POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » thin flesh


thin flesh

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[indent]тьма гладит наши лица и руки
[indent]  [indent] и лица и руки всех
кого ты или я
случайно
[icon]http://sh.uploads.ru/uQprt.png[/icon][lz]кто тебя научил говорить, будто лёд точит кость?[/lz]
http://s5.uploads.ru/id1kY.png http://sh.uploads.ru/0NVwF.png http://s5.uploads.ru/wh1vI.png
уничтожили.
и тех кто уничтожил нас [indent]
это равенство или прощание? [indent]  [indent]

Отредактировано Harley Quinn (2019-11-21 02:41:14)

+6

2

Воздух вокруг статичен, как дыхание утопленника. Отличен разительно от оставленных позади дымящихся огней, голодной стаей омывших прежнюю обитель страха. Пламя очистит их (его) грехи и воздаст их на небеса праведным пеплом. Человек в костюме Летучей Мыши унесет в бесстрашный мир ту, что вырвала у Пугала холодное сердце, разбила его о стену милосердия и вернула обратно живым и кровоточащим. Забытое чувство в груди щемит и ноет похуже самого липкого ужаса, парализует рациональный разум, провоцирует упрямо застоявшиеся слезные железы. Пугало молчит и глотает беззвучные эмоции под кожу, дышит вакуумом. Оно предпочло бы вернуть свои опилки вместо аорты и окропить их безразличным льдом. Оно хотело бы вырезать чертову кровавую мышцу с концами и разорвать её, скормить гиенам черного арлекина.

У траурной клоунессы и спасенной немногим раньше девочки была общая черта, и если в случае первой она лишь расшатала привычный мир Крейна, оставив его, тем не менее, на плоскости знакомой константы, то вторая сломала все комфортные устои, превратив их в труху и щепки. Чертою этой было... что это было, в самом деле? Талантливый психиатр не может ответить, словно бы кто-то пошутил над ним и сшил воедино рот. Химик и вовсе разводит руками, он не знает ничего, кроме генерации и закупоривания страха. Харли Квинн осталась с Джонатаном Крейном после того, как он отпустил её - сама, без сентиментального стокгольмского синдрома и каверзных подталкиваний с его стороны. Девочка, запертая наедине со своими ужасами за когтистой деревянной дверью, обреченная на то, чтобы стать новой формулой в очередном эксперименте, рисует маленькую себя рядом с гротескного вида чучелом и толкает бумажку под дверной проем. Говорит, будет дружить с ним, если отпустит её. Просит, но не отчаянно-хрипло; бессознательно кичится достоинством, пока плечи облизывают ночные чудища. Крейн отпускает, не может иначе; беги, спасайся скорее, огонь догоняет тебя, ловит за волосы, за подол платья. Вот уже второй раз чумной доктор дарует кому-то свободу, но отчего-то вместо сверкающих пяток и ненависти видит неловкую руку помощи - и ненавидит еще сильнее. Одиночество - блаженно в своей безвыходности. Покажи депрессивному человеку, что есть выход, что может стать лучше, и ему тут же непременно станет намного хуже. Дай одиночке понять, что он сам выбрал изоляцию, а не мир заботливо выблевал его на саднящую обочину, и получишь в ответ чистое отчаяние. Пугало должно быть одно, у Пугала не должно быть друзей никакой ценой. Стоит себе посередине поля, отпугивает ворон, а другом ему - собственное бездушие. Разум подкрепляется радостью от чужих страданий и того, как складно они превращаются в химические элементы и цифры на бумаге. Зачем ему что-то еще? Зачем кто-то по собственной воле шагает по его болоту, измазывается его чернью?

Скрывшись в убежище, Крейн снимает маску, педантично разбирает костюм, компактно складывая его в углу. У него сосредоточен взгляд и безучастно поджаты губы. Ничего не произошло, ничего не происходит, ничего не произойдет, все останется как есть; повторяя себе это почаще, как предсмертную мантру. Смятый в кармане рисунок немедля отправляется в мусорную корзину. На лице доктора не дрогнула ни одна мышца, пока его минутная слабость летела на дно выброшенных и ненужных, но укол внутри он почувствовал - резкий, острый, цепкий. Внезапно, присутствие арлекина начинает давить не меньше рисунка. Ему хочется услышать её голос, и от этого он желает её убить так же сильно, как сейчас же сесть рядом и часами напролет объяснять научные теории. Обнять, даже. Выпотрошить, выкинуть, забыть. Позволить быть рядом. Отправить в ссылку. Этого всего слишком много, это отвлекает, это бушует в черепной коробке жадной вороньей стаей. Мысль о восстановлении потерянной работы не первична, даже не вторична, и это пугает так сильно, как не ужасал даже запертый узкий подвал с любовью из недр отрочества.

- Харлин.

Джонатан вынимает маленький тонкий скальпель из недр костюма, зовет к себе помощницу и протеже для маленькой традиции. Немного игривого балагана посреди тихого кладбища - и он это сам позволил, впустил, дал созреть до уровня привычки. Одной ладонью Крейн аккуратно придерживает её лицо-погребальную маску за щеку, чтобы не поранить кукольные губы. Острое лезвие вспарывает нити, что сам и зашил. Благословенное молчание получает разрешение на самоубийство - атмосфера снова готова к потоку звонких звуковых волн.

- Спасибо за копии записей.

Как минимум за это Джонатан не осмелился бы выставить Квинн за дверь сейчас, пускай и хотел этого больше всего на свете. Пальцы на автоматизме вытаскивают ошметки черных нитей из губ. Доктор обрабатывает оставшиеся маленькие дырочки спиртом - они похожи на россыпь пор у какого-нибудь ядовитого растения; отстегивает со своего снятого пугающего костюма маленький пузырек с успокаивающе голубой жидкостью, проходится ею по мраморному эпителию. Остаток он вручает в руку Харли, сам сжимает её пальцы на крохотном флаконе в знак того, что он теперь принадлежит ей.

- Обработаешь этим еще один раз завтра, и все затянется как новое.

Больше никаких игр с зашиванием, вот что это означает. Это конец, вот как это переводится. Джонатан внимательной тяжестью смотрит в наивную ребяческую лазурь напротив, щедро обрамленную смелым черным. Ничего личного, арлекин. Цирку положено гастролировать, так устроено с незапамятных времен. Крейн убирает ладонь, будто забыл это сделать раннее, и делает шаг назад, восстанавливая отрезвляющую правильную дистанцию.

Джонатан окидывает место взглядом, оценивает доступные ресурсы помимо сохранившихся благодаря арлекину стопок работы. Предстоит внести немало изменений, прежде чем это место превратится хотя бы наполовину по обустроенности в то, что недавно стало дымом и пеплом. Лишняя пара рук была бы невозможно кстати, но Крейн и так дал этой игре зайти слишком далеко. Харли - молодец, не разочаровала, внимала его учению и делала лаконичные успехи. Однако, призвание Джона не наставник, а пугало. Очевидно, ему не хватило хладнокровия, чтобы остаться и тем и другим с синхронным успехом.

- Утром тебя здесь живой не будет.

Закат сгущается над Готэмом, обнимает его со спины. В это время Крейн её одну на улицу не выпустит, даже такую припеваючи смертоносную. Забота в собственных действиях поражает зоны его мозга как откровенное издевательство. Отрубать самому себе пальцы точно должно быть в разы безболезненнее.

- Если тебе что-то нужно с собой, бери. Здесь везде твоя лепта - имеешь право.

Пугало о страхе, а не о одурачивании людей. Ему неинтересно пользоваться и высчитывать прибыль да траты, даже нематериальные. Наука, не капитал. Садизм, не эгоизм. Арлекин по уходу вольна взять у Пугала все, что она возжелает, в качестве дара за свою помощь. Кроме его укромного одиночества.
[lz]<a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=337">Your</a> heart must be a ghost. I can feel it mounting: a dark wave upon the night of my soul. [/lz]
[icon]https://i.imgur.com/21pswXL.png[/icon]

Отредактировано Jonathan Crane (2019-12-06 21:53:08)

+5

3

От Джокера боль расходилась кругами — взрывной волной: внутри становилось жарко, взгляд собирался в складки, хотелось танцевать, хотелось смеяться, хотелось отрывать от неё кусочки и разносить по всему городу. Харли брала их и прятала — маленькие бомбы, маленькие снаряды, упаковки с хлопушками и гирляндами, зачерпывала в манжеты немного веселящего газа: тёплое тело расширяется, заполняет собой всё пространство.
Боль Джокера была такой горячей, что заполняла весь город: иногда Харли приходила в себя посреди площади, засыпанная каплями крови и пороха. Как я оказалась здесь, мистер Джей? Она не помнила.

С Крейном было иначе — пространство схлопывалось в одну точку: голоса звучали издалека, полые и неправдоподобные. Всё, что попадало в эту тишину, как будто переставало существовать: муравьи выползали наружу и за считанные секунды съедали каждого. Харли помнит, как она пришла к Пугалу первый раз: спускалась вниз по стенкам взрывной воронки, а Джокеру было всё равно — он как будто не обращал внимания, только косился на неё насмешливо и понимающе
[icon]http://sh.uploads.ru/uQprt.png[/icon][lz]кто тебя научил говорить, будто лёд точит кость?[/lz]
что, Харли, страшно? тогда оставайся
Джокер сбежал тогда — обменял на все цистерны с их новым токсином:
надеюсь, док, вам будет не скучно с моим арлекином
(мудак)

Харли помнит, как было в первый раз: пространство схлопнулось в точку укола, а потом стало холодно — по-настоящему.
Стало страшно.
(по ту сторону льда, говоришь?)[indent]

Руки у него, конечно, холодные: если положить кошмары в лёд, они останутся стерильными, чистыми и нетронутыми. Крейн держал её за руку, поднимал лицо за подбородок — между ними оставалось так мало воздуха, что Харли не отличала свои мысли от его слов: язык прилипает к качелям на холоде, а её глаза прилипли к его зрачкам. Вокруг было темно и только его голос звучал отовсюду: Харли, сгорбившись, сидела посреди безлюдного города — тени скользили рядом, но не оглядывались, словно её не существовало. В конце концов, она и правда стала исчезать — выцветала, как застиранное старое платье: не было Джокера, не было Памелы, не было никого — некому было её наполнить.
Одиночество значило не-существование. Без меня ты никто, помнишь? Крейн доставал его слова и брезгливо клал рядом. Харли тянулась к нему, просила её наполнить: немного слов, пожалуйста, я обрежу лишнее, я стану кем-то, я стану, я стану, — тогда Крейн отворачивался и оставлял её одну в комнате. Действие токсина заканчивалось — это-то и было самой страшной частью: одиночество, вывалившиеся сквозь дыру, прогрызенную галлюцинациями. Настоящее.

(не уходите, пожалуйста)
(не уходите) (профессор) (не    н  адо)

Когда Джокер смотрел на неё, Харли будто рождалась заново. У него не глаза — целая система фильтров, разноцветных стёклышек: когда это требуется, он доставал один из них и втыкал ей в живот. Голубой, розовый, жёлтый, зелёный блестели и красиво переливались. Если провести через неё электричество, они засияют. Харли чувствовала себя наполненной — это было просто. Это было правильно. Да?

У Крейна глаза другие — прозрачные: он запускал в неё руку по локоть, но оставлял нетронутой — Харли сперва принимала это за слепоту, а потом поняла. Пока Джокер кроил и сшивал заново, Крейн находил что-то её, собственное — пусть это будут страхи, но они существовали. Лежали в его пробирках, как уродливые опухоли, но не выцветали. В безлюдном городе было пусто — всё ещё, но Харли ходила по нему свободно и улыбалась: сжимала его холодную руку, смеялась, будто наконец победила в жмурки — нашла, нашла.

На самом деле, конечно, это он нашёл: одиночество, которое позволяет остаться собой — никем, никем, может быть.
Крейн больше от неё не отворачивался. Харли как будто вернулась в Готэмский Университет и снова показывала ему свою курсовую работу:
это правильно?
это правильно?
да?
Крейн не улыбался, но Харли видела в его глазах что-то похожее на одобрение и подпрыгивала от радости.

канализационные трупы, бездорожные знаки,[indent] [indent]
в лучшем случае — троллейбус с убитыми токоприёмниками.[indent] [indent]

Было ещё кое-что — об этом Харли молчала (хватило такта — она сама удивлялась): его одиночество, так похожее на её, в котором она завелась (как мышь). Крейн предлагал уйти, но Харли осталась — что-то кольнуло, что-то знакомое, как в тот раз, когда она впервые увидела его в Аркхэме. Словно вместо ночной бабочки в сачок попался светлячок — она спрятала его в спичечный коробок, прятала ото всех, даже от Крейна: гордилась секретом, который он сам про себя не знал. Так становилось теплее — Харли забиралась с головой под одеяло, открывала его и рассматривала.

Казалось, его одиночество тоже можно прогрызть — словно коробку с крупой: оставляешь дыры — светлячков появляется больше, Харли накрывала бы их ладонью, положила бы в спичечный коробок несколько лампочек от гирлянды. Иногда ей казалось, что всё получается — он показывал ей свою работу, терпеливо объяснял, если она не понимала. Харли сидела, болтала ногами, болтала головой, просто болтала, но слушала очень внимательно — так у них получилось создать для неё собственный яд. Перед сном Харли рассматривала на свету склянку и улыбалась — потихоньку у неё появлялось что-то своё, отвоёванное у Джокера, отвоёванное у одиночества. На дне взрывной воронке всё ещё оставалось холодно, но потихоньку она заполнялась: выражением благодарности, когда она делала ему тот самый кофе — движением ладони, удерживающей её руку на долю секунды.

Харли казалось, что теперь-то всё будет как надо. Его эксперименты её пугали — сначала, а потом она поняла, что просто не понимает всего. Дети, которых она приводила к нему, кричали — это было больно, но Харли помнила, как кричала сама, а потом успокоилась, нашла выход из собственного кошмара. Когда Крейн уходил, она заглядывала к ним, приносила игрушки и улыбалась:

— Знаешь, всё будет хорошо. Когда профессор закончит, я свожу тебя в цирк.

В остекленевших глазах её улыбка не отражалась.

[indent]  [indent]

посреди городского пруда
никуда не идти,
никуда не идти.
оглянуться на голос.

Перед тем, как войти, Харли делает колесо и встаёт в боевую стойку — грозная гримаса из-за зашитых губ получается недостаточно выразительной, но она старается, надеется его рассмешить. Показывает куда-то в сторону оставшегося в дураках Бэтмена средний палец — это она, она их спасла, обскакала мышь.
Крейн на неё даже не смотрит — проходит мимо молча и отчужденно: Харли сникает, по телу пробегают мурашки, промозглые и тревожные.

В доме — теплее: Харли думает, что ей показалось — переминается с ноги на ногу, пока Крейн разбирает костюм. Хочется попросить его ускользнуть в город на пару часов — напугать прохожих, разбить пару витрин: от адреналина кружится голова. При взгляде на скальпель она радостно хлопает в ладоши и сокращает расстояние в два прыжка. Эта традиция всегда делала её немного счастливее — Харли до последнего не верила, что Крейн её примет, согласится потратить время на маленький балаган. Сшитые губы — прямо как на его маске, только по-настоящему: Харли выдёргивала из живота цветные стёклышки из глаз Джокера и хотела заполнить дыры — теперь уже добровольно. Показать Крейну свою готовность отказаться от прошлого, выразить свою  сопричастность: костюм из красно-чёрного превратила в чёрный, болтливость — в молчание.
Он сам зашивал ей рот — каждый раз: аккуратно, внимательно, бережно обрабатывал ранки — иногда от тактильного голода Харли хотелось выть, но эта традиция всё восполняла.

Сейчас, конечно, хотелось большего: нарушить негласный запрет и поцеловать его — Харли сдерживается, сжимая руки в кулаки, смотрит преданно и внимательно, почти не двигается. Учится быть внимательной к деталям — руке, которая передаёт ей склянку, мгновению, на которое она задерживается. Она не двигается, чтобы не спугнуть, охотится на осторожного зверя. 

— Спасибо, профессор Крейн. 

Харли улыбается — ей кажется, что стало теплее.

— Один раз?

Улыбка из радостной превращается в глупую, остаётся висеть на кончике рта сдутым воздушным шариком.
Мурашки — промозглые — возвращаются. 

внимательно напряжены
по ту сторону льда
милые глаза
озера мичиган

Харли отступает на шаг назад — ждёт привычной ярости, но становится тихо-тихо. Засыпает, как зверёк, застигнутый холодной зимой — не может пошевелиться.

— Ага. Понятно.

Она поворачивается к Крейну спиной и подходит к углу с собственными вещами. Снова — спуск по стенкам взрывной воронки, только на этот раз дно так далеко, что она не может его разглядеть. От холода даже слёзы в глазах замерзают. Харли прячет лицо в руках — хочется ударить себя, хочется отволочь себя на помойку, скормить собакам: ты никто без меня — так, кажется, было? За время работы с Крейном Харли успела отвыкнуть от этой мысли, а она жила — просто спала под сердцем, росла тихо-тихо, пока никто не замечал.
Выросла.
Стала большой-большой. Больше Харли. Больше всего остального. Хочется ударить себя и уйти — оставаться мучительно стыдно, лучше уж у Джокера милостыню просить, получать по лицу вместо ласки. Харли думала, что можно иначе, что может иначе, что она справляется — нет, нихуя

(без меня ты никто)

никогда не справлялась

(тупая, тупая, тупая)

Руки механически запихивают в рюкзачок игрушку — кто-то выбросил её на улице, а Харли подобрала, отстирала тайком в раковине, убаюкивала, когда самой становилось страшно. Хотела отдать одному из детей, но пожалела — игрушка была уродливой, сшитой кем-то неловко и неумело.
Не нужна им такая, пусть останется ей.

— Мне ничего не нужно. Я возьму только своё.

Харли неловко встаёт, захватывает с собой молот и уверенно движется к выходу — нужно ещё немного потерпеть, ещё немного, совсем чуть-чуть. Нужно потерпеть, а потом — потом обратно. К Джокеру? К Памеле? В мусорный бак?

— Увидимся, профессор Крейн.

Она снимает с головы колпак, отвешивает ему шутливый поклон и улыбается. Одиночество возвращается — к ним обоим: Харли уходит от Пугала, чтобы вернуться к своим кошмарам — это хорошая шутка, Джокеру бы понравилась.

— Спасибо за всё.

В двух шагах от двери не выдерживает — ноги сводит в судороге, она сползает вниз по стене.
От бессилия хочется выть. Харли смеётся — лихорадочно и визгливо.

Отредактировано Harley Quinn (2019-11-25 04:09:31)

+4

4

Доктор заботливо выкачал весь кислород из стеклянной пробирки, но хлопушка в нем взорвалась все равно; загорелась сильными в своей слабости тлеющими искрами вопреки всем известным законам физики. Это был последний смех арлекина. Его пронзительность играла на двух крайностях той пропасти Крейна, которую в иных людях следует называть душой – с одной стороны, степень отчаяния резонировала с той выгребной ямой, в которой он и сам обнаружил себя сегодня; эту сторону он предпочел забыть как можно скорее как редкую аномалию у безупречной в остальном вычислительной модели; на другой же чаше весов он имел недоумевающее разочарование, желающее задавить сломанную черную куклу громадной льдиной голоса холодного разума. Харли Квинн уходила от него такой же, какой и пришла, и с этой мыслью еще оставшийся в живых наставник-профессор не желал ни примириться, ни считываться. Наука держится на прогрессе – исполнительная протеже обесценивает его, сжигает своей странной сиюминутной слабостью. Воистину, эмоциональность есть худшая черта человека, и, отбросив в сторону все возможные когнитивные искажения, Джонатан убеждался в этом все больше с каждым новым днем.

- Так дело не пойдет, Харлин. Ты забыла о том, что ты победитель.

Интонация, которой он выцеживал подбадривающие слова, сравнима с той, какой он убаюкивал ее кошмары, завлекая арлекина все дальше в пучину ее страхов, приманивая – вот сюда, здесь, тепло, еще теплее; сдирай эту рану, посмотри что под ней, дай грязной крови вытечь и оставить после себя целительное обновление. Будет ложью сказать, что доктор Крейн изначально собирался помогать Харли; вовсе нет. Она была таким же расходным материалом, как и дети, и прочие его жертвы, должна была стать великой мученицей во имя света учения. Все то уважение, что он имел к ней как к способному студенту, тогда улетучилось под печатью Джокера, которую она носила с таким приторным благоговением; клоун кинул пугало, оставил ей в дар свою помощницу (даром же), и доктор принял этот подарок, приписав ему ту же цену, с какой он и вручался. Ноль. Добровольное ничто. Однако, Харли победила его сама. Выдержала пытку ужасом, вышла обновленной и сильной, отныне – смело ступала по дорогам своих страхов той самой праздной цирковой поступью. Так видел Крейн и вновь посмел возвысить ценность доктора Квинзель в своих глазах. Изображение, что он видел сейчас, не ложилось на это видение. Паззл снова выпал. Пугало тоже ошибается. Очень не любит, правда, ошибаться. Хочет – чуть ли не из принципа – вставить выпавшую частичку картины обратно в полотно, сделать его складным и целостным.

Стоило себя пересилить – свою готовность и желание изолироваться прямо сейчас – чтобы сократить дистанцию между собой и Харли, оставить ровно столько, чтобы дышалось свободно, и сесть перед ней прямо на пол, оставив локти отдыхать на коленях. Лицо доктора спокойно и расслабленно, только в глазах гуляет любопытствующий сквозняк. Там в груди, где недавно кололо, вновь царил незыблемый монотонный мрак. Это было хорошее состояние загробного покоя.

- Маленький смешной арлекин когда-то пришел ко мне, будучи на последнем курсе бакалавриата. Вспомни ее, потерянную. Я не приписывал ей пытливый ум – я видел его в ней наличествующим. Таким место на самых сложных должностях. Я оказался прав, позже – арлекин надела белый халат и пошла работать в Аркхэм с опаснейшими преступниками. Сама.

Если бы звуковая равнина белого шума имела голосовые связки, она бы звучала именно так. Джонатан разрешает легкой усмешке прокатиться искривлением по его тонким губам; вспоминает, как заключенный в смирительную рубашку в собственном бывшем месте работы, сквозь пелену охватившего безумия жестокости, от которого сам не желал отмываться до сих пор (напротив, охотно измазывался в нем еще гуще), он увидел ее с бейджиком «доктор Харлин Квинзель» - и ему понравилось это зрелище достаточно, чтобы на мгновение отвлечься от увлекающих за собой демонов. Затем, с ума сошла и она. В этом поистине была горькая ирония. Это, также, и роднило их обоих. Есть узы, которые не мог разрубить даже Крейн – они были на уровне идеи, на плоскости тех параллелей, что рисовала сама жизнь без малейшего усилия со стороны бессмысленных человеческих страстей.

- Признаться, когда я увидел арлекина потом, я был разочарован. Стать разменной мелочью Джокера с твоей стороны было худшим из преступлений; когда тебе говорит это человек с моим послужным списком, это должно быть тревожно, - о, доктор Крейн в курсе насчет самого себя, не тешится иллюзиями. Его мраку есть тысяча и одно психиатрическое обоснование, но в лечении нет смысла. Есть жертвы, которые того стоят – например, ампутация эмпатии и лекарство одиночества. Есть те, которые непростительны – стать марионеткой в руках кукловода, при этом смыв потенциал в ближайшие сточные воды. Если бы не было потенциала, если бы не было возможности для прогресса, то Джонатан не обратил бы и капли внимания; комплекс жертвы явление нередкое, есть люди, которые с рождения обречены только на одну реальность – бытие чьим-то используемым приспешником. Но есть и Харли Квинн.

- Однако, ты самостоятельно выбралась из той смертельной ловушки, которую я тебе подготовил. Я не планировал тебя спасать, - Крейн выдерживает паузу, дает жестокому в своей простоте факту хорошенько залечь в голове, забитой клубничным вареньем да сахарной ватой. Сколько бы не игралась в переодевание под черное молчание, а воздушные шарики опилками пугала огородного так и не стали; впрочем, подгонять кого-то под себя не было прерогативой Крейна, и маленькую игру в эстетику он воспринимал именно тем, чем она и являлась, но никак не признанием абсолютной причастности к его амплуа; возможно, именно здесь он и ошибся? Он поразмыслит об этом позже, сейчас не время; ночь все сильней сгущается над обломками многострадального города, которому самое место в огне и отчаянии и ни в чем кроме оных.

- Я не планировал спасать маленького смешного арлекина, - еще один гвоздь чеканится внутрь гроба; повторение мать учения, закрепляем нейронные связи, проглатываем горькую реальность, что пачкает язык ледяным мазутом, - Как не планировал и то, что она спасет меня. Оглянись вокруг, Харли, - короткая версия имени срывается с языка непроизвольно. Крейн хочет, чтобы королева бубнов оглянулась и осознала, что рядом с ней все это время не было короля; ни тем, более, джокера.

- Благодаря тебе моя работа не сгорела, а я сам не оказался снова в Аркхэме. При твоем содействии то, что я разработал за это время, оказалось намного совершеннее того, что украл у меня Джокер – и это не сгорело. Я не просил тебя ни о чем из этого. Ты сделала это сама. В полном одиночестве. Ничего не меняется. Я всего лишь отпускаю тебя еще раз, на сей раз без опции остаться. Мы были полезны друг-другу. Это было славное время. Но развитие не терпит констант, надо идти дальше. Всякий раз, когда возникает что-то, похожее на зону комфорта, ты должна бежать без оглядки.

Точно так же хочет сбежать и Крейн. От привычки, что Харли Квинн приготовит ему правильный кофе. От традиции, выполняемой с педантичной точностью изо дня в день, где он зашивал ей взбалмошный болтливый рот черной нитью, и расшивал сам же, готовый к очередному пестрому потоку ребяческой бессмыслицы. От долгих часов самозабвенного толкования своего учения той, что пускай и не могла усидеть на месте, а все же слушала, впитывала и делала своим. Скляночка с токсином своего производства под неназойливым надзором – лишь ядовитый цветок на самой поверхности холма. Стоит заметить, без малейшей причастности той же Памелы Айсли.

Джонатан встает на ноги и запирает наглухо дверной засов. Разумеется, Харли может открыть его при желании и уйти, но этим жестом он негласно дает ей понять, что его требование не имеет на себе срочного таймера. Пугало боится не того, что могут сделать с Харли другие вепри города Готэм под ночным покровом, но каких глупостей может натворить она сама под давлением адреналина и резкой перемены в устаканившемся быту. Пугало боится того, что оно вообще боится. Любая забота исходит не из любви, не из дружбы, а из банального голого страха, что так любит прикрываться прочими высосанными из пальца определениями. Это страх потери чего-то, что по той или иной причине стало для тебя ценным. Очередная низменная слабость. Однако, если бы Крейн вышвырнул Харли прямо сейчас, то железно признал бы ее власть над собой, и это очень важно. Подлинная независимость никогда не вытекает в агрессию. Джонатан глотает свой страх и закрывает его на тяжелый замок натягиваемого равнодушия.

- Чего же ты боишься теперь?

Мог бы проверить самым действенным способом, но предпочел услышать из ее уст. Зря расшивал, что ли.
[lz]<a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=337">Your</a> heart must be a ghost. I can feel it mounting: a dark wave upon the night of my soul. [/lz]
[icon]https://i.imgur.com/21pswXL.png[/icon]

Отредактировано Jonathan Crane (2019-12-06 21:54:37)

+3

5

что бы мог сказать собиратель следов?
Харли отползает подальше, беспомощно шевелит губами — глотает воздух, отогревает его внутри живота, удерживает там пузырями (не выдыхает — оставляет себе, позже понадобится). Озябшими пальцами вытаскивает эмоции из холодной воды, прячет внутри — они подскакивают, бьют хвостом, словно рыбы, пытаются вернуться обратно. Если высечь искру — огонь выдернет их изо сна, тепловая волна наполнит яростью онемевшие руки, загорится уголок колпака. Клоуны иначе не выступают: выстрел в голову — короткая, но удачная шутка (не забудь поклониться, тыковка, когда будешь падать).
[icon]http://sh.uploads.ru/uQprt.png[/icon][lz]кто тебя научил говорить, будто лёд точит кость?[/lz]
Искры нет — Харли цепляется ногтями за кожу лба, но не выходит: крошится земля — мёрзлая, мёртвая, из глаза беспомощно свешивается слепой червяк. Джокер часто пытался её убить — Харли каждый раз удавалось уйти, спрятаться у него за спиной и закрыть руками глаза. Угадай кто, Пирожок? Угадай, угадай, угадай. Было обидно, но, оказалось, оторванную голову можно пришить — Джокер щедро делился своими частями.

Крейн забрал сразу всё: крохотную скрепку, к которой тянулись ниточки рук и ног. Скрепку — маленькую, помятую, розовую: Харли нашла её посреди обломков очередного кошмара — знала, что это её, её собственная.
Крейн тоже знал. Харли казалось — это общий секрет, наделённый смыслом до тех пор, пока они оба от него не отказываются. Он отказался. Он отказался. Он просветил Харли насквозь и решил, что она ему не нужна. Джокер всегда играл — ставил на то, выживет или нет, Джокер никогда не был серьёзен, его отказы превращались в маленькие испытания, квесты на выживание: сможешь вернуться или Киллер Крок тебя съест?
Крейн не играл — ни во что: он просто её обнулил. Киллер Крок не съел, а темнота проглотила.

[indent]

Что обычно: жизнь печальна,
Материя неисчислима.

— Вы ничего про него не знаете, — шепчет Харли едва слышно, себе под нос, обнимает руками голову. Вспоминать Джокера — сейчас, перед тем, как выставить её за порог — запрещённый приём: она почти злится, почти хочет его ударить. Раскачивается из стороны в сторону, как болванчик, под звуки его колыбельной — сейчас он выключит ночник и придут кошмары. Паника расходится в голове кругами — принимает форму его голоса, наделяет слова реальностью, позволяет осуществится сказанному. Харли хочется закричать, как ребёнку, который узнает, что смертен — бегать из стороны в сторону, кататься по полу, заснуть внутри стакана молока и нежного голоса мамы.
Ничто из этого не спасёт, но поможет на секунду оторваться от неизбежного — вернуться, вернуться обратно: не куда-то, а к ним, домой. Пахнет стерильно, хрустят латексные перчатки, без маски его лицо — сосредоточенное и внимательное: хочется подойти, хочется показать язык, щёлкнуть над ухом клубничной жвачкой. Тайком, ночью, копировать его записи и не спать до утра, мучиться ожиданием: что он скажет, когда проснётся, когда узнает? Однажды Охотница чуть было не сорвала их планы: нашла Харли, когда та возвращалась обратно с ребёнком, присела на хвост, не хотела отстать — даже резиновую курицу (последнюю!) пришлось потратить. Она долго скакала с крыши на крышу, чтобы запутать следы — рука вывихнута, больно, скользко, противно, но Харли хихикала, улыбалась от счастливого предвкушения: Крейн узнает, какая она полезная, Крейн обязательно будет рад.

Харли пытается вернуться в то ощущение, но каждое его слово забирает по одному хорошему воспоминанию: отделяет её от мира, в котором спокойно, в котором радостно, в котором ещё ничего не сказано. Хочется заставить его замолчать, вырваться из его заумной, обманчивой колыбельной и убежать — куда-то, где его не было, где можно было засовывать его слова в животы случайных прохожих вместе с взрывчаткой.
Когда Джокеру становилось грустно, он рассылал торты с бомбами по случайным адресам, дожидался новостей и снова начинал улыбаться. Может, это и правда работает, думает Харли — может быть, может быть, стоит начать. Взгляд становится злым.

Слышите, слышите? Пахнет жареной рыбой.

поплавки детских шапочек.
пуховики, не способные держаться на воде,
тем более спасти человеческий груз

— Не планировали, — тихо соглашается Харли. — Не планировали, но спасли.

Тогда, в Университете, в неё тоже никто не верил. Ходила смешная шутка про то, как Харлин стала Харли — скажите, если вы её уже слышали. Ещё до Джокера (только ему не рассказывайте, а то обидится): кое-кто с кризисом среднего возраста прокатился на ней в своём кабинете. Ну, вы понимаете: верхом на Harley Davidson можно добраться как до оргазма, так и до панк-концерта, почувствовать себя моложе, потом — поставить зачёт. Она сама, сама его тогда заработала, но это было уже неважно, им было всё равно. Харли тоже больше не верила: поправляла юбку, вылезала из-под стола — ей казалось, это единственное, что она умеет.
Остальные в этом не сомневались: понимающе улыбались, когда она зарабатывала очередную A. Скажи, Харли, ты катаешь на себе только старпёров, или и нас прокатишь? (Что ты придумал? Она же грязная, грязная.) (Ты ничего не понимаешь: нельзя упустить возможность трахнуть гимнастку!)
Никто из однокурсников с ней больше не разговаривал, преподаватели смотрели косо и кисло.
Харли, безусловно, всегда была победительницей.

Кажется, она любила его (имя бы вспомнить, имя) — потом это стало неважно. Харли привыкла смотреть на себя чужими глазами, верить тому, что про неё рассказывают (шлюха, шлюха, отсосёт с заглотом, только положи монетку ей за ухо).
Глаза Крейна уже тогда были пустыми — может, поэтому она и выбрала его куратором. Может быть, потому что он тоже был странным — студенты боялись его, сторонились (Харли его лекции завораживали). Они оба были одинокими — Харли помнила, как боялась, что её выгонят, проедутся по сомнительной репутации, но он ничего сказал. Взялся работать с ней, хотя, говорят, редко за кого брался — это её подбодрило, наделило жизнью мечту об Аркхэме. (Ты можешь быть учёным, Харли, нужно только стараться.) Крейн и тогда спасать её не планировал, но всё-таки, всё-таки спас.

(Получилось ли, Харли? Получилось ли? Вспомни, что было дальше.)

В Аркхэме он стал Пугалом окончательно: она заглядывала в его камеру через окошко и тихонько сползала на пол. Харли хотела помочь — иногда они разговаривали: её, как интерна, отправляли делать простую работу — записывать жалобы, снимать показания. Она боялась, что найдёт кого-то другого — чужого, злого, холодного. Не нашла. Крейн улыбался ей — сдержанно, но также, как раньше: я рад, что вы всё-таки попали сюда, мисс Квинзель.
Это её вдохновляло.

(А дальше, Харли, твоя очередная победа.)

(мирное дно под ногами)[indent] [indent]
— Ну уж нет, док, — Харли улыбается — криво и угрожающе. — Мне надоела эта игра. Теперь твоя очередь отвечать.

Крейн думает, что она не слышит, не замечает: не слышит его страх, не видит выброшенный рисунок, не может нащупать во тьме слова, которые он не договаривает. Это выводит её из себя: столько сил, столько сил, — а всё это даже не её ошибка, не её вина. Может быть, он нашёл коробочку со светлячком рядом с её кроватью и разозлился: как же, как же, кто не обесчеловечивает его, кто-то его не боится. Харли поднимается на ноги, чувствуя, как возвращается тепловая волна: дальше движется так быстро, что вы не присматривайтесь, всё равно ничего не увидите. Опрокидывает Крейна на пол, садится сверху, обхватывает его запястья пальцами и заводит за голову. Харли сильнее — пока, — это её опьяняет.

— Вы уже успели разочароваться в своём маленьком эксперименте, да? Хуёвым же вы были терапевтом, док, если ждали от пациента прогресса всего за пару недель сеансов.
Харли наклоняется ниже, но лишних прикосновений — по старой привычке — старается избегать. Помнит, как он вздрагивал за секунду до касания, и осекается.
— Но это неважно. Я не боюсь, док, — улыбка становится шире, глаза — блестят. — Это был наш дом, понимаете? Наш. Я любила его, я хотела в него возвращаться, я хотела остаться с вами. Я хотела, чтобы вам было комфортно, чтобы вы радовались. Я старалась, я могла делать всё, что угодно, но это бы ничего не исправило, ведь вам плевать, верно? 
Хвостики Харли легко хлещут его по щекам. Она проводит кончиком языка по зубам и заканчивает:
— Мне больно, но я не боюсь. А вот вы — боитесь. Расскажите мне, почему. Что вас пугает, профессор Крейн?

и любовь, больше похожая на желание
уйти под лёд.

Отредактировано Harley Quinn (2019-12-02 02:02:39)

+3

6

The lips are red and the mouth is dead, dear
The valium shows, the feast will soon attract the crows

Бездна разевает свой прожорливый рот и всматривается в пугало изголодавшейся по любимому питомцу любовницей. Раньше у нее были старческие глаза; один стеклянный смотрел на него безучастно, второй видел в нем замечательную приманку для доставучих ворон. Её дно пахло початками кукурузы, липким отчаянием и христианской миррой, игралось с маленьким мальчиком оттенками различных фобий, заменяло ими обывательские радости этого праздного возраста, стирало все то, что могло быть мало-мальски похоже на то беззаботное чувство защищенности в родном доме, что принято испытывать в этом наивном возрасте. Мальчик принял к сведению, что дно бездны опасно для постоянного времяпровождения, выкарабкался наверх, нагромоздив трупы страхов один на другой, чтобы было проще дотянуться до поверхности. Мир за пределами выгребной ямы манил ярким светом бесстрашия; когда выполз на землю окончательно, оказалось, что это тьма. Затянутая тенями равнина была зыбка, но понятна; там ему стало удобно, и он слился со всеобщим черным фоном. Бездна порою взывала к нему сладострастно сквозь крики беспомощных пациентов, кидала крючок - он охотно хватал его с рвением наркомана, обматывал вокруг ладони и позволял себя тянуть, но никогда не проваливался обратно на дно, победно ходил по самому краю твердой поступью человека, что победил все страхи и стал никем, а значит - всем и сразу. Крючок, правда, каждый раз был все меньше, дофаминовые вспышки от его многообещающего холода в руке все слабее, бездна - все аморфнее и немее. Даже побежденный страх оставался зависимостью, делая этот мир еще более пустым, словно бы из него выкачали еще недостаточно красок.

Иногда призраки шептали, что на дне бездны было лучше, их он отгонял прочь, зашивал им лживые пасти, затирал проклятые голоса целебным молчанием. Это работало. Крейн привык и обрел душевный покой, обратился в пугало, временами увеличивал дозы чужих ужасов и питался этими крохами терпеливым хищником, вынашивающим долгоиграющую месть этой вселенной. Бездна закрыла бабушкины глаза и обратилась в сдавшийся своему укротителю сон, казавшийся вечным. Сегодня она распахнула их снова; вместо полуслепой жестокости она смотрела на него небесной лазурью сверху вниз и светила прямо в лицо. Снег таял, Джонатан барахтался в наводнении и отчаянно забивал пробоины искусственным льдом. Казалось, что получается, он победил, победил снова. Тогда дно ямы кричало голосом спасенной девочки, напоминало ему об отвратительной добродетели. От этого благого поступка хотелось отмыться, как любому другому человеку желалось бы отмыться от пролитой крови. Голубизну арлекинских глаз хотелось сплошь затереть углем. Мир из-за нее стал больше не такой пустой, где-то на периферии горизонта в нем заблестели яркие стеклышки из живота Харли, острые края которых они обточили, сделали из холодного оружия ласковое конфетти. В зияющей тьме искрился шутовской задор, преданно замаскировавшийся под его темноту, но края все же просвечивали, дразнились дискотечным шаром. Джонатан был бы и не против оставить у себя этот смертоносный, но столь внимательный калейдоскоп, повесить во тьме вместо солнца, которое наотрез отказывалось выглядывать из-за туч, но с каждым шагом, сделанным навстречу флуоресцентным огням из души Квинн, он подсознательно, совсем непроизвольно делал два шага назад - ближе к краю бездны, на сей раз будучи к ней спиной, а значит без возможности успешно балансировать. Эти чувства обречены на смерть, обязаны быть умерщвлены в зародыше. Огонь топит лед своей любовью, но вместо него оставляет одну грязную пугливую лужу - Крейн не может допустить подобное дерьмо.

- Доктор Квинзель.

Джонатан зол на Харли, смотрит на нее так строго и гневно, будто пытается испепелить зимой; он звучит как чистая угроза, пускай пока и не оказывает физического сопротивления; что есть его злость, если не осознание её правоты? Поймала светлячка, молодец, держи А со звездочкой по старой привычке; раздави его теперь в своей ладони, окажи последнюю милость. Зачем маячишь им перед его лицом? Почему не оторвешь ему хрупкие крылья? Добрый доктор устроил геноцид целой тонне таких светящихся подлецов, облился их прозрачной кровью и встал по центру огорода победной статуей самому себе. Как же жаль, что не доглядел; одно насекомое спаслось, хитрое, отбилось от Освенцима, спряталось в коробочке рядом с клубничной жвачкой. А арлекин хитрая, пригрела тварь божью, ни слова пугалу не проронила. Предатель сегодня Крейн, но отчего-то и он чувствует себя преданным.

- Ты бежишь от правды нападением. Чем отковырять свою рану, проще нанести такую же другому. Хорошо, я сделаю вид, что не слышал, как ты его снова оправдываешь. Я не стану с тобой бороться и сыграю в твою игру один последний раз.

Джонатан не моргает, застывает изваянием в руках Харли, разрезает себе живые ткани и насильно заменяет их роботизированными проводами. Он не напрягается, не пытается её скинуть, не дергается при прикосновении щекотливых хвостиков, даже не старается спугнуть. Правда, маска машины плохо налезает на не свой скелет; там, где недавно зияло бездушие, сейчас читалось безумие, просившее о помощи. Крейну сложно начать исповедоваться; сводит скулы, он незаметно закусывает их, глотает липкую смолу слов. Еще немного, и у него начинают дрожать губы и ресницы, пульсировать вены на шее - от гнева, гнева на самого себя. Джонатан - сильный, Джонатан - мужественный, не сломается, не посмотрит в потолок, не уберет взгляда от этого испытания её беспощадной синевой; докажет себе, что все еще безразличен к ней достаточно, чтобы сейчас же не размозжить эту белесую голову о ближайшую стену.

- Ты допустила две ошибки в суждениях. Первая: я не мог разочароваться в эксперименте, ведь ты не мой эксперимент. Я не ждал никакого прогресса, ты должна была стать дрожащим выблевком своих кошмаров, формулой на моих бумагах. Не стала. Спаслась. Сама. Первая, кто смог это сделать на моем опыте. Я не знал, что с этим делать - честное слово, Харли, не знал. Тебе стоило уйти, и здесь заключается твоя вторая ошибка.

Озвучивание её дается со страшным трудом, Крейну тяжело, язык не поворачивается, налился неповоротливым свинцом. Он делает шумный вдох ртом (хотел бы тихо, но сосуды грозились лопнуть), сглатывает слюну уже чуть спокойнее, моргает раз, продолжает - так уж и быть, он пойдет вслепую в эту чащу, напорется на силуэты былых кошмаров ради тебя, довольна? Проверь, жив ли там еще пригретый тобою светлячок?

- Мне не плевать.

Джон выдыхает, но не с облегчением; это больше похоже на крутой спуск освобожденного отчаяния, на стыдливую исповедь через узкое анонимное окошко в господней обители. Интересно, исповедовалась ли гнилая бабушка точно так же по своим воскресным визитам в церковь, посылала ли в небо индульгенции по вымученному внуку? Что ж, тот убедился, чтобы её разговор с господом непременно состоялся, закопав её совсем рядом с (не)святым строением, и был таков. Должно было стать легче. Не стало. Не стало. Харли хочется ударить за то, что знает слишком много, но это было бы ужасным поражением.

- Это и есть мой страх. Мне не плевать.

Повторить оказалось чуть проще. Дрожащие мышцы лица успокаиваются, разглаживаются. Кажется, что по взгляду Крейна бежит мимолетная улыбка, как улыбаются люди, когда признаются в содеянном и стараются отпугнуть наказание деланным очарованием.

- Ты говоришь «наш дом»; я слышу сразу два ужасающих меня слова.

Там, где пальцы Харли обхватывали запястья Крейна, он выворачивает суставы так, чтобы суметь заключить её пальцы в свои. Это требует огромного усилия не физического, но морального; в уголках глаз доктора в гусиные лапки забирается испепеляющий ужас на грани с благоговением.

- Ты сорвала с меня сразу две маски, а сама хочешь уйти нетронутой. Разве это честная игра?

Джон хмурит брови, стреляет неодобрением. Нельзя. Неправильно. Не смей обнулять то, что получила. В руках профессора нет такой власти - обнулить арлекина; она сама решает, что взять, а что навеки оставить в ненадежных недрах памяти. Отчего-то она решает не брать ничего; это злит Крейна, буквально выводит из себя, но теперь он наконец понимает. Он ведь тоже хочет вернуть то, что было: откатиться до прежнего состояния, до протоптанных автоматизированных путей, убрать дискомфорт от комфорта. И это осознание играет на нем игривой вспышкой. Джонатан мотает головой, устало роняет её набок, закрыв глаза, но на губах веселится бледная улыбка, насмешка над тем, что произошло; как же много параллелей рисует им судьба, и как же важно помнить, что параллельные линии не должны пересекаться. Не могут, если быть точнее. Математика завязывает руки. Кто они такие, чтобы противиться простейшим законам науки?

- Умоляю, уходи на рассвете. Может быть, в это сложно поверить сейчас, но так будет лучше для нас обоих.

Это последний раз, когда у Крейна хватит сил сказать «нас». Он готов поклясться на алтаре всеми своими разработками сразу, прокричать эту простую истину прямиком в зияющую над головой бездну. 

- Ты мне доверяла раньше. Доверься и сейчас.

Спустя миг, он добавляет с космической серьезностью:

- Возможно, будет проще сделать это сидя не на мне.

Шутка с большой долей правды. Не убийственная, как арлекин, к смертельному сожалению, все еще любит, зато искренняя. Правде не положено быть сахарной ватой, для сласти существует пластичная как патока ложь.

The light won't reach where the darkness preaches
My tongue is near, just lick it - feel no fear

[lz]<a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=337">Your</a> heart must be a ghost. I can feel it mounting: a dark wave upon the night of my soul. [/lz]
[icon]https://i.imgur.com/21pswXL.png[/icon]

Отредактировано Jonathan Crane (2019-12-05 22:45:28)

+4

7

вновь оказался на пороге двери
лицом к заходящему февральскому солнцу,

Чувство вины её оставляет, выпускает наружу злость — её маленькое торжество: от удовлетворения дрожат пальцы, с ресниц капают раскалённые капли. Харли закрывает глаза, чтобы подавить острое желание причинить Крейну боль, отвлечься от колючей пульсирующей точке на правой икре — на его слова, на ощущение его кожи, на что, блять, угодно. В ногу упирается острый кончик — за голенищем чёрного сапога спрятан нож: она не любит им пользоваться, но сейчас представляет, как можно прострочить каждую черту его лица красным пунктиром, пропустить внутрь оставшуюся от её костюма нить. До молота тянуться долго — она не успеет: Харли облизывается, представляя, что проводит языком по краям его размозжённого черепа: сладко, сладко, словно вишни в шоколаде жуёшь: Крейн — дурак, думал, что в не найдёт места для неё, но нужно лишь подправить, поправить, совсем немного. Где-то рядом должен быть его токсин — теперь её очередь закатывать рукава, запускать внутрь руки: поднимать со дна его страхи. Простите, док, я забыла зажим и пол пальца внутри — вы же не против? Помните историю про оленя, в лоб которому попала вишнёвая косточка? Это дерево тоже вырастет — будет красиво.
Лучше прежнего — это точно. 

Харли думала, что виновата, а это его вина. Она распахивает глаза и наклоняется ещё ниже: Крейн злится, злится — она угадала. Она смеётся, запрокидывая назад голову, когда он называет его по имени. Доктор Квинзель. Доктор Квинзель. Хочется передразнить, хочется облизать его ножом, потом языком — укачать, успокоить, уговорить. Если доктор, значит — будем лечится: Харли готова его простить, сделать эту комнатку маленькой камерой в Аркхэме. Стать его голосом в пустом, одиноком городе. Он звучал тогда тепло, словно старый друг — был единственным ориентиром посреди проекций её головы. Крейн попадёт туда и увидит, как много в нём светлячков, как они слетятся на её зов, как ему ничего не останется — только принять, что выбрал одиночество по ошибке, что вместе они смогут больше.

Услышать, что Харли любит его, и не отворачиваться. Хочется посмотреть, как он отреагирует на поцелуй, но останавливается.
Она поневоле слушает, веселье — на время — уходит в пол. Ничего, ничего, может Крейн ещё успеет разозлить её по-настоящему.

за которым собачья звезда на ветру нежно скреблась
                                              в предчувствие ночи

Харли вздрагивает, как от удара, лицо — обиженная гримаса: после того, как закончились их сеансы, о Джокере они не разговаривали — Крейн никогда его не вспоминал, а она молчала, казалось — краска сошла. Каждый день получалось стянуть очередной кусок штукатурки — она держалась некрепко, под ней — стена, разукрашенная мягкими, солнечными мелками. Харли находила норы и прятала в них воспоминания, шрамы, оставшиеся после ударов и переломов: мыши, съедавшие их, умирали, но она закапывала их на заднем дворе, крошила сухари поверх земляного холмика — так, по крайней мере, было гораздо проще. Зависимость как будто действительно куда-то пропала, со снов стекала дождевая вода — Харли выжимала её после утреннего душа с волос на траву по утрам: лилась сначала цветастая, яркая, потом постепенно бледнела, становилось прозрачной.
Под ней распускались одуванчики — жёлтые, а не красные. В Готэме таких почти не было.

Теперь Крейн говорит так, как буду видит прежнюю Харли — ту, что с простреленным плечом бежала за вертолётом, умоляла забрать её, взять с собой, а Джокер пытался попасть по ней из пистолета (чёрт возьми, я не могу прицелиться!). Крейн смеялся над попытками его оправдать — не видел в нём человека за пределами насилия и веселья. Харли видела. Харли знала. Может быть, она действительно не изменилась — бежала от правды, так? За вертолётом. За Джокером. Пожалуйста, возьмите меня обратно. Пожалуйста, мистер Джей.

— Тогда вы толкаете меня в спину, док, — Харли горбится, ей хочется закричать. То ли от обиды, то ли от осознания. Ей хотелось сделать Крейна своим, но она даже себе не принадлежит.
И он это понимает. Ничего бы не получилось.

(Поэтому вы меня не любите, да?)

однако солнце слабело и его умаление раздвигало пределы прорех.
желтые лампы тлели навылет, и птицы с улыбками
падали в стекла.

— Это не было... ошибкой, — Харли сбивается на шёпот, слегка ослабляет хватку — слегка, но достаточно для того, кто хочет вырваться. Ей самой не хватает уверенности в собственной правоте: может, не стоило видеть другую жизнь — не стоило видеть нежности, щекочущей ей ноздри пузырьками из газировки. Харли научилась многому, многое получила, но не уверена, что сможет это забрать, что ей хватил сил отыскать собственное убежище, где она будет каждый день отстраивать себя самостоятельно. Харли любила их дом — это правда: любила его горькую иронию, занудные лекции, готова была напихать в голову солому вместо сахарной ваты. Любила собственный тактильный голод — он говорил Харли, что она всё делает правильно: как-то раз от избытка эмоций она забылась и забралась к нему на руки — Крейн не успел ничего сказать, а она уже с него слезла, отодвинулась в сторону сантиметров на двадцать. Он посмотрел на неё с улыбкой и облегчением — она не успела даже испугаться.   
Харли любила их дом, но он никогда не принадлежал ей по-настоящему. Крейн не просил ей остаться — она сделала это сама, превратила себя в скучный эксперимент, одержимая мыслью об освобождении, об эмансипации: на самом деле никакой эмансипации не было. Никто её не просил, но она сама поставила себя в зависимое положение и гордилась им, мол, теперь-то всё правильно. Может быть, просто не умела иначе. Может быть, Harley — подходящее прозвище: если бы у профессора Крейна был кризис среднего возраста, она не смогла бы ему отказать. Не захотела бы: принадлежать кому-то — так приятно, так безопасно. Так это объясняла Памела — трясла её за плечи, выдёргивая из очередного циркового кошмара.

Харли замирает, вглядываясь в выражение его лица — хочется улыбнуться ласково, ободрительно, но выходит какая-то невразумительная гримаса. Дрожь с ресниц можно снять прикосновением пальцев, но от этого, кажется, станет хуже — она чуть-чуть отстраняется, чтобы дать ему воздуха, чтобы холод вернулся и обезопасил его от собственного признания. Харли верит каждому его слову — от нежности становится неловко, словно случайно наступил на птичье гнездо: в яйцах жизнь ещё совсем слабая, робкая, без скорлупы она захлебнётся в злом сиянии солнца. Ей бы радоваться, смеяться, но она прячет глаза под ресницами — мне не плевать.
Мне не плевать. Харли прикладывает это к сердцу, ресницы дрожат.

— Это не было ошибкой, Джонатан, — уже увереннее. Пусть даже временно, но дом всё-таки был — позволил ему найти в себе что-то живое. Харли хочется пошутить: Страшила, всё-таки, искал мозги, а сердце у него уже было.
Может быть, не было? Может, не искал потому, что в сердце не было необходимости.

терять нечего
разве что снег во рту[icon]http://sh.uploads.ru/uQprt.png[/icon][lz]кто тебя научил говорить, будто лёд точит кость?[/lz]
(поэтому не о чем говорить)

В ответ Харли улыбается и осторожно сжимает его бледные пальцы.
Она не сомневается, что придётся уйти: после его признания сделать это особенно тяжело, хотя стоило бы праздновать собственную победу. Харли чувствует, как среди ночи нашла маленькую, крохотную иголочку — острый укол их близости: она входит в тело так глубоко, как никогда не входила. Даже в тот день, когда она попросила его снять маску, между ними оставалась тонкая, прозрачная стена отчуждения — Харли рисовала на своей стороне солнышко, зайчиков, поросят, Крейн — формулы и непонятные схемы: они обменивались сообщениями, учились друг с другом общаться, но проникнуть внутрь всё-таки не сумели.
А сейчас?

— Я соврала. Мне страшно: я боюсь, что за это время ничего не изменилось по-настоящему — так не бывает, Джонни, ты знаешь. Ты знаешь, сколько я видела таких женщин до Аркхэма? Я знаю, чем всё кончается — сейчас я этого не хочу, но потом это снова может стать частью меня. 

Харли знает, что не вернётся к Джокеру сразу — не придёт ни к кому из них: ей нужно сохранить тишину, молчание, нежность, которыми они обменялись, запереть внутри так глубоко, чтобы никто до неё не добралась, чтобы даже лезвие Джокера ничего не нашло, не увидело, не узнало.
Чтобы не забыть самой — потом, когда станет красной обратно.

— Достаточно, чтобы тебе стало легче. Я забираю с собой способность задавать вопросы, но что забираешь ты, Джонатан? Можешь не отвечать.
Харли широко улыбается его шутке, осторожно слезает с него и ложится рядом — одну его руку не выпускает, позволяет ей выскользнуть, как только придёт момент.
— До рассвета ещё есть время. Можно мне обнять тебя напоследок, пожалуйста?

Злость к ней так и не возвращается.

+4

8

Snatch the wings of a fly
Spit on them and nail them to my spine
Say "little insect now fly away"
I'll be the demon in every psalm they pray

Что забирает с собой Пугало и что оно вообще в состоянии забрать? Вместо рук - солома, костяшки - торчащие ядовитые шприцы, ладони пусты, как и взгляд, а там, где сердце - а что там, в самом деле, и почему лениво кровоточит прозрачной плазмой? Наука любит каверзные вопросы. Крейн любит решать их. Альтернативными, быть может, методами, но тем не менее; важен итог, победителей не судят, и так далее по заезженной пластинке. Обычно, все вопросительные знаки отметались очень легко и просто, профессор находил объяснения быстро и мог спокойно перейти от построения теории к, непосредственно, разработке её доказательства через практику, что любезно прикрывала академической терминологией патологическую наркоманию. На сей раз все оказалось сложнее, вопросительный знак рядом с выразительными следами сердечного кровоизлияния не только не желал отметаться прочь под натиском выученных аргументов, но и издевательски смеялся в лицо. Ты думал, что все так просто, Крейн? Но вот, что мы имеем из психотерапевтического опыта - в углу сжимается, условно, героиновый наркоман, живущий от дозы к дозе, не знающий иных радостей и не видящий в них, в принципе, хоть какой-то смысл; может быть, первоначально он оправдывал иглу любопытством; мне интересно, говорит, кровь в пипетке будоражит, под приходами хорошо рисовать картины; запомню это состояние, зафиксирую на мольберте, потом и опиум не понадобится, я сам стану его хозяином и превращу себе в инструмент. Понимаете? Ничего не напоминает? Потом благостная идея стирается, остается факт голода по новой дозе. И вот в этом ничтожном состоянии к пациенту (он мнит себя контролирующим, все еще) приходит кто-то из его прошлой жизни, кто-то, кому не наплевать, и ласкает его больной холодный лоб рукой помощи. Самое худшее, что может осознать в этот момент зависимый пациент, это взаимность чувств пришедшего человека (мне тоже не наплевать), потому что взаимность предполагает ответственность, ответственность предполагает, что ты кому-то нужен, и кто-то нужен тебе; в совокупности, это создает смысл жизни, мотивирующий на ежедневную борьбу - итак, обнуляются все прежние ценности, обнажается грандиозность совершенной ошибки, а перспектива борьбы и вовсе пускает сердце в пляс, даже если накануне оно успело замедлиться под героиновым воздействием. Руку помощи хочется скинуть как заразу и спрятаться в понятном тебе мире, заключающемся в поисках дозы посильнее - точно так же эту руку хочется сжать, поцеловать её в ладонь и сдавить ею свое неблагодарное горло. Из множества таких зависимых справляются лишь единицы, самые сильные и самые храбрые. Приправить эту безвкусную бытовую историю громкими словами: жертва во имя учения - галочка; страх лучший инструмент для контроля - галочка; чем больше эффекта хочется от дозы, тем больше когнитивных навыков нужно применить, отсюда вылизанная стратегия и чудеса манипуляции - еще одна галочка; спасительная рука обтянута в клоунскую перчатку и сама тоже, разинув красную пасть на ладони в безумную улыбку, кричит о помощи. Затыкать эту пасть подбадривающими словами очень легко (насытится, затянется - уйдет сама), оставить же её ласку на холодном лбу - совсем сложно, легче скинуть, оскалиться, уйти в себя; где-то там в скопированных записях поджидает неначерченная схема для получения новой дозы, с каждым разом возрастающая в масштабах деструктивности по геометрической прогрессии (обратил бы в экспоненциальный рост, если б мог - но тогда не успел бы шевельнуться даже Бэтмен).

Да-да, все снова верно, Харли, ты снова молодец; Страшила искал мозги, потому что нашел в них единственное спасение от самого себя и единственно возможное лекарство для (от) человеческого вида. Нашел мозг - нашел и инструмент для выдирания сердца; операция на живое сознательное тело, вместо анестезии - адреналин. Возможно, стоило бы последовать примеру трусливого Льва и парадоксально стать храбрее; мозги-то нашел, а сердце, поди, до конца не вырвалось, его следы-то и плачут скорбно раздражительным алым; может, вот в чем секрет - не удалить, а улучшить, сделать храбрым, как тебе такое, чучело огородное? Крейн думает об этом бессознательно, непроизвольно, пока закрыты глаза, пока по клеткам уверенно гуляет усталость. Широкую улыбку Харли он не видит, но она все равно слепит выжигающими лучами. Теплый камень подымается с живота, укромно ложится рядом; диафрагма раскрывается широко и впускает в себя охладевший кислород. Облегчение и благодарность; опять, точно как когда поспешно слезла с его колен, очнулась от мимолетного перевозбуждения (тогда он видел причиной восторг от складности чисел, не смел делать причастным свои назидательные комплименты, ну и кто тут ошибается чаще?). Её уровень понимания и тактичности компенсирует её срыв чуть раннее, вновь возвышает её образ в голове профессора. Крейн уважает её так сильно за тот страх, что она все-таки осмелилась озвучить, сделала то, что он сам сделал не до конца. Уважает за то, что та прекрасно осознает, что же с ней не так - умение видеть себя со стороны непередаваемо красиво - и в этот момент он не может сомневаться в том, что она найдет выход в отличие от всех тех, кого видела до Аркхэма (найденная в ночи иголка близости, правда, больно колется прямо в солнечное сплетение - а что, если не найдет? Что тогда? Нам ведь отныне не наплевать, и мы уже так неохотно признались в этом - дилемма). Однако, вопрос еще оставался без ответа, и Крейну все же не хватало трусости, чтобы вот так вот его проигнорировать, пускай на то и дали зеленый свет. Джон открывает глаза, поворачивает голову к Харли, лежащей совсем рядом, прямо напротив - мысль о том, чтобы все-таки встать с пола в лобных долях даже сквозняком не маячит, куда там предпринимать по этому поводу меры. Он готов было что-то сказать, но тут арлекин совсем обезоруживает (сдавливает гирями освобожденную грудь) - обнять? Зачем? Вопрос застывает в ледниках хрусталика, черт знает какой за сегодня. Доктор пытал тебя - ты вернулась, отверг - ты хочешь обнять его за гроши признания. Он не понимает. Он задыхается от той нежности, которой ему передавили дыхание. Этого слишком много, Джон смотрит почти вымученно и тихо сглатывает, но руки не расцепляет - просто не может. Он оставляет этот вопрос словно бы незамеченным, чтобы ответить на другой, внезапно оказавшийся более легким.

- Я забираю способность на них отвечать, не убегая от вероятности, что в моих теориях могла затесаться мышь погрешности. С этим рано или поздно должен столкнуться всякий неплохой ученый. Полагаю, то, что привело меня к такому зрелому подходу, не могло быть ошибкой.

Пожалуй, их отличало многое и оно было намного глубже, чем визуальные различия. Не просто контраст цирка и могилы, но и существенная разница в природе фиксации - страх арлекина это остаться в капкане своей зависимости, страх пугала это избавиться от него. Как минимум эта деталь могла бы послужить индикатором, кто из них все же способен с кровью и потом вырваться из порочного круга, а кому суждено остаться в нем до тех пор, пока не погибнет кто-то один; либо он, либо мир; теория вероятности многозначительно указывает на Крейна - инстинкт самосохранения в нем панически пульсирует в ответ, но зависимость ожидаемо сильнее. Джон (а Джонни из её уст даже не звучит уменьшительно-ласкательно, лишь только ласкательно; еще немного мурашек по промозглой коже бегут щекотно-больно) так сильно-отчаянно хочет, чтобы она все же смогла; те её слова вызвали столько же уважения, сколько осадков горечи под языком. Пальцы, переплетенные вокруг пальцев арлекина, сжимают их сильнее, а лицо становится жестче, требовательнее - но ты ведь уже знаешь, что за суровостью айсберга кроется его предательская ломкость, правда?

- Части нас имеют плохое свойство никогда не отмирать. Как бы сильно мы этого не хотели. Сегодня я узнал, что кое от чего я еще не избавился, хотя оно не давало о себе знать... очень много лет. Я не должен был ожидать, что ты смогла бы одержать успех за такой небольшой срок. Моя оплошность, не твоя. Возможно, дело в изначальной тактике. Постараться не избавиться, но сделать подлинно своим? Возможно, в этом ключ.

Глаза Джонатана задумчиво блуждают по полу, по тому маленькому расстоянию, что еще оставалось между ними. Что-то в нем сегодня сломалось, скривилось, выпало из модели; он щупал пробоину практически вслепую и старался понимать, что происходит. Знать учебники и статьи на зубок достаточно просто, но проецировать их вот так на вспоротые червивые раны - странно и непривычно, легко запутаться в софистике, легко перейти к оправданиям, особенно когда в арсенале есть интеллект, которым можно их обольстительно скрыть.

- Я к тому, что тебе очень подходят не только белый и черный, но и красный. Гораздо больше, чем...

Я знаю, что ты знаешь, что я знаю. Мы не будем озвучивать это имя; Джон сглатывает его прежде, чем произнесет, и кидает улыбающийся взор Харли. Hush, little child. Я больше так не буду.

- ...И ты можешь смотреть на это не как на ошибку, но как на интересный опыт. Наверняка должно найтись что-то полезное, что можно бы забрать себе насовсем. Не убегать, но идти навстречу так уверенно, что страх сам сожмется и уступит тебе свое величие.

Говорит арлекину, а слушает ли сам? Должен бы. Но смотрите, смотрите - обесценивает абсолютность страха, признает, что ужас не есть высшее звено в пищевой цепочке контроля, что можно победить даже худший из кошмаров, только хватило бы... духу. Вдох. Выдох. Все еще бежим от ответа или все же посмотрим в бездну? Быть может, она совсем не такая бездонная, как кажется на первый взгляд. У страха глаза велики-велики, две огромные болотные планеты - это Крейн тоже знает. Знает, потому встает с пола, хрустит шеей, поправляет всклокоченные на затылке волосы. Подтягивается и встает на ноги, уходит от Харли в другой конец комнаты, где висели настенные часы. Джон встает на носки, нащупывает на обратной стороне часов нужный ему механизм - заводную головку - и совершенно беспристрастно крутит её до тех пор, пока стрелки часов не остановятся. Вот так-то лучше. Свет снаружи в комнату и без того не проникает, негоже солнцу видеть, на какие грехи способны его люди. Крик детей никогда не достанет до его тёплых лучей (черт, теперь снова придется заниматься поимкой самостоятельно - эй, сам виноват, теперь расплачивайся; заодно разомнешь обленившиеся ноги, такими темпами и хватку потерять недолго, а мышь, поди, только того и ждет). Впрочем, Крейн уверен, что еще очень долго не сможет видеть детей в радиусе ста метров от себя, спасибо, не надо. Шутливых комментариев Харли на его записях в ближайшее время хватит с головой.

Застыв так у стены спиной к арлекину, пугало скрещивает руки на груди и вполовину поворачивается к ней, словно бы они шли на ответственную миссию, и она умудрилась отстать. Нахмуренный, суровый, того и гляди, стекло треснет, снег укусит. И, вообще-то, резонное замечание:

- Так ты меня обнимешь или нет?

Нет, ну правда. Не выполнить угрозу - это еще более жестоко, чем угрожать. Пугало тут, понимаете ли, уже внутренне подготовилось, подбодрило себя, смирилось, пора бы и это самое.
[lz]<a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=337">Your</a> heart must be a ghost. I can feel it mounting: a dark wave upon the night of my soul. [/lz]
[icon]https://i.imgur.com/21pswXL.png[/icon]

Отредактировано Jonathan Crane (2019-12-13 19:32:30)

+3

9

Терять приходилось часто — книжки, поделки из пластилина, игрушечных зайцев. Носки — носки особенно часто: один, как злое напоминание, всегда оставался — высовывался из-под кровати оранжевым языком с вытянутой, длинной пяткой. Мама ругалась, Харли — плакала. Иногда братья крали её вещи случайно — видели, как это её расстраивало: забрасывали на ветки плюшевые игрушки, вырезали из книжек всё содержимое и клали внутрь землю с личинками. Харли спускала их с лестницы, мама ругалась, вещей становилось меньше.

Иногда ей казалось, что где-то, далеко-далеко, находится край пропавших вещей — уютный, немного похожий на магазин в Рождество. Тебя возьмут за руку и проведут по нему — от года к году: здесь лежат игрушки, потерянные в июле восемьдесят седьмого, август ищете в стеллаже напротив. Харли мечтала его найти — увести за руку каждого старого друга: они ведь никогда не пропадали по-настоящему, правда? Мир оставался целым — иногда она видела нитки, лезущие из его рукава, но брала из маминого ящика маникюрные ножницы и аккуратно подрезала.
Вот так.

Терять людей было иначе — Харли никогда не верила, что это случалось по-настоящему. Разрыв отделял её от самой себя: Харли продолжала просыпаться, чистить зубы, обновлять твиттер, но во всём этом не было ни капли реального — словно она скатилась в воздушную яму, где всё вокруг было в порядке. Люди и предметы выходили за пределы своих очертаний, Харли трогала их руки, их голоса и как будто проваливалась. Иногда она оборачивалась через плечо и смотрела на собственное улыбающееся лицо: белая майка забрызгана колой, красивый мальчик с бронзовой кожей предлагает ей упаковку салфеток, они сидят на газоне и о чём-то весело разговаривают. Это неправда.

Харли трогала саму себя и не находила следы разрушений, смотрела документальные фильмы про бомбёжки в Дрездене — в них оставалось что-то подлинное, что-то реальное. Ниточка слоилась, слоилось, рукав расходился по шву, всё остальное падало, Харли стояла голая посреди комнаты. Воспоминания разбухали в ней, как больные, гнилые кишки — можно надрезать их лезвием, выдавливать изнутри дерьмо, пока не останется ничего, пока пустота снаружи не провалится внутрь, не заполнит её до горла. Это помогало — на следующий день появлялся новый нарыв, она кричала, оставляла по ту сторону десять звонков, приходила к дому и бросалась камнями в окна. Терять было иначе — словно не они терялись, а сама Харли, словно от неё самой ничего не оставалось, кроме воспоминаний, о том, как всё было хорошо,
а она испортила,
а она была виновата,
Харли била себя по ногам — синяки оставались, но проходили. Люди не возвращались. Она помнила каждого — до тех пор, пока не появился Джокер. Джокер стёр все воспоминания и заполнил собой. Тогда он рассказал ей правду про тот потерянный край — взял за руку, вывез далеко за пределы города, туда, где сжигают утренний мусор:
— Ну что, Тыковка, это похоже на Рождество?
Потерянный край — это свалка: каждый раз, когда Харли бросали, они хотели оставить её именно там. Джокер показал ей — вытер слёзы с лица, поцеловал руку и выбросил из машины.
(Ха!)

Воск воды столь бессилен, — сон,
диск полусвета срезанной птицы.

Харли смотрит на Крейна и хочет ему рассказать: про огни, которые плавили радужку глаз — потерянный край, край сломанных вещей, свалка в животе у пожара. Наверное, ей не хватило честно в рассказе о собственном страхе — в какой-то момент Джокер сделал его игрушечным, пускал по маленькой железной дороге маленьким поездом, изображал гул, с которым паровозик выпускал пар. Страх быть брошенной перестал её волновать, как только стал частью бесконечного фарса. Джокер брал её за руку, проводил через каждую фазу — было больно, было страшно, но последнюю они пропускали — переходили к началу.
Харли всегда знала, что может вернуться. Как собака, хозяин которой уходит допоздна на работу: изводит соседей воем, оставляет на двери следы когтей, раскидывает по полу мешок с мусором. Но Джокер приходил, и она была счастлива — скакала вокруг, скулила, лизала пальцы. Хорошая девочка.

хорошая хорошая хорошая

Харли всегда знала, что это её примут обратно. От страха ничего не осталось — только воспоминания: нитки, связывающие её с Джокером, натягивались до предела, но не рвались — как бы далеко их не разбрасывало. Крейн говорил, что это неправильно — что это зависимость, которая не даёт нормальным отношениям развиваться. Может, конечно, не он говорил — может, это говорила Харлин, когда работала в кризисном центре: поправляла очки и аккуратно заполняла личное дело. Улыбалась одобрительно и тепло, предлагала упаковку с имбирными пряниками. Страх съеживался, становился незаметным и маленьким — его заслоняла другая проблема. Злее и гаже.
Это Крейн и пытался сказать. Харли слушала — училась смотреть на себя со стороны, но знала, что не сможет с ней справиться. Не сейчас. В какой-то момент ей захотелось показать ему язык и засмеяться: может быть, я не хочу с ней справляться — мы с пирожком любим друг друга, а вы
а вы
что вы об этом знаете,
но она молчала, только крепче сжимала пальцы
(знаете? знаете? знаете?)

— Своим? — Харли недоуменно замолчала, потом улыбнулась. — Точно. Ты прав.
Джокер убеждал, что создал её сам — она верила, долго верила, но только сейчас научилась находить собственное в том мусоре, что он в неё затолкал. В конце концов, он прижился — значит, принадлежит Харли по праву.
Сейчас, конечно, ей кажется, что она справится — этот момент хочется продлить только для ощущения собственной силы. Потом всё будет иначе, правда? Но можно поставить внутри оградку, чтобы потом к ней возвращаться, опускать ослабевшие руки в воспоминание и заново наполнять их красным.

[indent][indent]

Я смотрел, как лезвие утра
рассекает приоконную чайку. Хотел обернуться,
услышать. Однако осталось: "кто я пред тем, как
роснуться, кто? – в кого превратиться?"

Крейн отнял у неё этот игрушечный паровозик — вернул в мир, где потери реальны. Сначала Харли не верила, потом хотела кататься по полу, как ребёнок, сейчас — смотрела на его силуэт, с пола, пыталась замереть намертво. С детства знала — боль реагирует на движение: стоит только колокольчику зазвенеть, и вот ты попался, плачь. Волны идут изнутри — только не обычные, выпуклые, а как будто проваливающиеся вовнутрь. Харли чувствовала потерю иначе — не так, как с Джокером; не так, как в старших классах; словно сама оставалась целой, но попала в документальный фильм про бомбёжку Дрездена — трогала руины руками, сдувала со стен пыль.
Сама целая, а вокруг — обломки.

— Я ещё подумаю.

Голос скрипит в горле — боль всё-таки нашла её, укусила за уголок глаза. Харли хочется закричать, чтобы избавиться от неё — вернуться в свой мир, настоящий, где ни одного её зайца не оставили на пикнике. Голова кружится — она улыбается, чтобы подавить слёзы, поднимается, на секунду замирает спиной к нему — вытирает щёки. Нежность, выстилающая её внутри, оказывается набита стеклом — Харли дышит тяжело, задыхается, хочет сказать что-то ещё, но ничего не выходит. За дверью она сможет кричать столько, сколько потребуется — отгонять боль, вышибать её из витрин, из лобовых стёкол, — но сейчас не хочется сбивать его мелодию. Портить прощание уродливыми рыданиями.

Самое страшное — невозможность вернуться обратно: знать, что какое-то место действительно существует, но тебя там больше не ждут. Можешь попытаться прийти, заявиться в гости, принести имбирные пряники — может, тебе даже откроют, нальют какао, но смотреть будут неловко и немного странно. Будут молчать, пока ты не поймёшь, что пора уходить, что как раньше уже не будет — даже не старайся. И прикосновения настоящими уже не станут — только жалкое напоминание о тепле, которое когда-то существовало.

— Ладно, Джонни, так уж и быть.

Харли оборачивается с улыбкой, походка жёсткая, не пружинистая — в объятии хотелось найти последний приют, последнюю нежность, до тех пор, пока между ними не проляжет полоса отчуждения, до тех пор, пока она не останется неловким, ненужным воспоминанием.
— Спасибо.
Харли утыкается лбом в его грудь и обхватывает крепко-накрепко. На секунду вой в ушах затихает — она улыбается, слёзы выступают, остаются полосами на ткани. [icon]http://sh.uploads.ru/uQprt.png[/icon][lz]кто тебя научил говорить, будто лёд точит кость?[/lz]
— Я люблю тебя. Только молчи, ничего не отвечай.
Они тоже больше не смогут встречаться. Харли была врачом и прекрасно знала, как стыдно ему будет за свою откровенность, за свои слова.

— Прости, но уже утро. Мне пора.
Рюкзачок за спиной висит немного грустно. Дверь хлопает, Харли падает вниз, как подстреленная — вой раздирает горло.

+3


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » thin flesh