POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » these violent delights


these violent delights

Сообщений 1 страница 9 из 9

1


чувствуешь? твои сломаны ребра, твои сломаны мысли, твоя сломана жизнь, да и крылья твои не подрезали даже - попросту вырвали. бумажные твои самолетики наземь не просто не падали и в воздухе не подрывались - они не взлетали в принципе, они крушение потерпели прежде, чем вообще оказались собраны. ты мне не веришь? доставай свои сраные черные ящики, ну же, взгляни: там, внутри, - сломаны ребра, сломаны мысли, ну а жизни подавно не было.


https://a.radikal.ru/a19/1909/94/9de9bfbb196e.png


в небе слезные пути омывают высокие от тишины раныи рука не узнает рукив ладу с самим собой пишет закон задержавший нас на земле


[nick]Pannacotta Fugo[/nick][status]full of regret[/status][icon]http://sg.uploads.ru/kKnb2.png[/icon][char]паннакотта фуго, 17[/char][lz]когда ты вышел из окна — все посмотрели в окна. закрой глаза, а то — темно и долго, возьми во мне стекло — его так много.[/lz][fandom]jojo's bizarre adventure[/fandom]

Отредактировано Leone Abbacchio (2019-09-27 17:37:44)

+6

2

TO BE PURE, TO BE KIND
TO BE PURE, TO BE KIND

было клево: когда фуго выворачивал руки и вжимал мордой в матрас, тянул за волосы, пересчитывал ребра и позвонки. прикольно было — вот он сжимает руку у тебя на шее, а в глазах красное, нечеловеческое, злое: сейчас выступит на коже, а потом пропитает собой одежду и простыни. шевельнешь бедрами навстречу — и в этот раз он тебя точно задушит; было охуенно вырезать на нем свое имя, выбирать из лица осколки стекла, харкать на асфальт кровавой мокротой: синяки на тебе всегда сходили быстрее, а он оставался в пятнах — коричневые, фиолетовые, желтые, в форме твоих пальцев или мелких зубов.
лучше всего, конечно, было уйти.

TO BE UNWELL, TO BE SICK
TO HAVE A DARKNESS, TO
BE SICK, TO HAVE A FEAR

джорно мостит тощую задницу в кресло босса: ему целуют руки, складывают подношения, обещают верность — даже наранча понимает, насколько это пиздеж. бруно бы сказал, мол, теперь все только от него зависит, а аббаккио презрительно хмыкнул — миста бы растянулся на диване, из горла бутылки хлебая шампанское и разливая половину на себя. на неделе ездили за телом, кстати: забирали из морга в кальяри, опознали ненастоящим именем, притворились родственниками, наранча к форме запроса приложил конверт с деньгами. есть в этом какая-то охуенная ирония, от него, правда, ускользает — это ничего, зато фуго бы посмеялся. мы тут вообще дело завели, говорит патологоанатом, вам бы ознакомиться, — наранча делает честные глаза, вы же найдете ублюдка, который это сделал? ебаная бюрократия, сраные танцы — наранча бы, конечно, весь город разнес к чертям вместе с участком и вытащил бы леоне из горящих руин — но у него никто не спрашивал
приходится держаться.

аббаккио отсчитывал время, буччеллати управлял пространством, — а без них все обозначенное смазывается в какую-то ебаную серую кашу, безвкусную, рыхлую, как в приюте для бездомных когда-то давали по вторникам. в воскресенье будет с маслом и сахаром, но в очереди хер протолкнешься — лучше рыться в мусорках возле ресторанов, жаться по стенам, трогать через повязку больной заплывший глаз. сначала исчезает цель, потом смысл, отваливаются к чертям мысли, эмоции, воспоминания — остается только голод, зрение идет черными пятнами, из стремлений только как-то пожрать и где-то согреться. превращаешься в ебаное животное, словом, — наранча видел, как грызут друг другу глотки за кусок хлеба, видел вообще достаточно, чтобы стало как-то, блять, не до веры в лучший мир. потом, правда, за шкирку выдернули, поставили в один ряд с хорошо одетыми, здоровыми, сытыми — пришлось соответствовать. можно было об этом не думать, и спасибо огромное, наранча за возможность ухватился с радостью — вот только какого хрена сейчас в голову лезет, а? можно ненавидеть джорно за то, что никого не починил и не спас (наранча же просил), можно себя за то, что остался — самый, блять, из всех тупой и бесполезный. можно даже триш, из-за нее же все и началось — ненависти, правда, не остается, не остается вообще нихуя, даже голода, даже желания шевелиться — сплошные рваные дыры, кровоточащие обрубки, доказательство отрицания.

TO HAVE NO FEAR. TO BE
AFRAID. TO HAVE A HEART.

если проткнуть зажженной сигаретой, к примеру, виниловую обивку на сидении машины, останется круглая дырка с оплавленными краями — потом можно повторить, сделать их две, четыре или пять. наранча теряет людей, которые умели видеть в нем что-то хорошее, важное, ценное, как-то охуенно быстро — остаются, видимо, те, которым истинное положение дел заметнее. наранча (удивительно) справляется хуже всех — достаточно услышать чаек, включить радио на новом сингле мэнсона, в витрине словить краем глаза свитер с похожим паттерном, чтобы ночью скулить от боли в гостиничном номере, прижимая к себе колени. необходимость напоминать себе — они не вернутся, не услышат, не посмотрят, ничего больше не будет ничего не будет никогда — отрывает от наранчи куски поролона и один за другим выкидывает в окно. когда клали в землю — наранча видел — они на себя совсем не похожи были, хотелось хватать людей за руки, вроде, посмотрите, разве это они, это какая-то подстава, ебаная шутка, прекратите, совсем ведь не смешно. наверное, когда-то перестанет кровоточить, обрастет новым мясом, не придется прилагать усилий, чтобы тупо стоять на ногах — у людей, говорят, так бывает, но наранча понятия не имеет: он так и не научился.

TO HAVE A ROTTING
HEAD. TO HOLD SOME
FIRE CLOSE TO YOUR SOUL.

живет теперь в каком-то ебаном гадюшнике, игрой в барах, небось, много не заработаешь — наранча сглатывает с языка яд: это ты выбрал, этого ты, сука, хотел? мостовые неаполя комкаются под ногами, свет фонарей расползается по грязным лужам — наранчу обходят, как чумного, в лицо не смотрят, голос понижают на два тона (в какой-то момент с удивлением осознает, что боятся). возвращаться на сраную родину не хотелось, — лестничный пролет в битом стекле, — хотелось, наверное, просто лечь и сдохнуть, — стена подъезда исписана криворуким матом, — наранча побитой шавкой приползает обратно и надеется, что пнут. смешно настолько, что наранча давится, зажимает рот рукой, кусает себя за пальцы, чтобы не закричать, — сползает по стенке в обоссаном коридоре и трясется, пока не отпустит. будет неловко, если фуго решит проверить, что за шум, в конце концов, — нужно отлепиться от пола, сделать еще два или три шага (как там, блять, у бруно это получалось).

— помнишь, — говорит, — ты мне как-то ебало расколотил? швы пришлось накладывать. — наранча опирается на дверной косяк и сверкает глазами. ни приветствий, ни извинений не будет, потому что нахуй это все: сейчас скажет, мол, я же говорил, конечно, говорил, ты ведь у нас вообще охуенно, блять, умный. — повторить хочешь?
из квартиры фуго пахнет хлоркой, а еще — знакомым и красным, наранча давит на лицо ухмылочку, тянется ближе, осознает, что его снова, блять, трясет, — ну давай, ну чего тебе стоит, — это игра, у них такая игра была: колотые и резаные, синяки пополам с переломами, перестать бы еще дрожать, будто на улице минус двадцать, — хочешь мне ребра сломать? а ножом? а головой об стену, за волосы, как тогда, помнишь? — хочешь, на колени упаду, буду просить прощения, а ты мне с ноги по лицу, по пальцам, по почкам, только не гони, не закрывай эту ебаную дверь, не отворачивайся, только не отворачивайся, у меня же больше
никого не
— правда, весело раньше было?

TO FUCK UP BADLY. TO KILL
WHATEVER SELF IS LEFT.

если втиснуться между косяком и дверью, то, наверное, закрыть не сможет, даже если с размаху — поломает нос, может быть, но это хуйня. может, прямо здесь и добьет (может, этого и хочется) — наранча цепляется за ткань пиджака, тянет на себя, повисает, как обычно, бесполезным грузом.
— они все умерли, фуго, — говорит наранча очень тихо. — все. я один остался.

[nick]Narancia Ghirga[/nick][status]paper planes[/status][icon]https://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/71572.png[/icon][sign]YOU'RE NOT RID OF ME. [indent] [/sign][fandom]jojo's bizarre adventure[/fandom][char]наранча гирга, 17[/char][lz]птичьи сухие руки в местах прикрепления нитяных сухожилий: ты, бредущий к нему на площадь, словно добрый бог сможет тебя накормить, напоить и не дать по шее.[/lz]

Отредактировано Bruno Bucciarati (2019-10-11 13:39:32)

+4

3

ЧЕМ-ТО СТУЧАТ И НЕ СЛЫШНО БУМАГИ- все началось с Джорно. С его ебучей мечты, с его шила в заднице, с его идиотских идей. Все началось с него — а потом стало рушиться, сыпаться, разваливаться; какая же, сука, ирония: пока его станд дает жизнь, он сам - только и занят тем, что все зарывает в землю. Но так даже лучше - Паннакотта думает.
Так даже лучше, ведь хорошо, когда есть, кого ненавидеть,
кого обвинять.

ПОДЕРЖИ МОЮ КРОВЬ ПОКА Я- руки дрожат и не слушаются, мысли липнут к стенкам черепной коробки - там внутри зудит и чешется, чешется, чешется! Не дает спать, не дает есть; если обхватить затылок ладонями, а пальцами зарыться к корням волос, то можно почти нащупать под кожей лямбдовидный шов - пробуешь подцепить ногтями и, кажется, чтобы вскрыть черепную кость - не хватает только капли усилий. Чесать кожу до крови, ковыряться у волосяных луковиц и останавливаться, как только немного попустит. Но в следующий раз у него получится, в следующий раз - обязательно. Пальцы, ломающие башку, по концу процедуры всякий раз тянут за собой чуть ли не целые пряди - так сильно волосы у Фуго начали выпадать. Сует руки под воду, смывает это дерьмо и каждый раз надеется, что трубы не засорятся. Лишь бы не приходилось вызывать сантехников, лишь бы не вызывать ни у кого подозрений.

ЗАВЯЖУ ШНУРКИ- Фуго рабивает сначала всю мебель в съемном бомжатнике, потом переключается на посуду, на стены. Затем слизывает с ладоней кровь, вскрывает слой эпидермиса бритвой, чтобы вынуть оттуда занозы из поломанных тумбочек, распаривает ноги, в которых остались осколки, обматывается бинтами. Сухожилия на кистях растянуть не боится - там, где ему приходилось играть, люди под музыку пьют, а не проводят приятные вечера; Фуго фальшивит на нотах, где-то сбивается с ритма, где-то пролистывает вместо одной нотной страницы две или три - никому не приходит в голову, словно что-то идет не так. Фуго, в общем-то, на рояле играет каждый раз как в последний - ловит себя на мысли, что уже почти не боится, если в бар к нему вломятся люди босса, если на его след, в конце концов, выйдут. Перед глазами картина рисуется ясней некуда - входят люди в костюмах, и какой-нибудь ебаный «Лунный Свет» Дебюсси резко заканчивается на середине громким гамом клавишной встряски: Паннакотта с дырой в башке кладет щеку где-то между второй и третьей октавой, заливает все рабочее место кровью, официантки визжат, люди в костюмах заказывают пару шотов перед обратной дорогой, труп выносят и складывают в мешок, потом расчленяют и вываливают на свиноферме.

У ЧЕРНЫХ ЯЩИКОВ- а потом до него доползают слухи, что босс мертв. Что на его место садится кто-то из молодняка - и Фуго даже гадать не приходится долго, кто именно. Все началось с Джорно, им же все и закончилось; может быть - он задумывается - у него теперь получится уйти из этого бара, может быть, выйдет даже свалить из Италии или как минимум из Неаполя. Считает заработанные гроши, утешается мыслью, что не за деньгами полгода штаны протирал за клавишами, но ловит себя на мысли, что не имеет ни единого понятия о том, какие у него теперь могут быть перспективы: если ты оставляешь друзей на смерть - каковы шансы, что они не станут после этого для тебя врагами? Возвращаться мыслью к тому вечеру - больнее некуда; тот вечер теперь с Паннакоттой каждое мгновение его жизни, пальцы ложатся на клавиши - и выдирают их, нога бьет педаль - и выламывает ее. Он выбегает на стылый морозный воздух посреди выступления, отпинывает мусорный бак в подворотне: тихо, хватит, блять, успокойся! нельзя, чтобы ты бросился на людей, нельзя, чтобы вызывали полицию, уймись, сука, мать твою, ОСТЫНЬ СЕЙЧАС ЖЕ! Он возвращается к Ритхтерам всяким и Моцартам, доигрывает кое-как вечер и все время думает, что, может, Гвидо был прав на счёт этих своих несчастливых чисел. Аббаккио, в конце концов, к лодке потянулся тогда четвертым — не ступи он с пристани к Буччеллати, то, вероятно, и Миста бы не решился в омут с головой прыгать. А там и Наранча (останься - фуго цедит сквозь сжатые зубы, его не слушают) следом (не уходи - тянется за чужой рукой и промахивается) не кинулся бы (не будь идиотом - кричит вслед и срывает голос) за ними (НЕ БРОСАЙ МЕНЯ, СУКА! НЕ СМЕЙ МЕНЯ БРОСАТЬ!).

ПРОСТЫЕ СНЫ НО- Наранча преследует его каждую чертову ночь, остается с ним острыми приступами тревожности и паранойи, бесконечным чувством вины. Никогда не было весело пиздить его до кровавых соплей, никогда не было здорово выходить из себя и бросаться на него с тем, что под руку попадет - обнаруживать потом в своих ладонях ножи, вилки, подсвечники, кирпичи, ловить на ресницы кровь из разбитых бровей, шевелить кадыком у чужого лезвия. Не было круто до полусмерти забивать преподавателя энциклопедией, пытаться убить своего отца, оказаться на улице и быть принятым снова (тоже в семью, но в другую - и вот это как раз даже почти смешно), быть должным и быть обязанным, клясться в верности, чтобы потом предать (я не предавал, ну давай, повторяй это снова и снова, меня - предали; лучше тебе не станет, конечно же, ни на грамм). Он в своей памяти хочет убить Наранчу, чтобы тот, наконец, перестал орать и реветь. Хохотать и лезть с поцелуями. Раздевать и совать, куда не просили, руки. Наранчи уже давно нет - а убить его все равно хочется: задушить, например, или растворить его своим стандом до неузнаваемости. Наранчи уже давно рядом, блять, нет, а Паннакотта по-прежнему бредит им, шепчет ему тысячи извинений, кусает свои ладони и ненавидит себя за то, что тогда, на пристани, не сделал, что должен был - не прыгнул за ним.

КАК ИХ МНОГО- знать правду и слышать правду - две совершенно разные вещи; они все мертвы - об этом, Фуго, в общем, догадывался, там расклад был очевиден еще в самом начале, но вот к нему приолзает Наранча (живой! везучий же ты, блять, сукин сын! живой, но разломанный, истощенный - руки под замок суешь, скулишь как побитая псина, умираешь прямо на пороге бомжатника - а с этого ведь и начинали, примерно с этого, правда ведь?) - и почва из-под ног едет, руки дрожат, коленки подкашиваются. Правда, весело раньше было? - да не было нихуя, блять, не было! Паннакотта цепь с двери снимает, внутрь Наранчу тащит - за волосы, за лямки на одежде, за локоть, за что успевает схватить. Хватит с них этого дерьма, все мертвы - но они, слава богу, живы. Обнимать и не отпускать, не заметить, как начинаешь выть в унисон, как падаешь на пол. Рихтеры, блять, и Моцарты. Клоповники, блять, и помойки. Нет у них никого; те, что были - либо бросили их, либо погибли. Все подохли, но им - не/посчастливилось жить.

- Давай бросим все. Давай уедем. Пожалуйста. Не бросай меня больше.

[nick]Pannacotta Fugo[/nick][status]full of regret[/status][icon]http://sg.uploads.ru/kKnb2.png[/icon][char]паннакотта фуго, 17[/char][lz]когда ты вышел из окна — все посмотрели в окна. закрой глаза, а то — темно и долго, возьми во мне стекло — его так много.[/lz][fandom]jojo's bizarre adventure[/fandom]

+4

4

БРОШЕННЫМ МЯЧИКОМ
СКАЧЕШЬ    ПО     МОСТОВОЙ

когда фуго играл, можно было сесть рядом на пол: закинуть на него руку или прижаться щекой к колену, слушать. в такие моменты казалось, что происходит что-то красивое и важное — наранча трогал грязными пальцами и, как обычно, портил: хаха, фуго, ну ты и задрот, кому-то эта срань сейчас нужна, думаешь? можно было уцепиться за пряжку ремня, потянуть к себе и поцеловать, облизнуться, стоя на коленях, — а вот говорить было нельзя. чтобы сказать, не хватало обычно ни слов, ни голоса: лучше хватать за руки, смеяться в ухо, закрывать ладонями глаза и красть из шкафа тряпки. лучше вообще не пытаться: тогда не будет неловко, тупо или стыдно. фуго извинялся за вчерашний срыв, загорался яростью на его отца или бывших друзей, стоял растерянный в центре комнаты и спрашивал, все ли в порядке, — наранча всегда отвечал одно и то же: хуйня, проехали. чем разговаривать, лучше было ебаться, получать по морде, зализывать ему раны и слизистые (как ты животным был, так и остался). наранча лез фуго в тарелку, постель или душу: если забраться достаточно далеко, он забудет, что когда-то тебя там вообще не было, привыкнет, врастет (возможно, пожалеет, когда придет время вышвыривать).

в венеции приходилось бить себя по рукам каждый раз, когда замечал телефонную будку — от чувства отмены ломало кости, зажимало ощущением панической атаки по ночам. говорить триш, мол, со временем осознаешь свои чувства, было отдельным приколом; чтобы истерически не засмеяться, приходилось отворачиваться, прятать лицо, вцепляться зубами в руку или обивку дивана. оставлять у себя на коже кровавые отпечатки, кстати, понравилось (но все равно было не то) — наранча на будущее запомнил. после всего, по дороге обратно в неаполь, охуенно помогало: наранча ковырял ножом собственную кожу, грыз до мяса пальцы и запястья, скулил и подвывал, сбившись в комок на полу душевой, а потом ковылял к раковине, чтобы залить раны перекисью или спиртом. руки до сих пор раздроченные, в корках и струпьях, плохо заживающих ранах — наранча лепит пластыри, тянет вверх напульсники, кое-как прячет ладони под велосипедными перчатками. джорно, стоит только попросить, сделает новые — интересно, блять, выйдут ли такими же кривыми и грязными.

МИМО ЦЕЛЫХ ВИТРИН
И  МИМО  ПЛАЧУЩЕЙ  ТАНИ

джорно, в любом случае, не хочется просить ни о чем. ничего, блять, личного, просто сложно разговаривать с человеком, когда между вами лежат три трупа (были моей семьей, кстати, я не говорил?), ну, знаете, неловких пауз там много, трудно в глаза смотреть, вот это вот все. останься на его месте кто другой — может быть, и справился бы, а наранча никогда и не претендовал. хотелось помочь девчонке (девчонка в порядке), хотелось, блять, хоть раз в жизни сделать что-то большее, чем он сам, не висеть балластом, перестать думать только о себе и из своих интересов исходить. получилось, как обычно, хуево: может быть, из-за наранчи все по такой пизде и пошло, отвлекал их от цели, не справлялся с обязанностями, все портишь все сука портишь все к чему ты прикасаешься гниет и превращается в говно. в поезде наранча закрывает глаза, пересчитывает мысленно все свои проебы и оплошности, на четвертом прогоне проваливается в мутный и тревожный сон. аббаккио, или буччеллати, или миста говорит ему: все окей, ты ни в чем не виноват, сделал все, что от тебя зависело, да и если на то пошло, не умирал я вовсе, — поезд скрипит тормозами и останавливается на станции, молодой человек, просыпайтесь, неаполь.

ПОТОМУ ЧТО ЛУЧШЕ НЕ СТАНЕТ

иногда становится интересно, не зацепил ли его джованна своим реквиемом — наранча застревает в своем собственном ебаном цикле, переживая по кругу одни и те же события, раз за разом прокручивая в голове, пока не начнет тошнить. пленка отматывается назад, слышен щелчок магнитофона, вот тебе ебаное кино, а потом еще раз и еще раз, пока окончательно не ебнешься, — наранча шмыгает носом и прячет в карманы изуродованные руки. стоишь в грязном толчке какой-нибудь дорожной закусочный, проворачиваешь в руках нож, рассматриваешь с интересом — если его всадить себе в глаз, то картинка наконец выключится? наранча представляет, как взбешенный (из-за предательства наверняка) фуго забивает его до смерти, спускает на него свой станд, с негромким хрустом сворачивает цыплячью шею —
хочется домой.

слезливые, блять, воссоединения: наранча прячет лицо, захлебывается соплями, забивается в чужие руки и крупно дрожит всем телом. было клево засыпать рядом с ним, прислушиваться к дыханию за спиной, чувствовать, что не один. прикольно было — рассказать ему, наконец, всю эту хуйню, про родителей и дом, про дружков-крыс и как сиделось на малолетке, про то, как на улице чуть не сдох от голода — высказать, наконец, все, что болело и гноилось, посмотреть ему в глаза и почувствовать, что он, сука понимает. было охуенно, когда получалось-таки решить что-то из этих ссаных примеров: поднимешь взгляд от тетради, а фуго улыбается гордо, тянется вперед, чтобы по руке погладить, хорошо, мол, сегодня поработал. лучше всего было вернуться, упасть на него в дверном проеме, вцепиться намертво, раздирая корки присохшей сукровицы — трястись и выть, прижиматься всем телом, не отпускать, не отпускать, не отпускать. фуго их оставил, бросил тогда на пристани — и хорошо, сука, замечательно (я бы не вывез, говорит наранча невнятно: язык заплетается и скользит по неподатливым словам, еще и тебя хоронить). фуго прямо здесь, живой, горячий, движущийся; наранча давится речью, сглатывает ее, как желчь. возьми меня обратно, разреши вернуться, забери — или добей к чертовой матери, мне уже похуй. все это теряется, конечно, в вое, застревает в носоглотке, забивается соплями: наранча затыкается, только вцепляется в фуго сильнее. в щуплом тельце сил кричать больше не остается — наранча с шумом тянет воздух и тычется мокрым носом фуго в шею.

ПОКА НЕ ПОДНИМЕТ
И  НЕ   ВОЗЬМЕТ  ДОМОЙ

— куда.. куда ты хочешь уехать?
и куда им, блять осталось — мысли о будущем давят наранче на виски и пережимают шею. фуго, конечно, умный, справится где угодно — а наранче начинать заново, с неоконченной школой, с ходкой в личном деле; из умений только кое-как убивать и феерично все портить. может, поэтому джорно так легко и отпустил: знал, что далеко наранча не убежит, что рано или поздно придется ползти обратно. за фуго, впрочем, — наранча цепляется дрожащими пальцами, — он пойдет хоть на дно залива, с крыши или в перестрелку (интересно, как скоро фуго от этого бесполезного груза устанет). хотелось принимать решения за себя, вырасти из собственной кожи, встать где-то на уровне с людьми настоящими и правильными — посмотрите, блять, чем закончилось. наранча истерично всхлипывает и снова прячет лицо (больно, круглосуточно больно, тело ломает и выворачивает наизнанку; сколько можно это выносить).
— я поеду с тобой. куда хочешь поеду. ты только скажи.

МАЛЬЧИК, КОТОРОМУ МИР НА ВЫРОСТ

[nick]Narancia Ghirga[/nick][status]paper planes[/status][icon]https://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/71572.png[/icon][sign]YOU'RE NOT RID OF ME. [indent] [/sign][fandom]jojo's bizarre adventure[/fandom][char]наранча гирга, 17[/char][lz]птичьи сухие руки в местах прикрепления нитяных сухожилий: ты, бредущий к нему на площадь, словно добрый бог сможет тебя накормить, напоить и не дать по шее.[/lz]

Отредактировано Bruno Bucciarati (2019-10-04 14:33:18)

+3

5

ОН ТАК ТЕБЯ И НАЗВАЛ — ПОГИБЕЛЬНОЕ
УСТРОЙСТВО. ШМАТ АДА.

Уличные коты грязные и голодные, с рук не едят и опасливо прижимают к голове уши; Фуго подкладывает им еды, отходит в сторону, дожидается, пока те начнут есть. Смотрит. Потом дальше уходит переулками на работу - старается не оглядываться, руки в карманах сжимает в кулаки, зубами скрипит, с шага переходит на бег,
вроде бы, начинает плакать.

СЛОМАННЫЙ МЕХАНИЗМ, НЕСВОЕВРЕМЕННЫЙ
САМОЛЕТНЫЙ ТРАП.

Ходила в их команде такая шутка: Фуго, мол, Наранчу как кота на помойке нашел — притащил, отмыл, накормил, пришлось оставить. Наранча потом приживается, становится как родной, но кота все равно напоминать не перестает - жрет из твоих тарелок, спит на любых поверхностях, доебывается и постоянно шкодит. Еще выпускает когти - по приколу, от переполняющей нежности или от злости. Оставляет на коже у Фуго кучу своих отметин (шрамы от его ножей стали чем-то вроде вторых родимых пятен), вырезает на нем зачем-то собственное имя (если стоять у зеркала голым, оно отразится по горизонтали и будет принадлежать кому-то другому), пару десятков раз разбивает ему губы и брови (оттяни кожу - и покажутся белесые полосы). Или все эти моменты, когда Аббаккио чесал его спутанные волосы и давал по морде в процессе за то, что начинает орать: прекрати позорить Буччеллати своими колтунами, это же никуда не годится. Считать все мелочи в пользу сравнения Наранчи с котом, на самом деле, смысла не имело - это было чем-то негласным и между всеми в команде согласованным: Фуго, мол, животное приволок... Ходила у них, в общем, такая шутка.

ПОДХОДИТ, ЧИТАЕТ НАПИСАННОЕ И — НАЖИМАЕТ
НА ПАУЗУ МИРА.

Всех котов, которых Фуго подкармливал у себя под домом, однажды травят. Он приходит с объедками из бара, разворачивает узелки, раскладывает их у деревянного крыльца - но никто не приходит на запах. Объедки заменяются на новые следующим вечером. Новые заменяются на еще одни. А потом до него доходит. До него доходит, но он продолжает собирать узелочки, притаскивать их на прежние места - просто не может перестать это делать, и тогда ему думается, что это просто рефлексы, заученные наизусть сценарии поведения - такие же, как не включать по ночам в комнате свет, чтобы не привлекать внимания, такие же, как оставлять перед уходом под дверью определенным образом сложенную бумажку, такие же, как не задерживаться в одном месте дольше пяти минут. Это рефлексы, привычки - да Фуго их (ха-ха) в любой момент изжить или поменять сможет. Он ходит всегда разными маршрутами, но мимо двора с мертвыми кошками пройти себя заставить не может.

ТЕБЯ ТАК МНОГО, ЧТО ТЫ БЛЯТЬ ГИДРА.

У них с Наранчей, если вдуматься, все пути были перекрыты еще в самом начале. Фуго оборачивается назад каждый раз с закрытыми глазами, не хочет в собственное прошлое вглядываться, боится в нем утонуть. Наранча в руках у него дрожит и заливает соплями его воротник: поеду за тобой - говорит он, куда захочешь поеду; Паннакотта думать не хочет о том, что все это просто лишь временная блажь, весь его план «спасения», все его надежды на новые начинания. Клином в башке сидит простая формула безысходности их положения - из семьи либо никак, либо по частям, смена власти в этом уравнении значение играет формальное. Предлагать уйти, научиться жить, вываливать идею свободы - бессмысленно и жестоко; Наранча на все, разумеется, соглашается, но как бы плохо у него ни было с математикой, - все эти задачки с единственно возможным решением даже ему давались легко. Бежать им уже давно некуда и особенно не от чего. Чтобы это принять - нужно всего лишь один раз открыть глаза: будет страшно, и локти придется заламывать до вылета суставов из костей, но и это должно пройти. Достаточно нелепым казался тот факт, что Фуго готов к такому никогда не был.

- Куда-нибудь. Выучишь английский, уедем из страны. В Австралию, например, а? Сныкаемся до конца недели где-нибудь под Венецией, найдем деньги и свалим. Будешь пауков гонять Аэросмитом, хочешь?

Он целует Наранчу в обкусанные губы, в обветренные горячие щеки, в тонкую шею, целует ему влажные веки, слипшиеся пряди волос, израненные руки - целует все, до чего дотягивается - и чувствует, как глотку сдавливает в спазме, как дышать становится почти невозможно. Ему так, сука, жаль. Он не знает, как искупить за это вины, как починить то, что к нему в руки уже попало в разбитом виде. Он не понимает, за что хвататься, к чему стремиться - застревает поперек горла утробный вой, да так и не выходит наружу. Здесь хотелось бы обвинить всех и каждого, всем приписать по заслугам, подвести к черте расплат и ответов - но не выходит, никогда ведь не выходило. Кто бы мог подумать, что придет момент, в который станет совершенно неясно, спас Фуго тогда Наранчу или - наоборот погубил. Похороны выходят похожими на церемонию выжимания сил и вычленению каждой надежды - растягиваются на месяцы и на годы, а надежды все не кончаются и не кончаются, а силы все находятся и находятся... Этому стоило бы, наверное, радоваться. Стоило бы, наверное, сплюнуть кровью и страшно оскалиться - не добьете, мол, не зароете, но вместо этого Паннакотта вспоминает двор мертвых котов и думает: хоть бы один уцелел,
хоть бы один, блять, спасся.

БЫТИЯ ЛЯП.

[nick]Pannacotta Fugo[/nick][status]full of regret[/status][icon]http://sg.uploads.ru/kKnb2.png[/icon][char]паннакотта фуго, 17[/char][lz]когда ты вышел из окна — все посмотрели в окна. закрой глаза, а то — темно и долго, возьми во мне стекло — его так много.[/lz][fandom]jojo's bizarre adventure[/fandom]

Отредактировано Leone Abbacchio (2019-10-15 04:42:27)

+3

6

В ГОРОДКЕ ТВОЕМ ФОНЯТ СТЕНЫ, РЖАВЕЮТ ВЕНЫ
НА БЕРЕГУ СВИСТЯТ СКВОЗЬ ЗУБЫ-ВОЛНОРЕЗЫ ВЕТРА

прикол здесь, короче, в чем: наранча тупой, разумеется, но не совсем еще блять отсталый. чем все закончится, понятно было с самого начала — догадаться, на кого работал буччеллати, труда особого не составило, а о том, что именно эта работа предполагает, знала на улицах неаполя каждая драная кошка (мозгов у них не очень много, это правда, но есть, знаете, такая хуйня, как базовый инстинкт самосохранения). арифметика здесь была предельно простая, даже наранча в состоянии посчитать: чем возвращаться домой, лучше было сдохнуть на улице, а чем подыхать на улице, лучше было все же рискнуть — и сунуться, куда не просили. чем страдать о проебанных возможностях, вспоминать тошнотворный стыд перед мамой, ненавидеть себя за нехватку извилин (все равно не поправишь, хуле), лучше было сделать вид, что ничего не было: есть, что жрать и где на ночь приткнуться, кассетник последней модели там, мобила, еще одна пара кроссовок, а остальное нихера и не волнует. чем пытаться заслужить уважение фуго и право с ним быть на равных (смешно), лучше было громко и с выебонами требовать внимания, лезть на колени или целоваться, без спросу прописать себя в каждом аспекте его жизни. чем задумываться после третьего полученного с его руки перелома, что что-то, наверное, здесь не совсем так... короче, система понятна. хорошая была, рабочая — иногда даже получалось заиграться, самому поверить в то, что нормальная, настоящая жизнь для него еще где-то возможна, что наранча доживет до своих, скажем, тридцати, а может даже и куда-то дальше. ни одного испытания логикой эта вера, конечно, не выдержала бы — хорошо, значит, что с логикой наранча отродясь не дружил.

ПРЫГАЮТ С КЛЫКА НОЧАМИ В ОМУТ
И МИГОМ ТОНУТ
СЫНКИ ЕГО ДВОРОВ — ГОЛОВОРЕЗЫ БЕЗМОЗГЛЫЕ

из груди только иногда хотелось выдрать этот мерзкий, кровоточащий комок — просыпаешься, значит, и все окей первые пять или десять секунд ровно до момента, когда вспоминаешь, кем. с фуго было весело, пока не стало страшно: царапать его ножом, пачкать одежду собственной кровью, вот он берет за подбородок и заталкивает в рот пальцы — можно укусить. в конце концов желание от страха (ярость от нежности) отличить стало невозможно — сбились в тугой и болезненный клубок, который фуго ловил за нитку и наматывал на кулак. мешать слюну с кровью, цепляться за ремень, сдирая бинты, ногами обхватывать поясницу и тянуть на себя за волосы — смотри на меня, блять, смотри только на меня (грязно, больно, унизительно, охуенно). страшно было осознать, что он действительно, кроме шуток, в один из этих разов просто тебя убьет, — страшнее понять, что настолько по нему сломан, что все равно не уйдешь. наранча не сказал фуго, что в ночных кошмарах иногда видно его лицо, не сказал ни одного «я люблю тебя» и пропустил большую часть «спасибо», зато иногда пробегал пальцами по шрамам, кривым отпечаткам процарапанных букв: фуго не знал, что это было обещанием (что бы ни случилось, я найду тебя снова). накатывало иногда с такой силой, что дышать становилось больно — если раскрыть лезвие и надрезать кожу, глядишь, и станет легче: кислород снова направится в легкие, а не мимо.

наранча тупой, но не отсталый: «куда хочешь за тобой пойду» в данном контексте обозначает «по частям в мусорные мешки» (с наибольшей степенью вероятности). грамматику ему фуго тоже объяснял, как и простейшие логические цепочки — бесился, кажется, не меньше, когда у наранчи нихуя не выходило. он всхлипывает, тем не менее, обнимает фуго за шею, кровь из ладоней размазывает по светлым волосам (не впервой, в конце концов) — проще умереть прямо здесь, чем хоть сколько-нибудь ослабить хватку. пахнет от фуго все тем же одеколоном, и наранча пытается подавить идиотский смешок: он все забывает, насколько мало времени прошло на самом деле, вон он даже свой флакон не успел израсходовать. забавная, конечно, штука, наранча никак не перестанет удивляться, насколько быстро можно потерять все, что у тебя было; цепляешься за эти крошечные вещи, обрастаешь ими по одной за раз, учишься заново дышать, привыкаешь постепенно снова к чувству безопасности, — а потом в один, сука, момент их выдирают с мясом, и ты снова голый на морозе, истекаешь кровью и орешь от страха. сколько еще раз придется, — наранча кусает губу, прижимается к фуго сильнее, ухватывается за тепло, рваное дыхание, звук колотящегося сердца. только попробуй, как они, только, блять, попробуй — ты же умный, сука, ты же везде выкрутишься, ты же потому и не поехал. только попробуй, со своими книжками тупыми, со своим пианино, со своим дебильным костюмом в дырках, я же тебя блять

СЛУШАЙСЯ ОТЦА, ОН ГОВОРИТ: ТУДА НЕ ЛЕЗЬ

— под мостом? — звук получается похожим то ли на смех, то ли на всхлипывание, наранча прячет лицо и закрывает глаза. если зажмуриться сильнее, где-то на периферии можно будет различить очертания той жизни, которую фуго обещает: спокойной, нормальной, как у людей. без крови, пулевых и колотых, разбитых лиц и оконных стекол, внезапных похорон, наручников, обрезков труб, звуков из багажника и страха за каждый следующий день. мелькает — и тут же исчезает: хочется у фуго спросить, мол, ты сам-то, блять, в это веришь? — но наранча только цепляется крепче, беспорядочно в руках комкает ткань. они не вывезут, абсолютно точно не вывезут: даже в фантастических, блять, раскладах, где у них получается потерять хвост пассионе, это заранее обречено на провал. свой ад они притащат с собой, куда бы ни поехали (вероятнее, станет даже хуже среди подстриженных газонов и утреннего запаха выпечки — ярость, как гной, будет копиться в нарыве, скрытая от посторонних глаз, не имеющая выхода, кроме). фуго об этом не заговорит, а наранча тем более, — но все пути отхода были перекрыты еще до того, как о них успели подумать. задолго до того, как вообще понадобились.
— а хочу, — наранча врет, поднимает глаза, врет, улыбается широко и хлопает ресницами, врет, от себя противно, почему не получается как обычно спрятать затолкать обратно почему не получается блять блять блять, — только там же нет нихера. или есть? по-моему нет, только пауки и эти.. кенгуру, — голос дрожит и сбивается, наранча шмыгает носом и сглатывает сопли, — блять. я это. может все-таки в штаты, а? как думаешь?

нежность фуго ебашит по лицу похлеще всякого удара, разъедает кожу щелочными следами поцелуев, — наранча с ужасом осознает, что начинает снова выть, кусает до крови собственные губы, растирает глаза тыльной стороной запястья. сука, да что же ты делаешь, да я же, — это всегда было больнее всего, ран и открытых переломов, всех вместе взятых слов, больнее того раза, когда фуго схватил его за горло — и не остановился, пока кисти ему не разжал аббаккио, больнее даже осознания, что нормально не будет никогда: наранча ни разу, сука, не жаловался, все мог вынести, кроме этой изуродованной любви. перестань, пожалуйста, перестань, не видишь что ли, как больно, — словами наранча захлебывается, кашляет пополам с кровью, давит в сорванной глотке. успокоиться, блять, надо успокоиться, надо сфокусировать взгляд, перестать дрожать, как пиздоватый, — наранча тянется фуго навстречу, бодает носом в щеку, шумно и через рот набирает в легкие порцию воздуха.
— ну перестань ты. че за сопли устроил? все же в порядке.

НО ВСЕ ТВОИ ПАЦАНЫ КУПАЮТСЯ ЗДЕСЬ
И НИКТО ЕЩЕ НЕ СПАССЯ

[nick]Narancia Ghirga[/nick][status]paper planes[/status][icon]https://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/71572.png[/icon][sign]YOU'RE NOT RID OF ME. [indent] [/sign][fandom]jojo's bizarre adventure[/fandom][char]наранча гирга, 17[/char][lz]птичьи сухие руки в местах прикрепления нитяных сухожилий: ты, бредущий к нему на площадь, словно добрый бог сможет тебя накормить, напоить и не дать по шее.[/lz]

Отредактировано Bruno Bucciarati (2019-10-14 22:34:13)

+4

7

      И ВСЕ, ЧТО ВО МНЕ БЫЛО, СТОИТ КАК АРМИЯ
      НА САМОЙ ГРАНИЦЕ С ВОЗДУХОМ

Фуго этот взгляд узнает из тысячи. Страх у Наранчи укладывается в крохотную музыкальную шкатулку: ее открываешь, а там два музыкальных проигрыша и миниатюрная балерина кружится, стоя на одной фарфоровой ножке - страха не видно, и, если не знать, что искать, то так и закроешь шкатулку обратно. Страх у Наранчи прячется под его идиотскими улыбочками, под блеском шального взгляда, под рваным щекоточным смехом - если не сжать достаточно его глотку, если не воткнуть под ребра карандаш или не схватить за загривок и не бить его лицом о сантехнику до потери сознания, этот страх можно и не заметить вовсе, он скользнет между пальцев и юркнет куда-нибудь в щели деревянных полов под ногами - не сыщешь. Но Фуго этот взгляд, блять, узнает из тысячи...

СЛОВНО МЫ ЕЩЕ МОЖЕМ НАЧАТЬ И ПРОИГРАТЬ ВОЙНУ   

Ты боишься меня, он думает, ты боишься оставаться со мной. Боишься со мной говорить, боишься развороченной мебели в комнате, засыпанного осколками пола, по которому ходить можно разве что в туфлях или очень осторожно в носках, да и то - только по тем местам, где, вроде бы, кое-как подметалось. Ты боишься, Наранча, ну так какого хуя это происходит? Какого дьявола ты, весь такой разбитый, весь такой полудохлый сюда приперся? Сопли, говорит он, устроил. Дрожит всем телом и руками своими за одежду чужую цепляется, а губы раскусанные и синие, лицо слезами залитое. Фуго в глаза ему смотрит и все дерьмо из его взгляда выскабливает - его там так много, что хоть на тосты холодными утрами намазывай и за обе щеки закладывай. Наранча, очевидно, его боится - страха на этот раз переваливает за допустимое количество: его некуда прятать, он ни в какие щели не умещается, а попытаешься уложить в механизм музыкальных шкатулок - перестанет играть музыка, балерина встанет столбом, никуда не годится. Фуго тоже умеет так улыбаться, смеяться по-идиотски, дрожать всем телом, требовать, чтобы по-жестче, по-агрессивнее. Тоже умеет потом утирать со своей кожи кровь, сковыривать корки заживающих ран, считать оставленные Наранчей шрамы. Еще он умеет стоять по-долгу на холодном кафеле ванной и смотреться в кусок разбитого зеркала, сбривать щетину между наложенных швов. Ненавидеть себя - как стандарт. И ненавидеть себя - в качестве особой практики самодемонизации. Совершенно неважным во всем этом оставалось то, как отчаянно Наранча провоцировал его на насилие, как озабоченно он вгрызался в самые больные раны и отсчитывал потом секунды до момента, когда, наконец, рванет. Это все пряталось туда же, куда и страхи - под плинтуса, под паркетный пол, в замочные скважины. Это все незаметное, не имеющее значение. Об этом лишний раз не задумываешься.

      ПОД ТУЧЕЙ СИНЕЙ И БУРОЙ, РОСКОШНО ХМУРОЙ
      ТЕБЯ СОСТАВЛЯЮТ ЗАНОВО

Может, в Штаты. А может, вообще никуда. Что за сопли, блять, говорит, устроил. С Наранчей либо по привычным маршрутам - через побои, драки, невротические срывы - либо вообще никак. Наранча обычных проявлений чувств боялся больше, чем сжатых на его глотке пальцев. Фуго сначала думал: это наладится. Думал: рано или поздно этот придурок перестанет провоцировать на агрессию как на единственную доступную к его распознаванию опцию. Хотел верить: он ведь научится, он же не настолько тупой, не такой безнадежный. А потом происходит что-то вроде этого, и все перспективы на лучшую жизнь укатываются куда-то нахуй.

- Зачем ты пришел сюда?

Вопрос Фуго задает спокойно, утирает с щек Наранчи остатки влажных соленых разводов, сам делается в момент невероятно опустошенным. Зачем ты пришел сюда - в самом деле, зачем? Ни в Авcтралию, ни в Америку, ни куда-либо еще Наранча ведь определенно точно не готов с ним ехать, что там - у них даже при очень большом желании сделать этого не получится. Самое идиотское было в том, что Фуго, блять, и взгляд этот узнает из тысячи, и в лучшую жизнь из собственных представлений давно не верит - Наранча здесь, а, значит, он здесь не один. Стоило догадаться обо всем с самого, сука, начала.

      ПЕРЕБИРАЮТ КОСТИ ТВОИ И МЫШЦУ ТВОЮ
      ДОРОГИЕ РУКИ ВРАЧА

Да ладно. Все же к этому вот и шло, разве нет? Ничего страшного (хочется выбросить кого-нибудь из окна или самому вылететь), успокаиваться не требовалось (руки дрожат), все в порядке (зубы скрипят и сложно сглотнуть). Фуго тоже умеет бояться: смотри, Наранча, видишь? дай повод - и я буду нервно смеяться, и я буду локти заламывать (надо же, не тебе), и я снова буду считать до сотни, жмуря глаза, судорожно дыша через нос, от каждого звука вздрагивая. В голову забирается поганая, отвратительная мысль: ты же сюда, придурок, не один пришел... ты же сюда, блять, не для этого всего явился. Но Фуго, блять, улыбается. Улыбка кривая, ломаная, взгляд на чужом лице не фокусируется.

- Сколько их, Наранча?

Встать оказывается проще, чем думалось: голова кружится, тело немного заносит в стороны, но он справляется. Два крупных шага к окну, а дальше - нахуй шторы, нахуй расклеенные на стеклах газеты, нахуй оконные рамы.

- Стоило догадаться.

Там, во дворе, стояла машина - и Фуго ее, блять, здесь еще ни разу не видел. Можно помахать из окна рукой тем, кто в этой машине сидит (Джорно бы лично не стал приезжать, правда ведь?), а можно не заставлять их ждать и доставить свой труп к ним прямо на ламинированную крышу - немного погнется, но, в самом деле, у них на ремонт деньги найдутся. Смех начинается с утробного воя.

И ТЫ ЛЕЖИШЬ НЕ КРИЧА           

[nick]Pannacotta Fugo[/nick][status]full of regret[/status][icon]http://sg.uploads.ru/kKnb2.png[/icon][char]паннакотта фуго, 17[/char][lz]когда ты вышел из окна — все посмотрели в окна. закрой глаза, а то — темно и долго, возьми во мне стекло — его так много.[/lz][fandom]jojo's bizarre adventure[/fandom]

Отредактировано Leone Abbacchio (2019-10-16 23:35:00)

+3

8

МЫ ГОРДИМСЯ НАШИМИ САМОЛЕТАМИ:
УПАСТЬ В ОДЕЯЛО, В НЕБО ЗАКИНУТЬ ГОЛОВУ,

сидели как-то без сна вторую или третью ночь подряд: сначала буччеллати отправил вдвоем на задание, пасли какого-то типа, который ему показался подозрительным, не суть, в общем, важно. наранча тер глаза ладонью, кутался в куртку и все норовил уснуть; фуго пихал его локтем время от времени и сжимал в руках бинокль. всенощную отсидели нормально, сделали (благодаря фуго — об этом никто не сказал, но подразумевалось) все в лучшем виде, а потом завалились спать и почему-то не смогли. ну бывает такая хуйня, знаете, вертишься, думать там пытаешься о хорошем, а не отключает все равно — если есть сосед, рано или поздно к нему поворачиваешься, может, не уснул тоже, если нет, начинаете в итоге болтать. о том и сем, десятом или третьем. потом неизбежно напарываетесь на какую-то глубокую или больную хуйню, обычно замерзают ноги или руки, может быть, начинает дергаться глаз. пытаешься уснуть снова, но уже слишком для этого взъебан (привкус у бессонницы тошнотворный), истощение растет в той же степени, что и нервы, в итоге кладешь хуй и решаешь поспать уже завтра. так вот, ночь была вторая или третья, наранча не помнит точно, и мозг, по-хорошему, отключался — как именно он оказался над фуго с ножом, он и не вспомнит даже, разговаривали же вроде нормально. помнит незащищенную шею, испуганные глаза, помнит, как до боли врезалась рукоять в подушечки пальцев: если разобраться, то была, наверное, какая-то сраная шутка, вроде, ух бля, сейчас я тебя, — наранча прижал фуго к кровати, занес нож, а потом скрутило в таком приступе ебаной ярости, что не помнит, каким образом удержал все-таки руку на месте. ровным счетом нисхуя, главное, — отпустило и наранча тут же слез, извини, мол, пойду к себе, спокойной ночи там: еще долго потом лежал, представляя звук и цвет, с которым лезвие вошло бы фуго в шею. угол и силу удара. наклон. выражение лица. тошнило.
хочешь прикол, фуго? я и себя боюсь тоже.

И ОНИ ПОЛЕТЯТ, СКРИПЯ ЗАКЛЕПКАМИ
ТИТАН, СЕРЕБРО И ОЛОВО.

давайте тогда поговорим о страхе, хорошо, раз уж больше не о чем, давайте о нем, давайте о том, что бывает, когда в уравнении обе переменные оказываются косыми и покореженными, бесконечно блять больными. сколько в таком случае получится решений — фуго разговаривал с кем-то или читал, а наранча сидел рядом, рассматривал издалека разбитое лицо: когда, интересно, ты перестанешь его доламывать? ручки кривые и грязные, жадные, жадные, жадные: хотелось держать и не отпускать, расписать его лезвием до неузнаваемости, под себя полностью выломать, да в таком виде и оставить (ты мой, сука, мой) — хотелось приложить его ко всем открытым ранам, каждому, бля, больному месту, и плевать было, в общем-то, на то, вывезет он или нет. по-хорошему, конечно, вообще не трогать было: никакого вскрытия не надо, чтобы показать, что фуго без наранчи был бы целее, спокойнее, здоровее. чья была ярость? чей был страх? кто начал, а кто продолжил, кого спасать, а кого винить, кто и чьим вирусом кого заразил, кто на ком балластом, лишним грузом, гирей на одной ноге — да хер уже разберешь. ненавидеть фуго можно было: за то, что дохуя, сука, умный, за то, что в отличии от наранчи никогда не проебывался, за тяжелую руку и ядовитые слова, книжки его чертовы, в которых большую часть слов было не разобрать, за то, что облизывал губы, когда отвлекался или задумывался, а прядь волос падала ему на глаза (за то, как же, сука, его хотелось, как до трясучки было нужно, чтобы смотрел на тебя, признавал, видел, замечал). наранча ненавидел любил боялся ненавидел любил любил цеплялся со всей дури боялся ненавидел боялся потерять — доставал нож, чтобы разобраться. развинчивал фуго на детали и провода, как механизм действия аэросмита. целовал слюняво и пальцами лез под одежду. просьбы игнорировал, чувства переводил в шутку или повод ненавидеть себя. будил среди ночи от кошмаров и убирал с лица мокрые от пота волосы. черное, черное, белое.

красное.

МИЛЫЙ, ЗАБЕЙ МНЕ ЛЮБОВЬ В САМЫЙ ВЗРЫВНОЙ ШТАКЕТ

хотелось к фуго протянуть руку, прикоснуться нежно, взять за ладонь или обнять со спины — получалось только бить или кусаться. какая-то алхимия наоборот: в этом котле золото превращалось в свинец (и процесс, кажется, необратимый) — все, что наранче удавалось потрогать, он ломал или пачкал. зверушку с улицы фуго подобрал неудачно: грязную и вшивую, не говоря уже о том, что ебанутую (таких обычно выкидывают или возвращают через неделю — нам безумно жаль, но сами понимаете, в доме двое детей, персидский ковер, диван из натуральной кожи). из-за стыда, страха или ебаной злости, может, из-за всего сразу, — хотелось нежно, но в руке неизменно оказывался нож: фуго, в общем-то, был прав, говоря да с тобой, блять, нельзя по-человечески, видимо, все же не зря выдали ему все эти ебаные дипломы и грамоты. кому больнее, кому страшнее, кто продолжил, а кто начал, — фуго нормальной жизни хотел и где-то на периферии сознания в нее до сих пор верил, а наранча нет. вот и вся разница.

— мне не стоило, — наранча остается на полу, разжимает руки, смотрит снизу вверх из-под темных бровей. не стоило приходить, скрестись в дверь, просить помощи или жалости, через полстраны тащить свой ад на соседнем кресле пассажирского поезда. теперь, конечно, поздно, щелкнул в приводе диск и программа запустилась снова (гляди-ка, даже ехать никуда не пришлось, смешно настолько, что хочется блевануть кровью). есть, правда, еще один нюанс — наранча призывает станд, движения получаются кривыми и заторможенными, как в какой-то сраной замедленной съемке. вытирает запястьем потекший нос.
— один, — от собственной тупости хочется выть: хорошо, блять, что сил уже не осталось. — еще у заднего хода что-то. но не крупнее собаки.

ПОТОМУ ЧТО НЕТ СМЕРТИ И ЛЖИ.
НЕ ВОРОЧАЙСЯ. СМИРНО ЛЕЖИ.

но так всегда было, разве нет? все, абсолютно все, к чему ты прикасаешься, немедленно гниет и превращается в говно — алхимия, блять, наоборот. по ошибке, из неосторожности, из неизбытого детского желания посмотреть, как работает (из идиотизма, нулевого самоконтроля, неумения думать и держать за зубами свой ебаный язык): какая, в общем-то, нахуй разница, если результат всегда был один и тот же? решение у задачки оставалось неизменным вне зависимости от условий — впрочем, надо отдать должное: настолько капитально наранча, кажется, еще не обсирался. здесь всего-то стоило сложить два и два, один очевидный вывод с другим, но наранча был занят: жалел себя, разваливался на части, весь этот ебаный джаз. что, интересно, хуже — тупость или подлость? (и на что из этого сейчас ставит фуго
впрочем, какая нахуй разница.)
— думай, блять, что хочешь, — наранча поднимается на ноги, пытается удержать равновесие, стряхивает с колен стеклянное крошево. прячет станд. прокручивает в голове ошметки плана. собственное дерьмо за собой наранча убирать никогда особо не умел, но здесь, наверное, стоило бы попытаться.

НА МОЕМ ПЛЕЧЕ. ВО ВЕКИ ВЕКОВ. АМИНЬ.

— около двух минут у тебя точно есть. я скажу, что тебя не нашел, пока поднимемся, пока зайдем: запасные ходы ты здесь лучше меня знаешь. хата выглядит так, будто тебя из нее уже вынесли, может прокатить, — потом, правда, догадаются проверить ванную или спальню, продукты в холодильнике, нычки с деньгами и ценностями: поймут, что наранча пиздит, но на тот момент это будет уже только его проблемой. об этом можно не говорить, так? фуго на тот момент будет
уже очень далеко.
— закроешь за мной дверь, я замок выломаю, — стрелять по нему уже поздно (услышат), но стрелять бы наранча и не стал: на случай, если фуго все же стоял за дверью. план кривой и тупорылый, конечно, но время выиграть поможет — большего, в общем-то, и не надо. прокручивать детали заново, пожалуй, лишнее, оборачиваться на прощание — лишнее однозначно. где-то это все уже было (смешно так, что обоссаться можно), в каких-то, сука, раскладах уже повторялось. у них бы ничего не вышло, главное повторять это, как мантру, ни черта бы ни получилось, не сбежали бы, не нашли бы места, не смогли бы прекратить друг друга отравлять. главное, не задумываться о том, что могло бы, не поворачивать голову назад, не бежать обратно в руки, не разреветься снова, прости меня, пожалуйста, прости меня, я так, блять, облажался, я не умею и никогда не научусь, но мне так жаль и так, сука, стыдно, мне страшно за себя, страшно за тебя, мне не хочется уходить больше никогда мне не хочется не хочется не хочется
наранча перешагивает через порог, тянет на себя дверь. чуть не прищемляет судорожно трясущиеся пальцы. ждет с той стороны шагов, замочного щелчка, хлопка оконной рамы. фуго хотел нормальной жизни, в австралию или куда угодно за океан — шанс, конечно, один из ста, но все равно хочется верить. наранча представляет, как фуго закупает вещи для новой квартиры или собирается по утрам на работу, представляет его повзрослевшим, с портфелем в руках и обручальным кольцом на пальце. представляет, как фуго один за другим сводит с тела старые шрамы, избавляется от них в обратном хронологическом порядке — сейчас даже недорого, наранча где-то слышал. разматывает клубок до конца, а потом салфеткой вытирает руки начисто.

САМОЛЕТ ПРОПЛЫВЕТ, КАК БЕЗМОЛВНЫЙ КОРМЧИЙ.

наранча выдыхает судорожно, слизывает кровь с губы, лезет рукой в карман и сжимает нож — на спокойствие или удачу. прислушивается к звукам. пытается успокоить дыхание. ждет.
беги, умник.

БЕЛИЛА. КОБАЛЬТ. КАРМИН.

[nick]Narancia Ghirga[/nick][status]paper planes[/status][icon]https://forumstatic.ru/files/0017/ce/15/71572.png[/icon][sign]YOU'RE NOT RID OF ME. [indent] [/sign][fandom]jojo's bizarre adventure[/fandom][char]наранча гирга, 17[/char][lz]птичьи сухие руки в местах прикрепления нитяных сухожилий: ты, бредущий к нему на площадь, словно добрый бог сможет тебя накормить, напоить и не дать по шее.[/lz]

Отредактировано Bruno Bucciarati (2019-10-17 14:58:08)

+2

9

СОЛЬ ЗАПОЛНЯЕТ РОТ, ГОРЕЧЬ НАБИЛА ГРУДЬ.

Мысль простая как дважды два, но понять ее сложно (принять - так еще сложнее). Она сворачивается вокруг отравленных котов, вырванных клавиш фортепиано, перебитой посуды, потом обхватывает Паннакотте глотку и через кожу впитывается внутрь - там комом засаживается и дышать мешает: ни сглотнуть, ни выплюнуть — как навязчивая идея, как одержимость, выедает все мысли и оставляет наедине с ядовитой химерой сомнений. Мысль простая. Но только позволь себе о ней задуматься - и ты в ловушке собственной ярости, бесконтрольных эмоций (было бы тут еще что контролировать, господи). Фуго смеется во весь голос, ноги дрожат и его не держат - он сползает под развороченное окно на пол, держится оледеневшими руками за батареи. От истерики начинает кости ломить и суставы ноют - ладонями от батарей и к полу, кожей собирать осколки, пересчитывать количество пережитых в этой убогой комнате нервных срывов. А мысль ведь такая простая - проще и быть не могло.

КАЖЕТСЯ, ЧТО ТЕПЕРЬ ВЕЧНОСТЬ НЕ ПРОДОХНУТЬ.

Сначала пристань, и вот один за другим с нее сходят: у Фуго крыша в тот момент едет, все внутренности наизнанку выворачиваются, земля из-под ног уходит. Он с этой пристани сбегает быстрее, чем лодка с Бруно и остальными успевает скрыться из виду: повернуться боится - бежит и через раз дышит, сердце следом за легкими начинает сбоить, пропускает стук или два в промежутках. Потом он останавливается, пытается успокоиться, избивает стены кулаками, затем кто-то начинает орать, что позвонит в полицию - и он бежит снова, и так до тех пор, пока силы не заканчиваются, пока он не засыпает где-то на лавочке в закрытом дворе жилых домов. Той ночью ему холодно как никогда (надо же, костюм с дырками - и не функционален, кто бы мог подумать) - холоднее всех проведенных на улице ночей вместе взятых. По утру будят чужие руки: старушка опасливо толкает его в плечо и причитает, кожа у тебя, говорит, бледная, как у мертвого (вспоминает Деву Марию, Sancta Maria, Mater Dei, гонит его со двора, ora pro nobis peccatoribus, толкает в спину, nunc et in hora mortis nostrae). Фуго волочется по улицам, видит свое отражение в магазинных витринах - и вздрагивает: ты же предатель, мать твою, ты же их всех бросил. Чешет тыльной стороной ладони нос, отнимает руку от лица - а на ней остается кровь (Наранча посмеялся бы, притащил бы вату заткнуть ноздри, уложил бы его голову на свои колени - лежи, пока не пройдет - да только где теперь, блять, Наранча?).

ЭТО АБСУРД, ВРАНЬЕ! ОШИБКА МОЕЙ ГОЛОВЫ!

Чувство вины разъедает ему изнутри грудную клетку и отравляет мысли - сначала была пристань, окей, но пристань закончилась, и люди закончились, и работа вместе с ними - закончилась. А чувство вины осталось. И паранойя - осталась, и тревожность - тоже, и ненависть к себе - вот она, родимая, уже в глотке не помещается, лезет из нее с тошнотой, с первым за три дня завтраком, украденным в хлебной лавке. Ярость у Фуго приходит следом за очередной такой рвотой: хватает его за загривок, стягивает в ладони волосы, бьет его лицом о каменные ступени подворотен, заставляет искать из тупиков выход, вынуждает думать о выживании - а вот о жизни думать не позволяет. Тебя предали, тебя кинули, тебя наебали. Твоего мнения не спросили. Наранча даже объяснять ничего тебе не счел нужным - лодка уходит, а он вслед за ней, а дальше день сурка с пустым желудком, и все, блять, как тогда, все как раньше - ну что же ты, Фуго, думал, что вторую семью нашел? Ну что же ты, глупый, думал, так сможешь протянуть до старости? Рынок отношений так не работает. Ты либо полезен, либо - тебя просто не существует. Ты либо со всеми, либо - ни с кем.
Сначала пристань, да. После нее - пустота и холод, и словно из груди что-то вырвали. Ярость ведь тоже потом уходит, было бы странно, если бы не. Злоба уходит, а все, что до нее было - так и сидит дальше в гноящихся ранах, замещает собой пустоту, заполняет пространство: чувство вины такое плотное, что дышать сложно - что его, кажется, можно нащупать в воздухе.

НО

Была во всем это своя прелесть. В этих двойных стандартах. Наранча вваливается к нему поебанный, побитый, все они, говорит он, умерли. Я один, говорит, остался. Смех у Фуго переходит на старческое кряхтение - до чего же, блять, все иронично получается, до чего же, сука, мерзко выстраивается. Наранча появляется и за собой приносит странное чувство искуплениz - дескать, вот, все они умерли, а ты - живой, и потому я здесь, мне ведь, поверишь, не к кому больше. Хорошо, что живой, лучше некуда - я бы, вроде как, не пережил, не выдержал, я бы не смог. Фуго не идиот, но, если просто задуматься: это его сейчас наебали - это он позволил этому произойти. А чувство вины ли, чувство ли ярости, самоненависти, желание ли ответить за содеянное, за собственные ноги, отказавшиеся идти следом за ними, за прагматичный ли разум, что счел абсурдным в омут с головой лезть хуй знает зачем... это уже неважно. Он Наранчу любил и тут уже суди не суди - не понять, кто кого на той проклятой пристани бросил. По большому счету у Наранчи были все причины заставить его заплатить по счетам. По большому счету не стоило удивляться такому повороту событий. Осуждать Наранчу за то, что сейчас он пришел не один, было бы просто смешно. Ты просчитался, Фуго, но если сдаваться - то лучше уж без истерик, правда?

ВОТ ПРЕДАТЕЛЬ, И У НЕГО

Слушать его не получается, да и не хочется. Он смеяться прекращает только когда в легких не остается воздуха - тогда он шумно дышит носом, мотает головой и сам себе кивает. Ярости на этот раз - даже странно - не следует, остается внутри только чувство усталости. Ты, спросил бы Фуго, нахуя этот цирк устроил? Наранча бы, спроси его Фуго, ответил бы: они все, ха-ха, умерли, а вот ты - живой, и, ха-ха, раз живой - отвечать же кому-то надо. Бегать можно и дальше. Сколько угодно, пока чужие пальцы окончательно глотку не сдавят, лицо не посинеет, своей же слюной не подавишься, только смысла в этом давно уже не было.

- Перестань. Я полный кретин, что повелся, но все еще не настолько тупой, чтобы верить в хуйню, которую ты сейчас несешь, - думай, сказал Наранча, что хочешь; Фуго два и два складывает, делит и умножает, а картина все равно выходит одна, - Похуй. Все равно это не имело никаких шансов, правда? - страшно и губы дрожат, подниматься с полу приходится медленно; мысль же, блять, в само деле простая... куда проще ее понять, если закрыть глаза и перестать кусать изнутри свои щеки, - Заставили тебя или нет, знаешь... Не парься. Думаю, на твоем месте у меня бы тоже не получилось иначе. Пойдем.

Была во всем это своя прелесть. В этих двойных стандартах. Как интересно убеждение о собственном предательстве может превратиться в мысль о том, что предали тебя. Эта мысль, она такая простая - проще, блять, некуда.

Чтобы их встретить, Джорно даже из машины не вылезает.
Фуго с ним, в общем, тоже не поздоровался.

ГЛАЗА ТОЧЬ-В-ТОЧЬ КАК ТВОИ.

[nick]Pannacotta Fugo[/nick][status]full of regret[/status][icon]http://sg.uploads.ru/kKnb2.png[/icon][char]паннакотта фуго, 17[/char][lz]когда ты вышел из окна — все посмотрели в окна. закрой глаза, а то — темно и долго, возьми во мне стекло — его так много.[/lz][fandom]jojo's bizarre adventure[/fandom]

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » these violent delights