, перебрасываясь огрызками. Аварициа жадничает словами и буквами, объедает чат; Лень скупится на силы и, удивительно, ленится.

Он забивает на половину списка, выходит с пакетом, ослабляет узел из латекса и капрона, тянет собаку коротким рывком и идёт к машине. Водитель ворчит, но соглашается на животное при условии, что оно сидит у пассажира в ногах и не течёт слюнями.

Ацедиа отворяет незакрытую дверь и отпускает собаку с привязи. В душных и жарких хоромах Жадности пахнет складским помещением, склеившимся бесполезным хламом, к которому Лень причисляет все безделушки Алчности, пахнет недавней еблей, пахнет ветхозаветным блудом, Блудом, пахнет неутолимым желанием, которое не угасает ни с течением времени, ни с крушением ожиданий, со́лоно пахнет телом Жадности, и от этого запаха кружится голова. Воздух такой густой и спёртый, что Уныние движется по квартире, как в ватном сне.

Он раздражается, потому что здесь также мерзко и пусто, как и в его квартире, даже с этой горой вещей; ничего не меняется, и как бы и где бы свою тоску Апатия не пытался утолить, она бездонна. У Жадности тоже есть это что-то неутолимое и бездонное, это суть его. Это видно по загребущим пальцам-связкам узлов и по острому взгляду, захватывающему гарпуном. Уныние делает ровно такое ебало, какое всегда у него на лице, безучастное и насмешливое, и Жадность даже не смотрит в его сторону. Гладит собаку и позволяет ей облизать свои руки, опылённые чужим золотом, смазкой и спермой.

— И долго ещё так будешь? — Уныние смотрит нехотя, чувствуя, как раздражение пухнет внутри воспалённым мясом. Этого раздражения хватит на самую малость, чтоб утолить пустоту, — В чём смысл?

Отредактировано Acedia (2019-09-12 22:16:27)

+6

3

Список покупок — примитивное перечисление пунктов. Над половиной Жадность даже не задумывается. Просто — это должно быть в его доме. Точно уверен — половину брат и не подумает тащить в его дом, даже если будет продаваться по скидке. Даже если будут отдавать даром. Потому что лень. От того список раздут неимоверно до состояния «ну ладно, и так сойдёт» — половина там явно никому не сдалась.

Однако, Жадность знает точно — Уныние, трижды тупое, трижды ленивое двухметровое хамло, выберет именно ту половину, которая нахуй никому не упала.

Все потери и недостатки восполняет псина, больше смахивающая на тумбочку с хвостом и избытком слюней. Клацая когтями по дорогому паркету и вставкам мраморной плитки, она охотно тычется мокрым носом в тёплые руки, облизывает с упорством влюблённого щенка и, кажется, нисколько не взволнована пропажей хозяина, незнакомой обстановкой и неизвестными людьми.

Лень — один большой минус в любой ситуации. Ну или плюс. Если смотреть на него как на треннинг по отработке контроля гнева.

Реакция мгновенная, чистая и идеальная: Жадность загорается с полтычка, горит тёмным янтарём глаз и скалится в пародии на улыбку. Глотку перехватывает тихим хрипом на вдохе. Он поднимается с колен, еле удерживаясь, чтобы не шагнуть ближе. Давится коротким «только попробуй» и проглатывает сиплое «не смей». Молча сверлит Апатию взглядом, так ничего и не сказав — ядовитое ощущение перехлёстывает всё остальное поверх, оставаясь отпечатком свежей царапины.

— Сколько понадобится, — огрызается, наконец, чуя скорее страшное и злое бессилие, чем что-то ещё. Колесо Сансары с радостью провернётся сотню, тысячу, миллион раз, зациклившись в одном функциональном варианте отношений. Апатия — лениво (надо же) бесится с происходящего. Жадность — ревностно охраняет возможность дотянуться до всего, что ему ещё не принадлежит.

Глупо говорить, что Блуд как будто бы почти полностью его собственность. За это ему разве что съездят по морде. И попросят не обманываться, конечно же. Ведь наивность — не греховная черта.

В пакетах — примерно половина от того, что в действительности было нужно. Пару пачек презервативов Алчность оставляет на огромном низком диване, остальное прихватив до кухни. Псина, облизываясь и роняя нитку слюны под лапы, семенит следом. Потёртый кулон на ошейнике гласит, что её зовут Бетси, ей три года, а её хозяйка будет скучать и ей непременно следует позвонить по этому номеру. Одного движения пальцем хватает, чтобы осталось только имя — и номер Апатии, само собой.

— Прижми задницу, — покосившись на ленивое чмо, памятником самому себе пошатывающееся в пространстве в угоду ленивому существованию, Жадность включает плиту.

Из имеющихся продуктов получится, например, отличное овощное рагу с мясом. В дизайнерскую глубокую тарелку с какой-то там ручной росписью отправляется кусок говядины на кости — псина благодарно утыкается в импровизированную миску мордой. Жадность варится в собственных мыслях, почти забыв про то, что он теперь тут не один, а аж при двух свидетелях. Хочется думать, что у Уныния нет того, чего не досталось ему самому. Но факты говорят об обратном — в любой момент апатичное чудовище может дёрнуть за поводок и сказать «хватит».

Что не исключает, конечно, скорейшего получения пиздюлей, но это уже, право слово, лирика.

+6

4

Уныние чувствует, что оно зудит вот тут, в пальцах, как пчела, пытающаяся свернуться в клубок; лёгкое возбуждение колет его изнутри, как будто внутри него давным-давно, две тысячи лет назад отгорела чья-то вечеря — и остались зубастые крышки от пива, шпажки от канапе и резиновая резьба гондонов. Возбуждение загорается от искры в глазах Жадности, но мудак не хочет его веселить сегодня, встаёт, забирает продукты и что-то бурчит. Возбуждение тухнет, как потушенный скаутом костерок. Как-то тухло. Воняет гарью.

Ацедиа цедит что-то едкое сквозь зубы, но остаток не стоит того, чтобы быть изречённым. Он отшатывается, освобождая дорогу брату, и следит за тем, как тот разбирается с бакалеей, с голодом своего подарка, со своим собственным голодом по другому брату, или о чём он там думает; но Апатия думает, что Алчность мыслями о именно о (ветхо)заветном блуде.

У Уныния рожа, вымощенная болезнью. Сотни тысяч расстройств и родов тоски протоптались по его морде, по телу, как вавилонское столпотворение; его лицо гладкое, не обложенное морщинами тысячелетий, но рельеф прожитого страдания всё равно верхним слоем, как голография.

Ну, встряхни меня хоть немного. Взболтай кишки. Можешь изнутри.

— Ты зря таскаешься за ним, братец, — Ацедиа падает на диван, с которого видно широкую спину Алчности, его плечи, — Что есть выпить? Налей мне.

Он прирастает к обивке, наливается тут же свинцом. Если бы был Бог кроме Отца, и Сына, и Святого Духа, то это был бы Ацедиа. Он покоится, ничего не вершит, но томится, как полагается Богу. Максимум его деятельности с Рождества Христова — отпечататься гарью и жиром на сковородке, явить лик в пригоревшей яичнице.

Ему хочется от Аваритии интереса. Внимания. Хочется “слушай сюда” и гремящих пустыми консервными банками непрозрачных угроз. Уныние дёргает за поводочки, за ниточки, наугад тыкает в болевые точки, потому что слишком ленив, чтобы делать что-то системно и по уму.

— Что ты будешь готовить? — какое-то детское. Я хочу знать. Отчитайся. Зачерпни мне тарелку с горой. Накорми. Вложи в рот и прожуй за меня, будь так добр. Проглоти. Это подарок. Дойди до белого, блядь, каления. Угадай, что я имею в виду под белым.

Неудивительно, что Апатия нелюбимый брат. Точно не самый любимый у Жадности. Он не умеет давать, как другие. Он носит только тоску с собой, многотонную опухоль. Точно не то, чем польстился бы Жадность.

— Думаешь, ты ему нужен? — он то ли изводит, то ли изводится сам. Раздувает костёр. Куёт своего быка из меди. Лезет в него и ждёт, когда внутреннее ничего перекроется внешним как же блядь я тебя ненавижу.

Ему хочется, чтобы брат смазал его карту будня. Или вмазал его лицо в простынь. Или хоть что-нибудь, только б от Аваритии.

+6

5

Алчности до Гнева далеко — несколько кварталов, потом пару этажей вниз. Может — вверх. Может — в другую страну. За передвижениями той братии он не следит (ложь, конечно; следит — но не так откровенно). До Гнева ему далеко, но это не мешает от присутствия Ленности заводиться словно тупая и безграмотная малолетка, не способная держать себя в узде.

Ацедиа дёргает за поводок; ошейник врезается в кожу, невидимо обрезая доступ к кислороду. Жадность разжимает пальцы, откладывая дорогой дизайнерский нож подальше. Томаты оказываются нарезаны слишком мелко, но это не страшно — к соусу подойдёт любой вариант. Мысли стыдливо мечутся между «выгнать дебила» — «заказать пиццу и забить на жратву» — «горделиво приготовить хорошую пасту».  Он выбирает где-то между вторым и третьим пунктом, откладывая первый на потом.

Молчаливо проглатывает каждый комментарий, то и дело поглядывая на псину. Этими взглядами смазывает желание смотреть на брата; на его вольготно развалившуюся на диване тушу, на то пятно, которым он вмялся в дизайн дорогого пентхауса. Огромное мокрое пятно на белоснежном терпении Алчности.

Запах псины, он уверен, тянется не от собаки, а от лени.

Лени — лень ожидать в тишине и спокойствии. Он не затыкается, раскрывает пасть и вяло скулит то одно вопросительное обвинение, то другое. Алчность злится, возвращается к еде, дёргается, но почти доводит дело до конца — густое алое варево, сдобренное сухими травами и несущее ароматным паром на несколько метров вокруг, смиренно булькает под крышкой, пока паста доходит до кондиции.

Терпение давно на исходе — вот-вот выплеснется, перельётся густо, масляно через край, забьёт Ацедии глотку, заставляя давиться, хрипеть и раздирать пальцами горло. Потом он воскреснет — пройдёт час, может, день; воскреснет и неизменно окажется на пороге, смотря исподлобья и от этого становясь как будто выше.

Алчность над ним нависает, почти угрожающе придерживая доверху залитый красным сухим бокал за стеклянное дно.

— Весь смысл не в этом, — отвечает на всё разом, упираясь коленом между разведённых бёдер, сжимает пальцы на бледной шее и чувствует, как в перепонку между указательным и большим врезается кадык. — На ужин — паста в томатном соусе, на десерт — вино и ты. Меню изменениям не подлежит, — смещает ладонь, давит пальцем на подбородок, заставляя раскрыть пасть, и вливает вино в подставленную глотку.

Акт чистой любви и неподдельного обожания — скармливать за раз пол-литра любимого и дорогого вина тупому братцу, ни черта не заслужившему такого царского обращения.

Отредактировано Avaritia (2019-10-01 12:58:37)

+5

6

Кадык дёргается, позволяя красному и сухому затопить глотку; Уныние чуть не захлёбывается, чуть не кашляет. Капли вина текут по его подбородку и катятся за измятый рубашечный ворот. Он похож на ребёнка, тупого и принципиально отказывающегося есть и пить, как положено, жить, как положено. Он не слушает, что там трещит Аварициа — ему даже всё равно. Он прикован к перекошенному угрозой лицу.

Жадность — его аккумулятор. Он питает Апатию чем-то. Почему Уныние не выбирает других? Кого-то, кто может поджечь горячее, быть острее и горче на вкус, кого-то, с кем ощущения ярче от новизны. Жадность — его хуёвый аккумулятор. Разница в том, что он вечный. Кто променяет вечный аккумулятор на тот, что хотя бы работает? Точно не Лень. Он выбирает плохой блок, фонящий блок, неработающий. Зато не работающий на века. Может, в этом весь смысл? Всегда быть унылым, всегда страдать. Суррогат смысла. Стабильность.

В конце концов, он не хочет менять Аварицию на другое, потому что другое — такое же, блядь, постылое. Как выбирать меж двумя тарелками заледеневшего пюре, но только одно из них сготовила мама.

— Ну, хорошо, хорошо, — улыбается он распалённому Жмотству, утирает вино с губ ладонью и хлопает брата по плечу. Лень лениво и полушутливо, насколько ему вообще даётся шутить, отталкивает от себя Алчность.

Он чувствует, как внутри плещется целых пол-литра, но веселье не чувствуется. Оно зародилось внутри от вина, но не вызрело; маленький плотный комок, засевший в обрюзгшем сердце, никак не рвущийся, чтоб разнестись с кровью по телу, но сидящий в нём ливерной пулей. Ацедиа вообще понятия не имеет о том, что такое веселье. И радость. И счастье. Он как слепой в попытках узнать, что такое оранжевый и горизонт.

Приятель Джованни из группы поддержки рассказывал на собрании о том, каково пить и не напиваться до увеселения, только свинеть и ловить вертолёты. Ты пьёшь, а счастья как не было, так и нет. Бедный Джованни! Его депрессивный эпизод кончился самоубийством через неделю после сеанса групповой терапии. Апатия ненавидит, когда кто-то считает свои мучения более страшными, чем его личные. Псалтырь Джованни 1867 года издания, который тот держал под ножкой подкошенного стола, достался Скупости. Уныние готов спорить, тот польстился псовым названием.

— Жрать охота, накладывай, — слова сыпятся из пасти Апатии, как мячи-прыгуны из старого автомата. Он не хочет есть. Он вообще ничего не хочет. Ему б только сказать, тыкнуть палкой в машину на радиоуправлении, чтоб зарычала и двинулась с места. Алчность — игрушка, но не потому что Уныние столь умён, чтоб помыкать им, а потому что достаточно туп, чтоб развлекать себя играми.

Кто-то сказал, что страдание обязательно для великого сердца. Только тот, кто способен глубоко чувствовать, может и глубоко страдать. В людях, случается, так вызревают целые макрокосмы. В Лени — нет. В нём одна трещина глубиной в Марианскую впадину, только один канал ощущений — маета.

— Не зажиль мне тарелку доверху, крохобор, — нажимает на обращение Праздность и вяло щерится, давит на самое больное — на то, от чего греху никогда не избавится, на сам грех; а может, под крохами он имеет в виду не только сегодняшнюю их трапезу, может, эмоции Жадности, на которые тот скупится, будто боится, что пустопорожний Уныние тут же впитает их без остатка, как губка; а может быть, он имеет в виду даже того, другого общего брата.

+4

7

Каждый грех — по-своему бездонная дыра, прожорливая и чёрная, как те, что монументально бороздят океан космоса. Но только трое из них — действительно ненасытные и постоянно голодные — Алчность, Чревоугодие да Уныние. Сестрица запихивает в себя дорогие яства, помятые и остывшие биг маки, упаковку за упаковкой модные детоксы и до сведённых зубов сахарные сладости. Сестрица самостоятельно пытается заткнуть собственную чёрную дыру.

Алчность — жадный и берущий от других, не отдающий своё. Зубастая бездна блестит от золота и алмазов, скалится денежными пачками, выхаркивает в подставленные смуглые ладони идеально белый жемчуг. Бездна пытается отожрать кусок чужого, жадничает, давится но проглатывает больше, чем могла бы.

Праздность — яма, которой не ясна сама суть насыщения. Тупая ловушка, собирающая в себя, не пережёвывая, всё подряд. Алчности кажется, что проведи он с братом чуть больше времени — истончает, исчезнет, превратится в подобие самого себя и вывернется наизнанку, потому что братец выжрет его до самого дна и сам не заметит. И, конечно, обидится, потому что дать ему больше будет нечего.

Жадность давится апатией, не в силах проглотить весь выданный кусок. Братец же как лежал амёбою на диване, так и лежит. Яркая злость, словно бутафория, гаснет так же быстро, как и вспыхивает. Алчность, взболтав остатки вина в бутылке, допивает в пару глотков — мутный осадок со дна оседает на языке и в глотке

Ему бы сожрать брата. Пристрелить. Перерезать глотку. Заказать братцу худой деревянный гроб из фанеры. Закатать в сухую землю у теплотрассы. Алчность смаргивает мокрую пелену с глаз и улыбается. Хлопает брата по щеке, зарывается пальцами в волосы, тянет рыжие пряди и отпускает. В грудине плещется едкое нефтяное пятно пустоты, которое заполнить хоть чем-нибудь.

Нацепить на брата ошейник. Усадить рядом с псиной. Вывалить в имитацию миски не посоленные спагеттины и заставить жрать. Да с горкой, не поскупившись.

— Сядь за стол, — мрачно отвешивает, не оглянувшись через плечо. Отправляет в мусорку пустую бутылку, открывает новую, ополаскивая бокал. Жадность знает — Апатия продолжит бесить его одним своим присутствием, будет тыкать пальцами только для того, чтобы шевелилось и реагировало. Пустое меж рёбер оборачивается едкой плёнкой злости, которая не проходит никуда и ощетинивается раздражительностью поверх.

Полная тарелка с горкой мясного соуса сверху — как заказывали. Столовые приборы. Полбокала красного сухого — самого дешёвого, что нашлось в закромах. Себе Алчность наливает стакан воды, перед собой ставит почти пустую тарелку — в сравнении порции кажутся смехотворными. Смехотворно большая горка жратвы, смехотворно малая. Алчность мило тянет уголок губ вверх, рисуя на лице ухмылку.

— Не поленись использовать вилку, а не руки, — просит почти вежливо, отвлекаясь на выпрашивающую ласку псину. За собаку — с посеребренной шерстью, с довольной пёсьей улыбкой, с вываленным через край пасти языком — он брату даже благодарен. Но от этого не умаляется желание Уныние придушить, как только он вылижет тарелку дочиста — если, конечно, вылижет. Мысли мечутся между пальцами на шее и пальцами на тёплом влажном языке.

+3


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » sick of you