Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » there’s no escaping the nightmares


there’s no escaping the nightmares

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

об одном и том же все жизни; ад — и тот об одном и том же некуда деться некуда деться от тех синдромов, которые делают из меня монстра. некуда деться от вертела и вертепа; ежесекундной пытки, продуманной рецидивной нигде нет покоя, даже если спать на земле и вот я встречаю тебя, и меня ничего в тебе не впечатляет кроме раскаянья

https://i.imgur.com/aPGrpYO.png https://i.imgur.com/SePT3F9.png https://i.imgur.com/dFeB2ga.png https://i.imgur.com/CcFTIhx.png https://i.imgur.com/gljo6gV.png


eredin & cirilla


ахтунг: триггерс ворнинг, хз что тут будет но если что мы предупредили
нет, это не пиар!

[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/Km56b08.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+6

2

два сапога и платье,
верёвка с мылом

Багряный свет брызнул во все стороны, освещая цветистый луг, верхушки деревьев и каменные валуны, словно дырявой оградой разделявшие местность. Все кони были в мыле, дышали жаром, под их копытами травяной сок истекал и впитывался в землю. Полсотни воинов кружили по поляне и к их лукам все еще были прилажены гибкие хлесткие стрелы с тяжелыми наконечниками. Стоило только подать знак, пустить по ветру пару быстрых команд - и тетива натянется снова, промчится первый десяток всадников по чужим следам, им следом станет грозным сопровождением гул боевого рога Дикой Охоты.
              Но воины все еще кружили по поляне, успокаивая разгоряченных погоней коней.
              Они то и дело бросали взгляды на своего командира, но Эредин молча вглядывался в растворяющиеся клубы пылевых облаков и приказов не отдавал никаких. У него самого еще на мече дымилась горячая кровь, а азарт погони не выветрился из тела. Табун единорогов ушел вперед, кинулся сквозь поляну, потом повернул, сменил направление и ушел на свои (пока еще) защищенные земли. Битвы не вышло. Так - пара рогатых трупов  и мелкие раны у нескольких эльфов, не более. Но Король все еще хмурился, кривил тонкие губы и сдерживал ругательства на самом кончике языка. Воины ждали. Но Бреакк Глас сплюнул под копыта своего жеребца, качнул головой, опуская на колени меч и все прочие тоже спрятали, на время, оружие.

- мы обойдем кругом. строй всадников; хочу проверить, не хотели они, случаем, нас отвлечь.

Эредин кивнул своему военачальнику и принялся медленно стирать с меча кровь мягкой тряпочкой, исподлобья разглядывая как Имлерих отдает краткие указания.

             Нет. Неспроста всё это было.
             Единороги подошли к границам так близко, так нарывались на бой, будто чуяли неладное. А ведь совсем недавно Аваллак'х привел к ним человеческую девчонку, провел ее невидимо сквозь врата, ведущие в их мир. И вот, не прошло и дня, как активизировались единороги. Теперь Эредин стирал свое алое отражение с травленой стали меча и кривил губы в злом отвращении. Ему не нравилось когда кто-то пытался заманивать Ястреба в ловушку, не нравилась мысль спать с маленькой примитивной dh’oine, и уж точно не нравилось собственное любопытство, толкнувшее отправиться ей навстречу, а не спокойно просиживать задницу во дворце.
                                  - побрал бы уж наконец белых хлад аваллак'ха и все его планы -
Эредин кратко свистнул своему жеребцу и дернул поводья, пуская его вперед. Настроение портилось с каждой минутой всё быстрее. Если девчонка еще и окажется страшной, как все ее сучьи человеческие предки, то он прикажет Лису сразу скинуть ее на свой лабораторный стол. Сам привел ее - сам же пусть с ней и возится.
          Мысль приглянулась.
Всадники пустились вперед и, уже спустя несколько мгновений, на поляне не было никого. Только багряный свет и пара капель крови, успевших соскользнуть с меча прямо в примятую копытами молодую траву. А потом уже было не до того. Табун единорогов и впрямь разделился, едва не подобрался с тыла. Dearg Ruadhri проследили их путь аккурат до дороги, по которой должен был следовать Лис со своей гостьей и Эредин снова едва сдержал свою ругань, глядя на то, как те меняют свое направление, так и не вступив в бой с его эльфами.

- оставь мне пять воинов и обойдите границы. кого встретите - прирежьте, но не преследуйте. выставите у границ столицы побольше солдат.

Король кивнул Имлериху, а потом пустил своего коня к застывшей группке эльфов.
Напряжение уже спало с их лиц, но тень испуга еще бродила в глазах пары юных магичек. Эредин мазнул по ним взглядом и тут же перевел их на Лиса со спутницей. Пришлось покружить вокруг них, не отрывая взгляд от человека, поприветствовать Кревана, а потом спешиться поодаль, чтобы лишние уши не вслушивались в беседу.

- так значит это все же из-за нее единороги стали неспокойны. ну кто бы сомневался. - Он еще поцокал языком, то ли успокаивая своего жеребца, то ли издевательски обращаясь так к девочке. Острый взгляд скользнул по тонкой фигуре, пепельным волосам и зеленым глазам. - значит она и есть Старшая кровь. дочь чайки.

                    - встретил бы такую в мире Aen Seidhe,
                      быть может взял бы рабыней к себе. и не более. -

- мое имя - эредин, девочка. я буду сопровождать вас к его величеству. он решил что не допустит, чтобы что-то случилось с его почетной гостьей.

Яд скапливается на самых кончиках острой кривой усмешки. Эредин напоказ медленно кланяется, прижимает ладонь к сердцу, потом отводит в сторону и превращает жест в пренебрежительный взмах. Еще взглядом цепляется за каждую деталь облика, ощупывает бедра и грудь, застывает взглядом на шраме, глазах. Дочь Лары Доррен, дочь Шиадаль. По виду - так просто молоденькая девчонка;  чтобы найти в ней свою красоту - надо долго ковырять её пальцем. Но, пожалуй, Эредин бы смог. Во всяком случае на лабораторный стол не приказывает - ещё - отправить. Почти ждёт что попробует она вякнуть своим язычком, и кажется - оно будет острым. Хорошо, если как взгляд, - думает Эредин и распрямляет плечи, поворачивает голову к Знающему.

- и как, она уже знает причину своего появления здесь?

У Ястреба тоже острый язык. А еще жесткие пальцы. Он обхватывает крепко рукоять своего меча, переступает на левую ногу, будто и не расслабленную позу принимает, а замирает в боевой стойке, вот-вот готовится выхватить меч. Его клинок сегодня крови выпил так мало, весь алый цвет забрал на себя закат. И если уж боем не получилось развлечься, так пусть человеческая гостья его развлечет. Эредин улыбается Аваллак'ху, незаметно тому подмигивает и после искоса смотрит на маленькую беленькую птичку, попавшую к ним в, пока еще ласковый, плен.
Даже привычная злость уходит, впитывается в траву.
Король свой венценосный шлем оставил на троне, решил что там ему самое место пылиться. В конюшне осталась богато вышитая попона, а ночевать среди звезд, на лугу, ему нравилось, порой, даже больше, чем в своих королевских покоях. После Ауберона Ястреб сжег всё что было прежде в просторных комнатах, что не сжег - приказал отнести в ненужную башенку. Теперь обставил все по своему вкусу (мечи-щиты-кровь-кровь-трофеи), но так и не полюбил отведенное пространство. Может и к лучшему - не будет считать, что эта девочка отвратила то, что прежде любилось. А заново сжечь после неё все простыни и подушки, Эредину будет, конечно, не трудно.[status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+5

3

standing there, killing time
can't commit to anything but a crime

Цири ни во что не верит: Предназначение — хуйня, любовь — хуйня, обещания — хуйня; Геральт не верил, Йеннифэр не верила, бабушка не верила (просрала мать) — не верит и Цири. Одно и то же она видит во всех мирах: хмурые лица, голодные глаза, тонкие рёберные кости, у детей даже можно пересчитать. У Цири тоже. Никому из них не помогло Предназначение, Судьба, над всеми они посмеялись; Цири ни с кем не разговаривает, снимает комнату, негромко фыркая на подавальщиц, и за одной комнатой всегда следует другая — словно ты потерялась в длинном коридоре, можешь войти в каждую дверь, везде тебе открыли доступ но не предупредили об одиночестве. Доступ же открыли только тебе.

Цири жадно распахивает двери, короткими ногтями царапает ручки, сдирает лаковое покрытие, загоняет занозы — и всё равно посреди нового мира выходит одна; добирается до таверны, харчевни, поднимается на самый верх. Слёзы не идут, даже злости почти нет — она иногда приходит, избавительная, спасительная, и делается чуть полегче. Цири почти не разговаривает (уговаривает себя совсем разучиться, вот бы онеметь раз и навсегда) — из чёрных луж на неё смотрит грязное солнце, и ни до одного из выбранных миров его лучи не дотягиваются.
Цири ест, спит, охотится, валяется в серо-зелёной траве, пугает крестьян, купается в реках — иногда течение уносит её в другой мир и там Цири делает то же самое.

animals, evidence
pearly gates look more like a picket fence

Во снах к Цири приходят эльфы,
с пустыми глазницами, кровью в волосах, прекрасный лик Аэлирэнн склоняется к её лбу, льнёт ещё ближе — эльфийка шепчет что-то о ненависти и о потерях, но Цири не различает. Утром комната красная, вместо очага Цири видит белые мраморные плиты Шаэрраведда — это, конечно, тоже сон, и порой она долго гуляет по развалинам когда-то роскошного замка. Цепляется платьем за розы и плющ, ранит босые ноги о раскрошившиеся камни — кровь Цири пачкает траву, её платье пачкает кровь эльфийская; мир вокруг кровью напоенный, израненный, болит у Цири внутри, ответы никак не складываются. За ответами нужно куда-то идти — сперва это развалины, потом знакомая башня, — и там её кто-то ждёт.

once you get inside 'em
got friends but can't invite them

Об этом мире Цири ничего не знает, потому смотрит во все глаза — деревень здесь нет, растения другие, даже пахнут иначе, у обочин цветёт миндаль, белые лепестки ветром заносит прямиком к ней и она цепляет их пальцами. У сопровождающего забавное имя (А-ва-ллак'х). Приходится то и дело напоминать себе, что никакого Предназначения нет: слова эльфа острые, застревают в ушах, забираются в волосы, приходится вытряхивать перед сном.
В детстве бабушка много рассказывала Цири про её будущие обязанности — прислушиваться, думать, принимать решения, делать вид, что принимаешь их не сама, прогнуться, расставить перед подходящим мужиком ноги, родить наследника, убить мужика; дальше по списку, от начала к концу или от конца к началу. Лучше, конечно, родить нескольких — у Калантэ вот не вышло; Цири тогда морщилась, смеялась, звучало просто отвратительно — теперь стало не до смеха, аквамариновые глаза смотрели серьёзно и без тени иронии. У них что-то украли (какая жалость) и она теперь, что, станет отдуваться разом за всех людей?

Хер там.

У Цири всегда было это — воля, желание, она сумела убить Скеллена и Бонарта, выиграла несколько личных войн и бежала так долго, что разучилась останавливаться. Она скроется, снова убежит, и не сдохнет потом в канаве от угрызений совести — а даже если и сдохнет, то умирать лучше свободной, а не неповоротливой, беременной и отвратительной самой себе.
Цири бежит больше десяти лет, ей не стоит, не стоит, не стоит здесь останавливаться. Но они, всё же, вынуждены остановиться — хотя бы на привал.

all the good girls go to hell
'cause even god herself has enemies

Кони у них прекрасные, думает Цири и треплет по холке свою Кэльпи — почти так же хороши как и её собственный. Земля покорно прогибается под копытами эльфских скакунов, будто привыкает к тому, как взбивают её непокорные кобылицы, как оставляют на ней следы, борозды и вмятины. Даже землю приучили принимать раны послушно, склонять голову — Цири размышляет об этом и задирает подбородок повыше, встречая чужой взгляд.
В зрачках плещется яд, и она подавляет желание отступить назад, поближе к Аваллак'ху.
Яд у него и в голосе.

— А моё имя — Цири, эльф, — вклинивается в монолог она, хмурясь, — мой спутник любезно описал мне все достоинства своего народа, упомянув любовь к нормам приличия, к коим точно не отнести намерение разговаривать обо мне в третьем лице, в моём же присутствии. Я здесь. И, да — я уже знаю, зачем.

Цири цепляет пальцами уздечку Кэльпи и демонстративно подводит её поближе к себе, запускает в гриву пальцы — это успокаивает.

— И мне это не нравится, — добавляет она, отводя взгляд, — но ваш король был очень любезен, выслав сопровождение.
Взгляд снова устремляется к Аваллак'ху — достаточно ли любезна была она сама?

В Предназначение Цири не верит; это не оно приводит её сюда, нет, это сраное невезение, усталость от одиночества, дурацкие сны про розы, мёртвых эльфов и Шаэрраведд. И мёртвыми, к слову, эльфы гораздо приятнее.

— А вот кони у вас тут просто замечательные. Сразу видно, что с ними хорошо обращаются.
(лучше, чем с людьми)[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/Km56b08.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+4

4

http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1088/16995.png http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1088/65332.png

Он мог бы сейчас перейти на высокое наречие ellilon. Ведь знает же - наверняка - эта девчонка его не поймет. Откуда бы ей? Перейти на родной слог и продолжить беседу с Лисом, разозлить человечка еще сильнее, пусть краснеет и хмурится; посмотреть на такое было бы даже забавно.
              А ведь Эредин уже видел многих подобных ей.
             Глупых девиц и столь же глупых юнцов, попадавших в чуждый им мир, а потом долго кричавших о том, что вскоре вернутся обратно с армией. Что их исчезновение будет замечено, что никто не станет прислуживать эльфьим отродьям. Таким его всадники, когда уставали слушать кичливые вопли, как правило срезали их острые языки. Имлерих даже, давно, составлял из языков себе ожерелья, брал с собой на Нагльфар; потом вешал на шеи тех, кто кричал слишком громко. Желания у смертных dh’oine после этого орать убавлялось изрядно. Говорить, даже тихо, - тоже. С их новой гостьей можно было поступить ровно так же. Наверняка ее язычок не пригодится Королю, да и Аваллак'ху едва ли на что-то сгодится. Будет себе сверкать гневно зелеными глазками и бить кулачками в грудь, зато в беседы влезать перестанет.
          Но Эредин вскидывает бровь, улыбается криво и с показным интересом слушает как втискивается «ци-ри» в чужую беседу. Ему даже удается изобразить некое подобие удивления своим собственным отсутствием манер. Он пытается некоторое время припомнить, когда бы лошадь, кошка или какая-нибудь певчая птичка, укоряла его за то же самое. Получается что ни разу. Или он их не слушал и не считал нужным подобное внимание к фырканью и возмущенному свисту? Люди же были немногим лучше животных. А, казалось бы, слепленные (кое-как) по эльфскому подобию, могли бы быть и чуточку поумнее. И уж точно не хватало им уважения. В иной раз Король, кто знает, решил бы и разозлиться. А сейчас - даже весело. Он ловит взгляд Аваллак'ха, соскользнувшее в нем напряжение, а потому кривит губы в улыбке еще сильнее. Обрадуется он или разозлится, если и впрямь придется вскрывать естество «ци-ри» на лабораторном столе? Будет ли он кутаться в свои воспоминания о почившей Ларе Доррен?

- да. ты здесь, ласточка. теперь-то уж точно заметил.

А Лис говорил, что она - благородного человеческого происхождения. Что ее людская родня тоже ютилась в их крошечных замках, и потому, так он, видимо, полагал, к их маленькой гостье стоит относиться помягче. Бреакк Глас пытается - попытка выходит кривой и насмешливой, смех цепляется за белые ровные зубы, за горящие ядовито глаза. У человечка манеры не ушли далеко от обезьянки, но держит плечи она и впрямь почти как благородная. Дикарка, конечно, но хоть так. Потому и снова склоняет голову ненадолго, словно принимая благодарность за действия отсутствующего (ой ли) Короля.
             Он бы мог сказать, что интересы девочки никто не учитывает.
             Что нравится и не нравится - дело десятое. Король тоже был не в восторге.
             Но не продолжает мысль, растекающуюся отравой по тонким губам.
Вместо этого переводит взгляд на ее кобылку: уважительно кивает, тянет руку к морде. Делает ближе шаг и ладонью мягко похлопывает по щеке; лошадь на это зло и недовольно фыркает (ну в точь как ее хозяйка), норовит откусить пальцы, клацает зубами от них в опасной близости. Эредин, конечно, успевает отдернуть руку, из вредности в последний раз ведет по морде ладонью, прихватывает за ухо, а потом, наконец, убирает руку. Смеется он на поведение животного весело и холодно, щурится, словно солнце заливается прямо в глаза. И глаза обращаются к девице.

- наш народ всегда умело обращался с лошадьми. любую кобылку можно приручить и оседлать, если знать к ней подход.

Тут бы уж улыбке поутихнуть пора бы. Но Ястребу нравится осматривать девочку, следить за малейшими всполохами ее раздражения, как приподнимается от задавленного возмущенного вздоха грудь и как начинают почти незаметно краснеть ее скулы. А еще думается, что наездница она и правда хорошая - легкая, юркая, почти и не тяготит свою кобылицу; льнет к ее шее при резвом беге. Такое представить легко, может завтра и сам посмотрит.

- твоя хороша тоже, ци-ри. как ее имя? может быть ты составишь мне компанию, в будущем? я бы хотел посмотреть насколько быстрой она может быть. сразишься с моим черным ветром?

        Своего коня Эредин даже не держал.
Тот и сам стоял за спиной спокойно, никуда не спешил отойти даже с отпущенными поводьями. Будто не знал что такое свобода или просто не чувствовал себя в чьем-то плену: мирно грыз траву, обдирал с кустиков мирт и хмуро поглядывал на собравшуюся компанию. У него интереса к беседе не было вообще, зато и встревать в нее не пытался.
Король наконец отрывает долгий взгляд от девочки и снова обращается к Знающему, указывает ему на холм по правую руку, предлагает его чародейкам озаботиться составить там лагерь для них. С высоты поляна и кромка леса будут просматриваться как на ладони, а значит и караулу будет удобнее следить. Магички Аваллак'ха же, наверняка, озаботятся тем, чтобы сплести из растений и веток деревьев им какой-нибудь причудливый купол, чтобы раннее солнце не потревожило сон и оградило от ветра. А еще их бы тоже не помешало предупредить не лезть со своим вниманием, не прервать по случайности маленькую игру. Лис это понимает мгновенно, оставляет dh’oine на попечение Короля, а сам удаляется передать указания. Цири к себе Эредин манит кивком головы, берет поводья своего коня и медленно направляется вкруг обозначенного холма. За ним - кристально-чистая речка с холодной водой и быстрым течением, впадает в Easnadh, ведет прямо ко Дворцу Пробуждения.
Эредин бросает взгляд на Цири, А следом - на эльфок, окруживших Знающего.

- или с ними останешься? - Легкого пренебрежения в голосе Эредин не скрывает, общество таких фрейлин и прислужниц он ценил не многим выше общества их человеческих рабов, а чужеземная гостья и вовсе не казалась той, кто с радостью примет женскую компанию. Впрочем, и нынешнюю вряд ли жаловала. - за холмом река. пусть лошади напьются. а я, если захочешь, в качестве извинения за свою грубость, отвечу на твои вопросы. король мне хорошо знаком.

           извинения с губ так и не рвутся.[status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

Отредактировано Eredin Breacc Glas (2020-01-30 20:35:08)

+3

5

Ты останешься
здесь

навсегда.


Трава здесь словно какая-то ненастоящая — цвета тёмно-зелёных трилистников, и отводя от Эредина взгляд, Цири всё равно никак не может перестать видеть. Зелень в мире Aen Elle оказывается повсюду: плющ на деревьях, укрытые мхами камни недалеко от ручья, изумрудные всполохи в небе и что-то нефритовое там, вдалеке, куда удаляется фигура Аваллак'ха. Акваримановый в его глазах тоже зеленится по самым краям радужки, пока радужки у Эредина цветом больше напоминают яд (крапива? белладонна? ягодный тис?). Если ягодный тис, то где-то подле зелёного непременно должно быть и красное, кровь на тёмной и бледной коже, крохотные алые пятнышки на самом дне зелёного-зелёного-зелёного моря.
По позвоночнику бежит дрожь.

— Здесь, — тихо вторит Цири — больше себе под нос, уводя фразу подальше от чужих ушей, запутываясь в мыслях. Она не вовремя вспоминает, что зелень это не только моря да яды: это ещё болотистые топи, торфяные пожары, в которых ты задыхаешься за считанные секунды, закрываешь глаза и больше никогда не поднимаешься на ноги. Всё в чужом облике свидетельствует о том, что следует держаться подальше — Цири недовольно морщится когда он прикасается к Кэльпи; рука двигается вольготно и свободно, без должной степени почтения. Само собой, кто бы в здравом уме стал Aen Elle почтению учить.

Цири раздражает буквально всё: насмешка в голосе, цвет глаз, невнятные полунамёки, отдающие новой порцией дрожи на самом краешке позвоночника. Кэльпи поводит ушами и недовольно бьёт копытом, всхрапнув, и Цири усмехается, ласково ведёт рукой по носу кобылицы — да, он мне тоже совсем не нравится. И Цири, конечно, беззастенчиво врёт.
Краем глаза она следит за мужскими движениями: свойственная всем без исключениям эльфам лёгкость сочетается у него с какой-то дивной живостью, словно Э-ре-ди-ну забыли напомнить о том, что он — почтенный эльф. Они разительно отличаются с тем же Аваллак'хом, невольно сравнивает Цири: на размеренные движения, плавность и неторопливость здесь приходится яд да некая острота, весь Эредин будто как одно обнажённое, поющее собственную песнь лезвие, и стоит только сделать поближе шаг — вмиг перережут глотку.
Цири делает два и улыбается.


Ты, моя амазонка,
лёгкая как мотылёк


— Кэльпи, — серьёзно отвечает она, разглядывая коня Эредина у того за спиной. — Она такая же гибкая и быстрая, как эти морские демоны. Тебе повезло, что она не откусила твоё ухо — Кэльпи не слишком жалует чужаков.
Кобылица согласно ржёт — и Цири едва сдерживает улыбку, отводя взгляд куда-то в сторону.

Воздух вокруг, кажется ей, так упоительно пахнет — как бывает, если вечером, на самом закате, в погожий летний день, распахнуть в доме все ставни. В Цинтре слуги иногда делали так, и весь дворец наполнялся этими особенными вечерними запахами: розами в цвету, диким вьюнком и душистым горохом. Здесь цветы какие-то другие, даже розы выглядят чуть иначе — лепестки ярче, запах гуще, и воздух вокруг Цири тоже густой, словно вот-вот хлынет дождь, небо разрежут первые молнии и гроза будет бушевать несколько дней.
Пока не напьётся, не возьмёт от земли своё — даже великие и ужасные эльфы, наверное, будут бессильны пред подобной стихией. Тогда-то Цири и сбежит — и Кэльпи унесёт её так далеко как только сможет, и они никогда не вернутся сюда, чтобы больше не смотреть в опасную зелень глаз стоящего рядом Ястреба.

— Для Кэльпи будет честью состязаться с эльфским скакуном: но учти, что жеребцы хуже переносят досадные поражения, — Цири думает добавить ещё что-то про хозяев этих жеребцов, но разумно решает смолчать, вспоминая недавние наставления. — Она очень быстрая.
(смолчать удаётся ненадолго)
— А Чёрный Ветер это потому что он чёрного цвета или потому что ты носишь чёрное? — с интересом спрашивает Цири, разглядывая хозяина и коня попеременно. Последний кажется ей спокойнее, смирно грызёт траву и игнорирует всех собравшихся. Не выглядит запуганным, подмечает Цири — только поразительно равнодушным.
— Я читала, что эльфы большое значение уделяют именам, даже именам животных.

(Ястреб, думает Цири и вертит это на языке — в дикой природе ястребы видят в четыре раза острее человека, Цири никогда не удавалось даже одного подстрелить)
Ястреб это про зрение? Про норов? Про то, что у неё будут большие неприятности если она не сделается послушной куклой?

Лес Цири не отвечает и она уныло вздыхает, переводя на Кэльпи взгляд. Та не отвечает тоже.


останешься здесь до конца твоей мотылиной жизни.


Цири следует за Эредином, ведя Кэльпи в узде — смотрит на него, на эльфок вдалеке не так интересно. Она читала несколько раз жутковатые любовные романы, и во всех них непременно одни и те же сравнения — движения хищника, глаза блестят, девицы падают, сами расстёгивая платья. Платьев, благо, у Цири нет, но сука, что-то авторы тех опусов о жизни точно знают, потому что движется Эредин действительно как опасный хищник — и хочется не платье расстёгивать, а в лес убежать.
Но Цири идёт следом, как загипнотизированная.

Хорошо, что это — не сам король.
Короли, точно знает она, такими не бывают. У королей пивные животы, борода, толстые пальцы и на лошадь они не взбираются без посторонней помощи. Аваллак'х заверял её, конечно, что это не тот случай, но подданным не стоит верить — вдруг у них тут за оскорбление королевского достоинства смертная казнь.

Щёки, от такого откровенного разглядывания, начинают алеть — приходится задышать поглубже.

— Нет, лучше прогуляться, — согласно кивает она, разглядывая окрестности. Течение реки быстрое, а вода издалека кажется такой чистой, что Цири почти боится в неё заглядывать — не уверена, что хочет видеть собственное отражение, пересекающий щёку толстый, уродливый рубец. Она кажется самой себе отвратительной — что-то невнятное и некрасивое посреди ядовитых красот чужого мира. Выживают ли здесь чужаки?

— Захочу, — охотно соглашается Цири, радуясь предоставившейся возможности расспросить кого-то другого. Все сведения, полученные от местных жителей, стоит раза по четыре перепроверять. — Мне обязательно делать это? — тут же вырывается у неё и Цири недовольно морщится: в очередной раз не сумела в корректность поиграть. Садитесь, княжна, у вас двойка по политическим переговорам.
— Ты не подумай, ваш король наверняка дивный и прекрасный, и всё такое, но ведь это нечестно, — вздыхает она, — прошло уже столько лет — для вас несколько поколений не так значимы, как для людей, а наши долги обычно так далеко не передаются. Я буду призвана к ответу за весь свой род? Ну так если хотите знать, мне от него тоже не много досталось хорошего. И он уже почти весь в земле, так что большая часть долгов посмертно сполна выплачена. Нужен ли эльфскому королю жалкий полукровка?

От перспективы завести ребёнка Цири становится тошно.

— Мне не нравятся дети, — сухо резюмирует она, вглядываясь вдаль — река, ещё недавно показавшаяся из-за холмов, сейчас опять скрывается за густой, ядовитой зеленью.
— А что, у вашего короля нет жены и детей? Или это в порядке вещей, и король может творить, что хочет?
(подумаешь — изнасилованная человеческая самка)
(пожалуй, несколько раз — ведь едва ли с первого всё так удачно получится)

Я убегу, напоминает себе Цири — убегу обязательно, и ничто меня здесь не удержит. В глазах Эредина, за которые она цепляется — чёрное на зелёном и зелёное на красном, всё-таки есть там кровь, всё-таки разметались по радужке её алые капли. Старшая, думает Цири.
Моя.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/Km56b08.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

6

и выживают лишь те,
кто успел своевременно выйти
из зоны комфорта

Красно горящее солнце липнет к коже, обнимается с черным.
Эредин ведет по своей шее ладонью, словно стирая усталость, проминает пальцами и довольно щурится. Солнце кожу ласкает жаркими поцелуями, дует теплым ветром в лицо. Будь сейчас Ястреб в своих боевых доспехах, то оно бы и их зацеловало накрепко, напитало красным каждое металлическое ребро, чтобы придать достоверности. Вот она - распаханная человеческая грудь, прибита на ладные шурупы, ощерилась страшной пастью, служит прикрытием для тела под ней. Люди смотрят, а видят смерть и так-то и не понять: призрачную, иллюзорную или свою, настоящую. Предводитель  Dearg Ruadhri считает что больше свою, но расспрашивать никогда не пытался. С человечками говорить ему не хотелось: от них толку было лишь тягловой силой, грязной черной работой, да не более того. Впрочем, как-то эльф видел как чистила одна девочка его латы и пальцы у той дрожали. Да и вся она задрожала, стоило Королю подойти. Нет, он и не думал тогда с ней говорить, лишь проверить как с работой справляется, а все равно улыбнулся холодно ее низко опущенной голове.
            Но вот ту, что рядом с ним теперь идет, расспросить даже интересно.
            Какие кошмары видела Цири, прежде чем судьба завела ее к Aen Elle?
А, ведь, точно видела (взгляд выдает). Так не держатся слабые рыхлые девки, тем более благородные, вскормленные на молоке с медом. Так держатся те, кто все время старается выжить, несмотря ни на что, вопреки. Эредин идет рядом, а сам следит не за высокой травой, вьюнком и пахучими розовыми кустами, а за глазами девочки. А уж она ими по округе рыскает то и дело, может ждет когда удобнее будет сбежать, может просто оценивает всё вокруг. Эльф хмыкает (почти) понимающе, легко и беззаботно.

- лишь по малолетству, - отмахивается Эредин. - если не познать что такое поражение, то и от победы не будет потом удовольствия.

Он кидает взгляд на dh’oin искоса, все еще улыбается. А, ведь, она принимает игру (даже если и нехотя) - отвечает. Словами, словно иглой, пытается проткнуть черную кожу одежд: не убить и не ранить, но тоже проверить. Забавно у нее получается, особенно тем, что не злит, даже своим человеческим любопытством. Ястреб причмокивает губами, хлопает по холке своего жеребца, а потом и по крупу, отпуская к воде. Эредин, конечно же, знает, что здоровье лошади можно определить по зубам (копытам, походке, ушам и дыханию). Зубки Цири он сейчас видит тоже - крепкие - подойдет.

- черный ветер потому, что он и правда быстрый, словно ветер. - Конем Король по праву гордится. Приручал его сам, сам объездил, а до него молодой жеребец затоптал двух слуг, покалечил конюшего. - а еще потому, что у нашего народа такая легенда была. что в былые далекие, даже по нашим меркам, времена, к одному из вождей aen undod пришли ветра в образе могучих жеребцов. и каждый из них предлагал показать дорогу для его народа. каждый ветер манил за собой, но вождь не стал спешить, а разослал с ветрами знающих, чтобы те прошли тропами по мирам, а потом рассказали что увидят. - Ястреб хмыкает и смотрит на черных лошадей у самого края воды. Даже странно что еще не искусали друг друга за уши. - все вернулись, кроме того, что увел за собой черный ветер - тот возвратился один. разозлившийся вождь стал допытывать ветер о том, где его знающий - старый друг предводителя. а тот крепко разозлился за грубые слова и в наказание погубил треть клана. с тех пор стал, - Эредин замолкает ненадолго, скрещивает руки на груди и склоняет голову к плечу. Не очень-то из него рассказчик, у многих вышло бы лучше, - как у вас это называется, - дурным знамением.

Добавил бы, что конь когда-то сам к нему вышел, да не стал. С тех пор Эредин и сам себе напоминал дурное знамение, уж для племени Ласточки - точно, а потому и в другие не верил.
Он поворачивает голову к девице, цепляет себя за пряжку ремня, подтягивает штаны и садится в густую траву, приглашающе взмахивает рукой. — давай, девочка, присаживайся, располагайся — Ей теперь в мире Aen Elle придется осваиваться, впитывать в себя чуждые запахи, под ладонями ощущать сочную зелень острых, как бритва, трав. Может судьбу Старшей Крови и мог бы сейчас составить по картам и звездам Аваллак'х, а Ястреб разве что скажет, что никуда ей уже не деться с его родины. Не получится свободы, чтобы ей там не наплел в уши Лис. И как бы она не стреляла своими глазками, как бы не мечтала сбежать, Черный Ветер догонит, он для людей - дурное знамение.
            Но пока молчит, вольготно устраивается на траве, облокачивается о локоть и слушает.
От мыслей Цири едва не смеется. Человеческой девочке хочется знать подробностей: ой ли не представляет уже расстеленные простыни и одеяла? Говорят, человеческие самочки похотливые чуть ли не с малых лет, а еще что на них польстилось не мало Aen Seidhe, чем и обрекли себя на медленное утомительное вымирание. Та, что перед Эредином, такая же? Знала уже мужчин? Мнется так, будто не знала. И от этого тоже Эредин рассматривает ее пристально, изучает даже самые мелкие из движений - по походке и плавности судят о здоровье кобылки.

- то, что у вас там принято или нет, нас не волнует. тебе придется принять, ци-ри, что выбор у тебя вышел скудный. либо король, либо известный тебе аваллак'х, а уж с ним и его лабораторией, поверь, лучше бы тебе никогда не знакомиться.

                                    — мне не нравятся дети, - говорит она.
                                       — мне тоже, - едва не отвечает ей эредин.

- нянчиться с ним тебя никто и не просит. уж как-нибудь обойдемся. выполнишь свое - и отправишься куда там тебе захочется.

          Почти что свобода. Или малая цена за нее. Аваллак'х, уж наверняка, объяснил это и получше Эредина, нашел что сказать правильное. Для смертной девочки подобрал сладкие слова, чтобы сработали. С Ястребом у Лиса же не очень-то и получилось: Король рычал, злился больше и, вот, сорвался сам посмотреть кого под него подложить захотели. Только получалось так, что, несмотря на высокий статус, они оба оказались невольными.

- уж не думаешь ли ты, что и королю в огромную радость знать что придется делить постель с человеческой женщиной?

         Эредин выгибает бровь, хмыкает, а потом снова смотрит на реку.
         На холме, за их спинами, еще закатное солнце все красило в багряные оттенки, жгло траву не хуже живого пламени, а у них уже и тени опустились. Река лес и поляну разделила надвое, опустила над лиственными верхушками сизые тени сумерек. Даже воздух, и тот стал холоднее, сдул с себя летний жар и наполнился пробудившимся гулом от ночных  хищников и крикливых лягушек. Вот у кого свобода была уж точно. Эредин сейчас даже Ласточку спросил бы о том, неужели в их мире короли поступают как им захочется? У его народа Король поступал как захочется только на поле битвы, во время наступления и атаки. В мирной жизни - дрянь какая - обходилось меньшими радостями.

- нет жены и детей.

Ястреб замолкает и стирает улыбку с лица. Не хмурится, но и не радуется. Только замечает себе же, что как-то прежде и не думал заводить семью - не интересно было, не до того; найти себе компанию на ночь можно было и без таких сложностей.

- по нашим меркам ему еще далеко до старости. если захочет - может и заведет. а может и тебя достаточно будет.

         Вернее того наследника-полукровки, что появится.
         Чтобы угомонить потребности его советников,
         мечтающих о долгожданном дитя из пророчеств, - точно будет достаточно.[status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+3

7

you twist, i turn,
who's the first to burn

Эредин перед глазами Цири расплывается — то ли солнечные лучи в себя вбирает и вокруг оказывается призрачная дымка из темноты, то ли самые яркие цвета в нём вязнут, а лучи преломляются. Чёрный конь, чёрные одежды, волосы тоже чёрные, укрывают острые уши небрежно — в хаосе Цири всё равно разглядывает смутный порядок, и осекается. От Всадников, понимает она, сложно будет сбежать.

От запахов начинает ныть голова — лето растекается по миру Aen Elle вольготно, брусничные капли из глаз Эредина перебираются куда-то в траву: может это земляника, мечтательно думает Цири, а может какой-нибудь очередной смертоносный яд, от которого долго-долго будешь умирать, и будет тебе ужасненько больно и ужасненько медленно.
Прямо как ей? Цири пытается представить себя короля, ольхового цвета простыни, всё те же летние запахи, только теперь расстилающиеся по спальне, отгораживающие её от постороннего вмешательства — и чувствует только страх и черноту. Ночь протягивает к Цири руки, пока что только воображаемая, укутывает в свои объятия, вкладывает в рот чернику вместо земляники — по губам течёт густой фиолетовый сок. Образ незнакомого и величественного эльфского повелителя подменяется в голове Цири уже знакомым ей Э-ре-ди-ном: глаза зелёные, наверняка с полсотни острых ножей за пазухой, клац-клац, клац-клац, вот они при попытке побега её-то уже и протыкают, насквозь, кровь разливается по траве (как лето), Цири в ней пачкается (Э-ре-ди-н тоже).
Шрамов будет много, все уродливые, кто-то другой подберёт — королю Цири совсем не подходит.

[indent] come down to the black sea swimming with me
go down with me, fall with me, let's make worth it

И ветер чёрный, думает Цири, чёрный и стальной — вон как склоняется к воде гибкая сильная шея, копыта ступают уверенно и осторожно. Кэльпи коня демонстративно игнорирует, старается держаться подальше, нервно прядёт ушами — сунется ближе и точно укусит; Цири почти что хочется на это посмотреть.
От зубов на коже всегда остаётся след, да и не только от зубов — от всего вообще; солнца, любви, кинжала, шестиконечной звезды, просвистевший у неё над щекой когда-то. Невольно Цири трёт рукой рубец и живо представляет себе, как скривится недовольно лицо эльфского короля, как будет он пристально разглядывать приведённую ему рабыню, как придётся прибегать к магическим ухищрениям для успешного завершения дела. На тело своё Цири не любит смотреть даже в зеркало — жилистое и тонкое, оно всё равно выглядит таким хрупким, что вполне может переломиться, попытайся кто согнуть. Шрам на щеке это ужасно, конечно, но кому захочется показывать сотню других — тех, что на коже, и тех, что глубоко под ней?

— Значит твой конь это дурное знамение? Как ты сам? Предвещаешь людям в моём мире гибель?
Цири думает, что ему вполне себе к лицу — крестьяне глупые, пугливые, даже её саму Смертью в деревнях кликали, рассказывали потом легенды, что уж про эльфских всадников на подобных конях говорить. В детстве она слышала сказки про Дикую Охоту, Аваллак'х ей недавно пересказывал, только более современный вариант — как кавалькада всадников приносит с собой разрушения, уводит детей, женщин, пронзает стальными клинками немощных стариков. Как Смерть ходит за ними и собирает свой урожай — и теперь они даже её саму поймали, стремятся склонить низко-низко, прожевать, выплюнуть и покорить.

Ты — предвестие смерти, а я и есть смерть, хочет сказать ему Цири,
так что скачи в замок к своему королю, предвещай, предостереги его, смерть никогда просто так не приходит в гости.

you sit and stay,
i don't obey

Голос Эредина не льётся, как голос Аваллак'ха, а прорубает себе дорогу — весьма успешно, поскольку Цири невольно вслушивается, вынуждает себя размышлять. Злость отметает все его доводы, но Цири пытается принять их — если здесь придётся провести какое-то время, если сейчас она действительно заперта и не может сбежать, нужно слушать хотя бы кого-то, чтобы просто с ума не сойти. Эредин растягивает слова как сухожилия растягиваются на дыбе — и делается даже немного больно где-то внутри, может от того, что он, по своему, прав, и эльфский народ сколько страданий вынес, что ни одной человеческой смертью их не искупить. Цири помнит Шаэрраведд. И расколотые мраморные плиты, и трупы в земле, и склонившуюся над ней эльфку, изумлённо вглядывающуюся в чужие глаза — тоже зелёные, кстати, самая эльфская черта что в ней есть.
Aen Siedhe в её мире влачат жалкое существование, Aen Elle пытаются это изменить — жаль только, что Цири вынуждена участвовать, значит ничего хорошего из того всё одно не получится, она неизменно приносит за собой боль и смерть.

— Уж спасибо за то, что хоть какой-то выбор оставили, — усмехается Цири, вглядываясь в далёкие холмы. Что там, за ними — ещё одна река? Может, свобода? Кладбище неудачных экспериментов? Другая жизнь? — Я ещё думаю, кстати.
(и не знает, шутит ли)
— Лаборатория хотя бы не создаёт лишних иллюзий, это вроде как будет насилие физическое, на которое я пойду добровольно — боль на боль, кровь на кровь, всё такое. А вот последний, пытавшийся изнасиловать меня, захлебнулся собственной кровью.
(не шутит)
— Вашему королю стоит об этом знать.

i'm not giving up in trying
              to tell you, to tell you, to tell you, to tell you

Цири надеется, что её слова до него тоже долетают, прямо как его добираются до неё — крохотными птицами, острыми камнями, несколькими кинжалами, которые она где-то могла стащить и теперь вот запускает вместо слов, на самом деле остро ощущая то, что осталась совсем без оружия.
Только слова — но они ни оружием, ни друзьями ей никогда и не были.

— Выполню своё? Ты что ли, думаешь, что это так быстро? — морщится Цири. — У женщин бывают выкидыши, а бывает, что они долго не могут забеременеть, и иногда дело вовсе не в них. А ещё можно сдохнуть во время родов. И вообще, даже если всё удастся, даже если вдруг так оно и выйдет, — сжимается Цири, не желая даже думать о подобном исходе, — ведь это, выходит, мой ребёнок будет, и как же я оставлю его? Хороша мать. А вы меня потом выкинете? Здорово придумали, но хер там. Так-то если поразмыслить, то может, лучше и лаборатория — всяко быстрей. Больно, зато честно, да и тут тоже всё одно больно будет.

Если выживу, думает Цири, если выберусь — отомщу. Кровь за кровь не только эльфы умеют проливать, долги не только они сполна с людей требуют, она стребует тоже, за каждую пролитую слезу, каждый глоток ненависти, что выпьет из неё король; потом она заставит его пить собственную кровь, или может её — ведь кровь они так жаждут вернуть, ну так пускай берут, она сама перережет запястья.
Закатное солнце Цири в спину улыбается, красным всё вокруг расцвечивает — в волосах Эредина словно рубины рассыпаются, красиво, солнце скалится ей, а на него, почему-то, глядит мягко. Ну конечно, он же здесь свой, он же здесь живёт — а у Цири нет дома, был когда-то и как раз сгорел, может тоже потом рассыпался из-под пепла рубинами, может к ним тоже приходил Чёрный Ветер, предвещал смерть. Бабушка не разглядела.

— Складно вы врёте, — смеётся она, или нет, не так: заставляет себя смеяться, а сама просто на красное в чужих волосах смотрит, — меня достаточно, как же — короли не женятся на полукровках, а во мне эльфской крови едва ли треть, — особенно ваши короли. Я свою корону очень давно проебала, да и не нужна мне она. Вообще не знаю, что нужно — раньше свободы хотела, но оказалось, что в свободе сплошное одиночество.

Цири сидит подле Эредина, совсем рядом — закат на тонкой линии травы между ними собственные узоры раскрашивает, и у всех красный оттенок. То, что недавно казалось ей ядовитыми ягодами, путается солнечными ализариновыми прожилками в его нечеловеческих ярких глазах.

— Так что я тут не останусь надолго, — спокойно обещает она, отворачиваясь. — Я умею сбегать.
И красный чернильным сменяется — сумерки наползают на окрестности, стягивают их узлом.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/Km56b08.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+3

8

из-под земли достану

Они звались Красными Всадниками еще когда подбивали алым свои плащи. Когда рогатые шлемы долго вымачивали в крови и украшали доспехи рубинами. Они звались Красными Всадниками задолго до того, как родилась маленькая человеческая девочка с приблудившимся в ней Геном. Сеяли смерть, приходили в лучах багряно-закатного солнца и за собой оставляли пламя и пепел. Эредину нравилось. Или жалости он попросту не испытывал. Приходилось сражаться и с единорогами, и с чудовищными обитателями других миров, и с людьми приходилось тоже. Последние были слабее прочих, пожалуй. А когда длинный меч протыкал смертные тельца насквозь, то кровь из них тоже проливалась - красная.
           Если проткнуть Цири, Эредин уверен, у нее будет точно такая же.
           И тело ее будет не крепче тех, что он видел уже достаточно.
Простой человечек.
Хорохорится, скалит зубки, шипит рассерженной кошкой чуть тронь, а на деле Ястреб мог бы сжать ее в своих руках, как в стальных тисках,  - вырваться не получилось бы. Может царапалась бы, может кусалась, может Королю это даже понравилось бы. Страсть, она как и бой, - хороша пламенеющей кровью, жаром в теле, необузданной породой. И если враг сопротивляется, не поддается запросто, не показывает слабины, то и победа выходит приятнее. Приятнее выжимать крепкими пальцами из горла дыхание, смотреть в глаза до последнего слабого выдоха, чувствовать как уходит медленно, как по капле, жизнь. И если будет у нее вкус, то лесной дикой брусники - кислый, сладкий, терпкий, застынет горечью на языке, пристанет к зубам.

       Эредин и сам ведет языком по своим зубам, на девочку скалится в ответ.
Вчера он видел, как на его балконе дрались две дикие куницы: сцепились друг с другом, свились, не хуже ядовитых змей, превратились в клубок из пушистых хвостов и шерсти. Всё тоже рвали друг друга клыками и коготками, пускали капли крови на холодный мрамор узорчатых плит, оставляли следы и рычали визгливо. Цири, вон, тоже похожа на такую куницу. Тоже готова вонзиться зубками в шею, свернуть язык трубочкой, лакать горячую кровь. Но тех мелких хищниц Эредин все же разнял, потом кинул с балкона вниз - лететь было недалеко, от силы на пять локтей. Они затерялись в густых колючих кустарниках, еще слышалось недовольное ворчание, а после затихло все. Может одна победила, может бой прекратило чужое вмешательство. Так же легко было бы остановить взбунтовавшуюся девчонку?

- король узнает об этом, - серьезно кивает ей Ястреб, смотрит не отрываясь на острые плечи. - это ты заставила его захлебнуться? как била?

       Эльф подобную ярость тоже прекрасно знает. Как и желание стоять за свое несмотря ни на что, вопреки любому мнению и угрозе. Он когда-то расправился с Аубероном (тоже без жалости) лишь потому, что почивший Король променял свой народ на печаль и уныние, перестал оглядываться по сторонам, а еще себе за спину. За спиной оказался враг, но враг всегда настигает, если противник слаб. А уж предводителю Aen Elle такое и вовсе нельзя было допускать. Был бы выбор, а все равно поступил бы так же. Не жалел о крови на руках, на плаще и на своем коронованном шлеме; если дикая птичка захочет напасть на него, то тоже переживать не станет: вырежет из нее жизнь не хуже чем Знающий скальпелем. Вот только больнее будет. Без церемоний и лечебных отваров.
Но пока все угрозы в воздухе - от сизых сумеречных теней, от ветра и недовольного лошадиного ржания. Там, на другой стороне реки, может быть к ночи соберется туман, станет рисовать призрачные контуры его Всадников, блуждающие зеленые огоньки зажгутся от насекомых и оживут кошмары. Эредин знает: настороже оставаться и бояться каждого слова и шага - огромная разница. Он не раз заглядывал в глаза Смерти (не раз заглянет еще), а потому и разницу видит - у Цири глаза злые, но не по его душу пришли. И не ей в глаза он заглянет в самом конце.
Смаргивает свое наваждение, тихо смеется и присвистывает, да так, что его Черный Ветер тоже отрывает морду от воды, ведет ушами и смотрит на Короля.

- забавная ты, ци-ри. то предупреждениями раскидываешься, то о материнстве думаешь, а потом и вовсе уже о свадьбе. думаешь король тебя в жены возьмет? - Он приподнимается, садится прямее, ладонью опирается на родную землю (земля нагрета солнцем,  пропитана спелым соком) и приближает свое лицо к девочке. Смотрит долго, примеряет корону к пепельным волосам и насмешливо фыркает. Если и была когда-то у девчонки корона, так сама от нее укатилась прочь. Таким меч подходит поболее, шрамы на коже - тоже, а еще острый язык и обезьяньи манеры, но уж никак не парча и золото. - и зачем бы ему? я думаю, что корона тебе не к лицу, девочка, и обращаться ты с ней не умеешь. вот с мечом, может, получше управишься. против людишек, конечно, по подобию тупых насильников, чтобы удобнее было в горло вонзать. 

           Эредин смотрит хищно, движется плавно. Свободной рукой перехватывает женскую руку, повыше запястья, а потом крепко сжимает. Но кивает с улыбкой, даже почти с уважением, и слова ее, пускай и до одури наивные, принимает с должным вниманием.

- это хорошо, что умеешь сбегать. а я вот прекрасно умею охотиться. смогу тебя разыскать в любом мире, по всей спирали от меня не уйти. тебе об этом знать тоже стоит.

По руке чужой он ведет вниз, до ладони ( кожа огрубела от поводьев и жесткой рукояти. у нее. у него - тоже ), а потом перехватывает в своей и подносит к губам. Едва целует костяшки пальцев, согревает дыханием кожу, запоминает запах чужой. Выследит. Поймает. Не отпустит, пока не наиграется. А если наиграется, то не отпустит тоже. Эредин целует ручку, как подобало бы маленьким королевнам, но глаза не отводит так же, как не отводят их от простых деревенских девок. Поцелуй застывает невидимо, как обещание. Ястреб скалится.

- оставь свою кэльпи, ци-ри. я покажу тебе кое-что.

Он поднимается с места и все еще не выпускает чужие пальцы; тянет за руку вверх, вздергивает за собой и снова свистит, теперь уже подзывая коня. Черный Ветер подходит быстро, послушный, как и прежде спокойный. Он на смертную девочку тоже смотрит как на диковинное двуногое создание, по шутке и мимоходом приглянувшееся хозяину. Король протягивает руки, но на шаг отступает от Ласточки, словно давая ей выбор: самой сесть в чужое седло или воспользоваться его помощью. Худая мелкая девочка, ее вздернуть в воздух можно совсем как пушинку. И как только она может думать, что сумеет убежать далеко? 
              А по реке и впрямь начинает струиться туман.
     Солнце в последний раз лижет землю и проваливается за горизонт, оставляет лишь кровавые разводы на небе, отмечает дорогу своим Красным Всадникам. В мире Aen Elle звезды яркие, луна большая и совсем близко.
                                   — погоди, птичка. ты еще и сама скоро узнаешь,
                                                  что даже спираль однажды замыкается в стальное кольцо
.  —[status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+3

9

we'll have a drink and toast to ourselves
under a violet moon


Речь Эредина выгрызает из Цири осколки плоти — потом он бросит их псам, и гончие Дикой Охоты, попробовав Старшей Крови, уже никогда не отпустят её домой. Ну или просто не отпустят — потому что Цири повторяет себе, как заведённая механическая кукла: некуда бежать, дома давно нет, все миры одинаковые. И всё равно понимает, что не останется.

В мире, где тебя всё одно хотят распнуть, использовать и потом выбросить за ненадобностью, оставаться опасно. Даже здесь, сейчас, она чувствует, как эльфский яд забирается ей под кожу, подменяет человеческую кровь — их собственной, шарит у самых внутренностей в поисках нужного гена, нужной дозы; ласточка испустит последний вздох, а Народ Ольх заберёт своё, завоюют чужие миры, бросит их к ногам своего королевича. Завоёвывать, вестимо, будет Эредин на Чёрном Ветре — кавалькада всадников за спиной, россыпь рубинов под копытами непокорных коней; у простолюдин, кровь которых обагрит землю, будут не рубины, конечно — турмалины, гранаты, может даже несколько кораллов. И трава по весне в том мире свежая, сочная прорастёт.


close your eyes and lose yourself


Цири знает — рядом с Эредином опасно. Багрянец расплывается, становится совсем тёмным, словно кровь запеклась в зрачках и на чёрных одеждах, осталась там безмолвной памятью о содеянном. Сколько ты убивал, хочет спросить Цири. Больше чем я? Да уж конечно больше — эльф наверняка гораздо старше, может и на всю сотню лет.
Было ли жаль? Было ли грустно? Больно? Или убивать Aen Elle даётся легко?

— Я, — кивает Цири и вспоминает, внезапно, Хотспорна — и его грузное тело, и кровь, брызжущую из шеи ей на рубаху, и остекленевшие глаза, в которых разом жизни не осталось ни на грамм. Сколько таких было после, сколько трупов она выбросила в Бездну сама, сбросила их туда легко, просто толкнув ногой — ей убивать тоже всегда легче прочего давалось; когда-то она не хотела, плакала и кричала, а потом смирилась, прекратила и плакать, и кричать.
— Вот сюда, — прикасаться пальцем к его шее странно — средним и указательным Цири нащупывает слева от кадыка крохотную ямку, мягкое углубление под бледной кожей. Жар бежит по её рукам одновременно с ознобом, и снова добирается до самой поясницы — вынуждает отдёрнуть ладонь. — Нож был в сапоге, рукой дотянулась и с первого раза угодила куда надо — а кровь потом пузырилась, горячая, рвалась на свободу из его мерзкого горла. Я дала ей волю.

Цири кажется, что красок в мире становится ещё больше. Тени сгущаются, собираются прямо над головой, и красный обращают в кобальтовый, крупицы алого на песке раскрашивают сапфировым и грозовым. Пахнет теперь не только розами: Цири чует что-то знакомое, похожее на запахи вечерницы, или её эльфского аналога — ей даже кажется, что там, в траве, она почти что видит крупные лиловые кисти на тонких зелёных стеблях.

— Красиво у вас, — внезапно произносит она, опуская взгляд, почти силой отводя его от того, кто будто силком обратно притягивает. — У нас тоже, но у вас красивей.


tis my delight on a shiny night


Давно, ещё в Цинтре, которую Цири будто бы почти и не помнит (враньё) у неё было два любимых платья — красного и синего цветов; у последнего подол и рукава были расшиты серебряным кружевом, напоминали звёздное небо. Цири прижималась к бабушке и задирала голову высоко-высоко, глядела на звёзды там, на небесном полотне, а потом на звёзды у неё в рукавах, и последние казались почти такими же красивыми.

Сейчас она тоже видит звёзды — поднимает голову и смотрит, как ещё бледные, они расцветают на небосклоне, прорезают черничную ткань, тянутся к земле. Зачем, глупые — лучше сидите себе там, вдалеке, и никогда сюда не спускайтесь. Только звёзд у Цири больше нет — вместо них простая рубаха, простые штаны, простой плащ, всё грубое и порядком изношенное; но скучает она всё равно скорее по тем из звёзд, что видит на небосводе. Или по бабушке, в компании которой все звёзды мира становились поразительно красивей.

— Сам ты забавный! — фыркает она. — Я только тебе отвечала — сам же заговорил, дескать, ему может и меня хватит: вот я и возразила. Не возьмёт, конечно. Да и кто ему даст взять! Даже если б захотел, не пойду за кого попало замуж! У меня тоже своё мнение есть. У меня в одиннадцать был жених — так я от него в лес сбежала, к дриадам.

Цири кажется, что с каждой её фразой Эредин оказывается ближе, и ей снова хочется убежать — может не к дриадам, а просто куда-то далеко, где он не отыщет. Ей чудится, что он пахнет кровью и ещё чем-то сладким, вроде сахара, что когда-то слизывала с верхушек пирожных.
Слишком много воспоминаний о Цинтре на один вечер, вздрагивает она. Слишком много — и все приносит с собой он, рассыпает ей под ноги пепел, бросает его в воздух горстями: Цири задыхается. Легче дышится только когда Э-ре-ди-н оказывается ещё чуть поближе к ней; и потому Цири отодвигается, в смятении и спутанном замешательстве.

— Что там мне к лицу не твоего ума дело, когда-то и корона была! — но речь не про корону, конечно. Просто Цири горячится — не нравится слышать о том, что несправедливо отобрали; и вроде бы давно с тем смирилась, но внутри, оказывается, всё ещё клокочет злость. — Видел шрам? С таким узором мало что будет к лицу — так что с мечом и правда сподручнее. Дай мне клинок, и поглядим, сколько твоих Всадников уползёт с синяками. Они ведь не тупые людишки, да, Э-ре-ди-н?
Цири осознаёт, что кривляется, может даже немного дурачится, но остановиться сложно; замечания задевают её, хочется показать, утереть нос, заставить уважать себя.
— Или, может, рискнёшь сам?

Глаза Цири движутся вслед за чужими губами — а ещё по её руке движется озноб, и снова остро различим запах каких-то цветов, и багрянец опять проступает в волосах, ненадолго закрывающих красивое эльфское лицо. Что он делает, думает она и не понимает. У них тут так принято? Или это государственный переворот? Провокация? Проверка? Старинное эльфское приветствие, о котором забыли предупредить?
Воздуха, внезапно, не хватает. Костяшки у Цири грубые, пальцы от прикосновений слегка дрожат.

Ебануться можно с этими эльфскими заморочками.
Аваллак'х себе такого не позволял!

Признавать, что тело отзывается на ласку, Цири не нравится. Ну так она и не станет.


to keep the lanterns burning bright
under a violet moon


— Если это было проявление хороших манер, то тоже отдаёт дерзостью, — не удерживается от шутки она, поднимаясь следом за Эредином; он тянет её куда-то и Цири думает, что с манерами здесь проблемы похлеще чем у неё самой — то нездоровое что-то, то игнорирование, теперь вот, как кобылу в узде, куда-то тащат.
Чёрный Ветер возвышается над Цири огромной хмурой фигурой, и она невольно косится на Эредина, отошедшего на пару шагов назад — очередная проверка? Вызов? Король приказал испытать товар во всех возможных смыслах, прежде чем её на порог дворца доставят?

— Привет.. — ведёт она ладонью по шее чужого коня, чувствуя, как напрягаются под пальцами мышцы. Этот не сбросит, и норов не слишком будет показывать — пока рядом хозяин и всё происходит по его доброй воле. Цири смотрит на Эредина через плечо, несколько долгих секунд наблюдает за тем, как закат за его спиной окончательно сменяется светлой ночью, как рубины, скатываясь по его волосам, опадают в траву, прорастают из неё розами: теми, что распускаются только там, где пролилась эльфская кровь. 
Ещё несколько секунд уходят у неё на то, чтобы убедить себя забраться в седло самостоятельно — Эредин явно играет, а Цири не рассказали правил.
Она набирает воздуха в грудь, поглубже и взлетает на коня. Удовлетворённо осматривается, сверху вниз разглядывать эльфа ей гораздо приятнее.

— А вдруг прикажу ему скакать без оглядки? — смеётся она, пуская коня кругом, и движется он неторопливым спокойным шагом — наблюдает не за ней, за хозяином. — На самый край света — на таком-то красавце.
Цири оборачивается на Кэльпи — та ревниво ржёт, жуя листья клевера; от воды далеко не отходит, горделиво отворачивает недовольную морду.

Какая-то дурацкая лёгкость заполняет сейчас её собственное тело — иллюзия силы, иллюзия свободы, которую дарит ей Эредин. Пусть ненадолго, но Цири пьёт ощущение воли жадно, и одиночества в нём больше нет — потому что впервые за долгое время в это-самое-свободное-мгновение она оказывается не одна.
Глаза зелёные, смеются — и глаза Цири тоже зелёные, и смеются они ему в ответ.

— Что показывать будешь, Ястреб? Мои глаза не так остры, как твои, но я уж постараюсь всё-всё разглядеть.

Пахнет цветами.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/Km56b08.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

10

и с вершины узреть затуманенным взглядом
- вокруг одна пустота и..

Эредин думает: а, может, и правда рискнет. Чем не забава?
Маленькую человеческую девочку он уж точно не боится, да и калечить ее не собирается, даже если она расстарается в нападении. Пройдется пару раз мечом плашмя ей пониже спины, зато, кто знает, вдруг урок выучит - что не стоит цепляться за сапоги каждого, кто мимо проходит. И уж точно не стоит подначивать Эредина, если не хочет потом на несколько дней забыть как усаживаться в кресла без боли.
            Потому и оглядывает стройную женскую фигуру, на её замечание отвечает кратким смешком. Не у эльфов проблемы были с хорошими манерами, а у Эредина. Никогда он прежде особенно ни с кем и не церемонился, всегда четко знал чего хочет и как того добиться. Прежде не останавливался, если перед собой видел цель, а теперь его уже и останавливать было некому.
И, будто в ответ на его мысль, Черный Ветер бьет копытом землю под своими ногами, фыркает и делает шаг вперед. Ему тоже не терпится, ему тоже интересно что будет дальше. Прежде никому, кроме хозяина, не давал себя оседлать, королевский конь не для того себе выбрал Эредина чтобы таскать на спине всякого встречного. Но на Цириллу даже и не ропчет, следит за Ястребом, ловит обостренным чутьем чужое спокойствие, краткое одобрение. После кивка головы - даже лениво слушается девчонку, медленно проводит ее кругом по полянке, но дальше пяти шагов от Бреакк Гласа не удаляется. Эредин только поворачивается вслед за чужими движениями и улыбается. К вечеру запах от трав становится ярче, наполняется свежестью, в легкие опускается пыльцой и дымом от разведенного на холме костра. И то ли кровь будоражит живой огонь, то ли будоражит его маленькая игра с девчонкой, решившей, что может быть сейчас своевольной хозяйкой на чужом жеребце. Ястреб плавно подходит ближе, неслышной тенью скользит по траве, а будто бы и не задевает ее. Протягивает руку к морде, ведет ладонью по мощной шее и гладит своего коня, будто награждая за терпение. Черный ветер в ответ (словно бы даже насмешливо) мягко толкается к самому уху, горячим утробным дыханием согревает шею и фыркает.

- посмотри на него, ласточка. это - чистокровный эльфский жеребец. сильнее и больше ваших. он не боится огня и крови, несет меня легко даже в боевом облачении, может преодолевать долгие суровые переходы. - Эредин откидывает густую антрацитово-черную гриву, тихо свистит, заставляя коня повернуться боком к последним закатным лучам, обнажает едва заметный след от рун подле гребня шеи. - наши маги заклинали его и он всегда услышит меня, даже если окажусь очень далеко. - Эльф гладит коня по плечу и мощной шее, но смотрит на девушку. - он с места не сдвинется, если я не разрешу. но ты ведь и так догадалась, верно?

Ястреб обходит коня по кругу, хлопает по крупу, поправляет и дергает крепление задней подпруги. Потом теснит на спине Цири, перенимает в свои руки поводья.

- будь спокойна, амазонка, твои глаза смогут все разглядеть.

У девчонки волосы мягким пушком собираются у края шеи, Эредин отводит ее пряди и перекидывает на левое плечо, чтобы не залетели в лицо от ветра. Смотрит на женский профиль и изучает его близко-близко, горячит дыханием открытую кожу. А ведь она не боится, - думает Эредин и удивляется. Если и бьется в груди птичье сердечко быстрее, так не от страха. Ему даже хочется намеренно крепко дернуть девицу ближе к себе и посмотреть, что получится, не разрумянится ли еще сильнее - жар-то и так уже процарапал солнечными лучами ей кожу щек. И пахнет от нее не далеким миром народа Гор - Его миром пахнет. Почти что сладко и горько от дыма костра.
       Но Ястреб все же не трогает наездницу. Сжимает пятками бока своего коня и тот плавно срывается с места, забирается на холм, следуя воле хозяина. Эльфы на их появление предсказуемо оборачиваются, Эредин находит глазами Аваллак'ха, быстро оповещает его, чтобы озаботились оставленной Кэльпи, взмахивает рукой в сторону реки. О своих планах не сообщает и ухмыляется, глядя в чужие глаза. Если кто из его Всадников сейчас и вторит улыбке своего вождя, так делает это совсем незаметно, не пускается с улюлюканьем по следу. Эредин пришпоривает свой Ветер, тот бьет задними копытами землю, столбом пыли вздымается вверх, а потом исчезает стремительно, поворачивает к последним закатным лучам, будто бы и их догнать он успеет, что уж там говорить про мелкую ласточку.

            Да и недалеко скакать. От силы пару десятков минут.
Черный Ветер обходит реку по мелководью и скользким камням, а потом лес по краю, вспугивает стайку птиц и мелкое зверье, высунувшееся любопытно из кустов. Всю дорогу Эредин молчит, только ветер забирается в уши и сумерки плотным пологом накрывают почти заросшие тропки. Конь проносится по ним легко: сминает горицвет и ромашки копытами, краем задевает небольшую полянку алых цветков летнего адониса, взбирается все выше и дальше, мимо деревьев и обтесанных валунов, словно бы отмечавших позабытую за давностью лет дорогу. Ветер фыркает, переходит на легкую рысь и останавливается на просторной каменной площадке с полуразрушенными колоннами, обвитыми вьюнком. Солнце они, конечно, не догоняют, но яркая луна уже высветила одинокую сумрачную площадку, заблестела на каменных плитах.
Эредин легко спускается на землю и отходит на пару шагов назад, давая пространство для девушки. Свою помощь ей не предлагает, оно и так понятно, что девчонка, вспомнившая теперь о своей утраченной короне, будет строить гордячку и задирать подбородок повыше, чтобы придать себе царственный вид. Во всяком случае так кажется Эредину, с интересом наблюдающему за своей спутницей.

- оттуда, - Ястреб указывает назад, где за полосой деревьев, скрытая ночной тьмой, стоит башня, из которой прибыла гостья - ты держала свой путь, ци-ри. как и первые эльфы, ступившие в этот мир. а здесь, - он стучит своим сапогом по камням, откалывает с них мелкое крошево, - было первое поселение. но они покинули его быстро, потому как поняли, что если и будет где их настоящий дом, так только в одном возможном месте.

Эредин манит девочку за собой, по истертым ступеням и мимо колонн, к смотровой площадке над обрывом.
Земля здесь предсказуемо обрывается, ползет трещинами, падает в пропасть. Где-то внизу шумит река, а если кинуть взгляд дальше, то в ночной тьме, среди далеких водопадов, будто бы из облаков и тумана, выплывает столица, окутанная сиянием сотен тысяч зажженных огней. Город теснится острыми шпилями и высокими башенками, причудливо вспыхивает золотой узорчатой облицовкой. До эльфской столицы полдня пути, да и то лишь чтобы обойти крутые обрывы, но с площадки вид открывается дивный. Эредин облокачивается ладонью о колонну позади Цири, становится рядом и смотрит на пляшущие во тьме и фиолетовых разводах огни.

- tir na lia. ну что, не проглядишь теперь?

Король и сам замолкает ненадолго. Даже здесь видно черную полосу гор, подпирающую город со спины. Видны огни на тонких узорчатых мостах, будто парящие в воздухе. Эредин перехватывает женскую руку, склоняется ближе и поднимает ее указательный палец своим, так, чтобы человечек легко могла проследить направление взглядом.

- а там - дворец пробуждения, резиденция короля. она первой покрывается светом от солнца по утрам. туда тебя везут.

Он больше на город не смотрит. Только на гостью. Сам же и решить не может: нравится ли ему показывать свои земли девочке или человеческим глазам такую красоту демонстрировать вовсе не стоит. Потом решает, что пусть. И вглядывается в каждую эмоцию, мелькающую на лице. Если красота поразит, то что же придет за ней? Злость или испуг? Может желание бежать прочь, после напоминания о том, что ждет впереди и как близко Предназначение подбирается к птичке со Старшей Кровью на пепельных перьях.
          Эредин думает, что это всё выслуга занимательной встречи.
          И в самом деле - не захочет же он, чтобы Цири осталась здесь на дольше, чем ей полагается.
                   или ?[status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+2

11

[indent] Как будто нет и не бывало лжи, войны и вовсе не бывало смерти.
И мир большой, и сколько ни отмерь ты, все будет по тебе, держи, держи.


Раздражение вспыхивает по-осеннему скорым костром: словно сухое пожарище, занявшееся у стогов заранее приготовленного сена, и всё равно ему, что приготовлено сено было не для того. Цири сжимает коня бёдрами чтобы позорно не свалиться вниз, и воля, что с упоением впитывалась в землю и в неё саму, почти растворяется, не попрощавшись. Ей, наверное, всё ещё хорошо — но свободы в этом больше не так много. Цири жадно дышит, вбирает летние краски, улавливает запахи ночного жасмина и ещё лунных, кажется, цветов — бело-розовые соцветия когда-то восхищали её своей красотой, а Йеннифэр рвала их в саду Храма Мелитэле и показывала, как при необходимости на скорую руку семена добывать.
Цири помнит, как чародейки срезали цветы, безжалостно препарировали всё, что казалось хоть мало-мальски важным, в том числе и линию её крови: растянули на полотне, отследили, утратили, и позже всё равно снова нашли, но Цири сумела увернуться, исчезнуть раньше, чем они бы окончательно вовлекли её в мир интриг да политики.
Ничего живого в них, перекроенных куклах, даже внешность — обманка, призванная туманить дуракам разум; Цири думает, что не стала бы ни один из своих недостатков править, пусть лучше остаётся живой, а не скрепленной чем-то, обречённым в конце развалиться на части.

Она не знает, такая ли магия у эльфов здесь — или они её как-то иначе применяют. Владеет ли магией, к примеру, Эредин? Какой-то владеет точно — слишком тихо подбирается, перехватывает поводья коня, хлопает его по злобной тёмной морде. Магия, думает Цири, живёт в каждом из представителей их народа просто так — в движениях, манере смотреть, говорить, умении обращаться с пространством вокруг; но ещё Цири помнит, что ген Старшей Крови эльфские чародеи вывели, а не получили в дар, и потому, возможно, здесь точно так же всё, а она просто красотами да атмосферой обманывается.

— Моя Кэльпи ничем не хуже, — горделиво отвечает Цири, вновь переводя на кобылу взгляд. Та кажется успокоившейся, может время уже позднее её расслабляет, или вид того, что никто не ранит (пока что) юную хозяйку. — Она тоже всегда услышит меня, приходит на самый далёкий зов — и она мой друг, мы многое вместе пережили.
Её так и тянет показать Эредину натянутый до самого локтя магический браслет — она прячет его под рубахой и не признаётся, что если верно браслет потереть, то Кэльпи тут же прискачет, и никакие стены её не остановят. Цири думает, что это, возможно, спасёт им обеим жизнь — если украшение не признают раньше.
Щёки тут же заливает жаром — вспоминает, как скользил по руке Эредин, и мог бы нащупать, но выбрал другую, прогадал, благо Цири не села подле него стороной обратной. Она потирает «пострадавшую» в неравной схватке руку, если можно называть схваткой чужие колкие прикосновения, и след поцелуя, змеёй обернувшегося вокруг её пальцев.
Эредин сам как змея — долго таится перед прыжком, пристально вглядывается, но Цири уже ждёт укуса, точно знает, что он впрыснет яд раньше, чем она сумеет сбежать. У него было много времени подготовиться, в одних только зелёных глазах довольно отравы насобирал.
— Может и догадалась, — улыбается она, дотрагиваясь до волшебной руны на плотной коже. Конь не сдвигается с места, но Цири кажется, что это должно было быть больно. Она ласково треплет след от ранения пальцами — ничего, магические шрамы самый заметный след в душе оставляют, но о тебе, конёк, здесь хотя бы хорошо заботятся, да?
Ей кажется, что он чуть заметно кивает (и Цири опять улыбается).

Мы выйдем в день – и мы его вдохнем, он будет ветер с озера и цитрус,
как будто дети маленькие в цирке, как будто праздник, детство будто, дом.

Чужое присутствие в такой близости Цири выносит стоически.
Замирает когда он небрежно перекидывает её волосы (сука, растрепались!) на другое плечо, тянет коня за узду, мягко направляет в нужную сторону. Она мысленно считает до ста, и так несколько раз — успокаивает взбунтовавшееся дыхание. Воля совсем в траве теряется, Эредин ей как будто напоминает — ты не в безопасности, нет, и никогда там не была.

Иногда Цири кажется, что напускное это — всё её лихачество, все дерзкие улыбки, заигрывания со смертью, отбирание у неё титула; она ведь тряслась от страха когда ей угрожал Бонарт, и плакала, когда он бил, и не было в том ничего забавного, боль стекала на пол, проделывала на щеках некрасивые борозды. Эредин за её спиной тоже дышит жаром, куда-то в шею и немного в затылок, и Цири думает, станут ли её здесь тоже бить, если она откажется добровольно сотрудничать, причинят ли физическую боль, какими пытками вынудят лечь в постель с пресловутым королём?
Цири кличут смертью, но почему её тогда так легко надвое переломить — прямо как и всех других; страхом, уродливыми насмешками, угрозами, сгоревшей Цинтрой и сгоревшими надеждами на то, что Геральт заберёт и разыщет. Ведьмак к Цири тогда не пришёл, и ей пришлось справляться самой — теперь Предназначение увлекло в новые земли, усадило в седло к едва знакомому всаднику.
Это не Цири, а отчаяние бросается бравыми словами в зелень глаз Эредина, словно насмешка над тем, что когда-то она ещё умела бояться — на арене гладиаторы её разучили, а последний страх пропал когда отвернулся Геральт, и за ним Йеннифэр, и когда долго после обнимал её император Эмгыр, перемолотую и сотрясающуюся в рыданиях. Даже тогда, в неполные семнадцать, Цири до них добралась, она справилась, она пришла.
Её не дождались.

Она вскидывается в седле, распрямляет спину, приподнимает голову — и мысли утекают прочь, Цири им позволяет; нет смысла скучать по страху, нет смысла грустить по утерянному, тому, что она оставила за спиной, что никогда больше к ней не вернётся. Луна такая красивая, думает Цири, заглядывая в небо — и звёзды, вот же они, наконец рассыпаются ярким кружевным полотном, словно нанизанные на крохотные серебряные гвозди.

От красоты дух захватывает. Эредин правит коня, молчит, и за это пространство Цири тоже ему благодарна — за возможность подумать, уехать ото всех подальше, остаться почти что одной. Пусть и в такой странной компании, пусть она всё ещё не понимает, какой проверкой это обернётся, не придётся ли потом отвечать.
Несправедливо, что небо ни перед кем не держит ответа за свою пленительную красоту. Что кружащие вокруг них бабочки с васильковыми и малиновыми крыльями абсолютно свободны. Что природа расцветает вокруг, удивительно живая, вечная, она была здесь задолго до рождения Цири — и останется здесь и после её смерти; дикий вьюнок будет всё так же захватывать окрестности, лазурная ипомея доберётся до самых верхушек деревьев и соскользнёт с них прочь, упоительно великолепная, пронзительно синяя, будто сама ночь во плоти.

[indent] Так мы вдохнем прощение.

Цири ступает на землю, не глядя — и смотрит туда, куда указывает Эредин, различает знакомые очертания башни, и что-то рвётся внутри; вот он, выход, он сам тебе показал. Она не знает, сможет ли войти туда ещё раз, но может стоило бы попробовать — правда Цири без оружия, но если вскочить на Кэльпи достаточно быстро, вдруг и успеет добежать, вдруг снова распахнутся бесчисленные двери.

Мир вокруг будто мягко цепляет её пальцами, останавливает — не уходи, постой. Цири знает, что это обман, мираж, и всё равно мнётся. Усталость валится ей на плечи — тяжко быть постоянно в бегах, не иметь собственного угла; но какой угол отведут ей здесь, по статусу даже ниже чем полукровке, призванной несколько раз отдаться королю и после воспроизвести наследника? Да и сможет ли она жить там, смотреть в глаза человеческих рабов, о которых пока только мельком слышала, и чувствовать себя хорошо?
Там, думает Цири, следуя за Ястребом — нет. Но может смогла бы здесь, под сенью деревьев, между раскрошенными временем колоннами, и может тут ей было бы хорошо.

От пустоты под ногами захватывает дух — новый виток опасности спиралью ввинчивается под рёбра, Цири улыбается и воздевает на столицу глаза; вынужденно признаёт, что она прекрасна. Похожа на картинку в какой-то книге — у них в Цинтре были такие, лежали в читальном зале под толстым стеклом, и их ни в коем случае нельзя было без перчаток и специальных приборов трогать, даже княжне. Цири разглядывала эти картинки и словно горячее золото по страницам разливалось — вот и тут так же: янтарь и мёд, капли охры и золотой осины на небосводе, но не достать рукой, как ни тянись. Красота всегда недосягаема. Что звёзды — там, на небе, что эльфская столица, тонущая в золотом мареве. Диковинная, поразительная красота — красота, не предполагающая ни воли, ни свободы.

— Она прекрасна, — тихо говорит Цири, возвращая Эредину взгляд. Он смотрит на неё, не на красоты Тир на Лиа, и она тоже с удовольствием вглядывается в уже знакомую зелень. Глаза у него живые. Живее столицы, будь она хоть сотню раз великолепной и незабываемой. — Но здесь красивей.
Цири ведёт рукой вдоль обрыва — где-то там, вдалеке, у подножия города, в пустоту ночи врезается водопад, а за ним другой; шум немного слышен даже сюда. Цири смотрит на Эредина и потом — на звёзды на небе и на траву под ногами, оглядывается на расколотый мрамор, увитый диким плющом. Здесь тоже цветут розы, значит и здесь проливалась эльфская кровь — а ещё много других цветов, и снова этот нестерпимый запах лета: свободный, сладкий, как офирский дурман.
— Ваши архитекторы сотворили чудо, но мне больше по душе ландшафты, что так и не удалось окончательно покорить. Когда красота не уложена в идеальную форму, а вольна сама принимать решения: вот, плющ даже колонны увил, и трава сквозь плиты прорывается, и клевер, и спустя несколько десятков лет здесь будет ещё больше жизни, и она тоже будет хороша.
Цири неловко улыбается.
— Может я и звучу как праздный менестрель, только нет ничего лучше природных красот, и вам повезло — уж их-то здесь в изобилии.

Она думает, что ночь её пьянит. Что вся эта прогулка, весь сегодняшний вечер — словно короткая передышка после всего, что было, и после того, что ещё будет; и никаких перемещений, никаких грубых пьяных крестьян, внутреннего голода и желания свернуть кому-нибудь шею.
Запахи ночных цветов. Рассыпавшиеся звёзды — кто-то оторвал их тогда от её платья и принёс сюда, не замарав, не испачкав. Глаза, глядящие внимательно, слушающие её и что-то важное возвращающие.
Ци-ри, вертит она на языке и улыбается.

Словно она тогда сказала — эй, видишь, я здесь,
я есть.
И он действительно заметил.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/Km56b08.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

12

не зная, что он мне готовит тебя
в качестве повторения голгофы

Эредин скитался по разным мирам, видел всякое, на одну человеческую жизнь такого точно не хватит. Его корабль плыл по Спирали от точки до точки, словно зажигал магическим сиянием случайные звезды, составлял их в свой узор, отмечал новые тайные созвездия. Каждый раз потом, в новом мире, смотрел на новую карту небес и учился находить в них хотя бы далекое сходство. Получалось не часто, конечно, он - не Знающий, не держал в памяти все таинственные переходы, все небесные ориентиры, по которым тот же Карантир находил лазейки и тропы. Но все же что-то да получалось. Со временем узнавал пройденные миры, как давних знакомых встречал он две бледные точки лун, одну большую и красную, или же разводы немыслимых свечений в холодных северных мирах. Эредин многое видел, но каждый раз сравнивал с родиной. Даже тот мир, в который ушел Народ Гор, не мог перекрыть в памяти успокоенных огней Tir na Lia, ее безграничной красоты. Столица переняла и впитала в себя лучшее из того, чем обладал весь эльфский народ, стала его отражением среди гор и воздуха, буйных водопадов и быстрой реки, в которой вечерами чудились едва слышные Вздохи.
      Говорят, конечно (эредину верилось слабо), что их прежний мир был даже краше. Многочисленный, развитый, пропитанный знаниями сотен и тысяч лет, сотворенный магией Aen Undod был похож на воплощенный мираж. Но кто уже вспомнит о том? Свидетелей не осталось, а книги врут. Даже Знающие, и те, по большей части перетаскивают из легенды в легенду удобную правду, приписывают все новые достоинства миру утраченному, чтобы возродить его хотелось еще сильнее. Бреакк Глас их всем не особенно верил. Смотрел с площадки на родную столицу - было достаточно.
Теперь, вот, и Цири смотрит.
И не надо даже уметь читать чьи-то мысли, чтобы понять - ей нравится. Никогда еще человеческая девочка не видела красоту, способную по достоинству соперничать с той, что была в Tir na Lia, а если бы и была, то Эредин уж точно встречал бы такую прежде. Но сейчас улыбается довольно, слушает птичий голос. И на ее замечание хмыкает, обводит глазами площадку, раздумывает над сказанными словами.

- в тебе есть наша кровь, luned. и наш образ мыслей.

        Последние слова с губ слетают и не грубо и не удивленно; так - обезличенно. Ястребу не особенно хочется признавать, чтобы какой-то человеческий заморыш так точно выражал всю идею, что эльфы вкладывали в собственную архитектуру, как бережно старались ценить природу вокруг и как позволяли любым растениям прорастать сквозь свои балюстрады и мостики. Вот только - тоже правда - не давали природе обходиться без самих Aen Elle: корректировали всё аккуратно, меняли направление у плюща, поливали те розы, чье благоухание будет литься по утрам именно в их открытые окна. Эльфы ценили красоту вокруг, но особенно - если эта красота не могла обойтись без них. Со свободой они поступали в точности так же.
Эльф поворачивает голову к девушке, все еще запирает ей ладонью с одной стороны (с другой - только пропасть, но и свобода, ведь так?). Вглядывается в зелень распахнутых глаз и подмечает, что и в них сейчас черным и фиолетовым отпечатывается столица, собирается небо в ее глазах на мелкие звезды, по ним тоже можно было бы проложить дорогу, найти собственные ориентиры. Искрится. Улыбается. Ведет себя совсем не так, как стоило бы в обществе едва знакомого ей эльфа, более того - воина, всадника Дикой Охоты, кого-то, кто мог бы сжать ее шею одной рукой и переломить без особых усилий. Сделать вообще всё, что ему захочется. Даже обвинить, ведь, потом никого не получится: сама пошла, не вырывалась, сидела смирно, все это видели. Эредин щурится и вглядывается в глаза из зеленеющего города и зеленых небес.
          Он мог бы сейчас положить ладонь на ее живот или грудь, вдавить в колонну, пусть этот плющ, как полоз, обовьет ее шею и ноги, раз он ей показался таким заманчивым. Эредин мог бы сделать с ней сейчас все, что пожелает (в любой другой момент, впрочем, тоже) и бояться девочке его стоило бы. Не приближаться, не заговаривать, никуда с ним не ехать. И Королю интересно: это всего лишь глупость или дурное любопытство, граничащее с той же пресловутой глупостью?

- ты тоже мечтаешь о свободе, цири? самостоятельно принимать решения, бежать куда захочется? - Эредин хмыкает и его взгляд прикасается к волосам и лбу, глазам и шраму, цепляется за подбородок. - но знаешь что я обнаружил за свою жизнь? никто не может быть свободен, а если и обретает такое подобие, то что делать с этим не знает. людишки в вашем мире устраивают войны друг с другом, тоже пытаются получить желаемую независимость. но когда мы забираем их сюда, то почти никто не желает возвратиться обратно. девки плачут, скучают по своим женихам и родителям, а спустя время начинают заново улыбаться и вышивать себе узоры на юбках. ты говорила, что хочешь сбежать. а куда? что ты хочешь найти?

    Ястреб качает головой и думает, что даже цель, любая цель, - тоже совсем не свобода, а только осознанное ограничение. Пускай каждый выбор, который делается добровольно, а все-таки все равно остается выбором между чем-то и чем-то. И что сколько бы он не блуждал по мирам, а всё было таким одинаковым. Везде были войны и кровь, везде разумные создания говорили о свободе, но никто из них не представлял что же она означает. Эредин каждого из них считал глупцами и долго смеялся. А рабы, иногда возвращавшиеся обратно на родину, смотрели потом на свои земли и в ужасе молили забрать их обратно в покрытый лесами, горами и водопадами мир народа Ольх. Некоторых из них Dearg Ruadhri забирали обратно.
            Если Цири захочет, то он, может, даст ей поговорить с кем-то из таких "возвращенцев". Посмотрит и поулыбается на то, как они в ужасе будут молить их оставить в своей несвободе.
Он наконец опускает руку от колонны, стряхивает пыль с ладоней и еще раз смотрит на раскинувшийся столичный город, прежде чем повернуться в вполоборота к девочке.

- ну что, luned - пора возвращаться. нехорошо, если завтра ты перед королем предстанешь изрядно помятой после бессонной ночи.

         Эредин приглашающе протягивает руку, будто провожает свою спутницу к застывшему рядом коню, следит за тем, чтобы и она не сорвалась от него никуда. Будет следить и дальше - на ночь выставит караульных, прикажет каждому не сводить глаз с Цири, не допустить того, чтобы она кинулась к своей лошадке под покровом тьмы. Даже сейчас, будто не желая выпустить добычу из когтей, Ястреб запирает ее в кольцо своих рук.
У них ноги соприкасаются и бедра, грудь и спина. Эредин опускает ладонь на живот Цири, подтягивает ее ближе, устраивая на спине своего коня так, чтобы это было удобно ему. А еще склоняется к человеческому уху и произносит медленно, задумчиво, вибрируя каждым слогом на тонких пепельных волосках у виска.

- дам тебе добрый совет, ци-ри. ничего не рассказывай аваллак'ху о нашей поездке. а потом будет спрашивать - не говори тоже.

Знающий в доверие умел втираться прекрасно, уж наверняка и к Ласточке подберет свой ключик, попытается сделать ручной шпионкой. Она уже сегодня на него косилась, словно ждала одобрения для своих действий, а сейчас Эредина это, почему-то, начало раздражать. Если уж придется впускать в свою постель человеческую девчонку, так пусть она будет его целиком.[status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+2

13

просто воздухом обнимаем
он проходит сквозь нас
и нами же
возвращается
к нам же

Цири думает, что так пристально смотреть должно бы быть просто неловко: и отводит взгляд, снова цепляет столицу тёмными зрачками, словно обводит глазами её по контуру, принимает покорную и послушную красоту. Есть в этом пейзаже и правда что-то о покорности — в том, как искусно изгибаются башни, как водопад не затрагивает архитектурных красот, и потому ему позволено просто жить рядом.
Эредин рассказывает ей то ли сказку о воле, то ли сказку о послушании — погляди, дескать, деревья покорились и им позволили цвести, плющ не полностью скрыл от глаз мрамор и его не вырвали с корнем.
Люди, оставшиеся у Цири за спиной, уничтожали всё, до чего дотягивались — эльфы ресурсы предпочитали использовать; и сложно сказать, что хуже, и не подстроен ли их приятный диалог, не приказано ли было немного развеять девицу, настроить на сговорчивый лад?

Цири хочет зарычать и оскалиться. Благо, она не дикая роза, не плющ и не цветок, золота по ней можно сколько угодно расплескать — толку не будет.
Во мне есть ваша кровь, согласно кивает она и вспоминает испуганные глаза Трисс, тексты пророчеств, которые узнавала потом с чужих слов, испуганных ведьмаков, и её саму, тоже испуганную. Цири могла бы рассказать ему, как много раз ей снились эльфы, падающие мёртвыми грузными кулями на траву, кричащие в агонии, умирающие и щедро проливающие свою кровь в человеческую землю: чтобы та заросла потом цветами и заворожила чей-то взгляд. Красота во всём, даже в смерти — и в том, что приходило после неё; жаль, думает Цири, я не умерла до того, как всё это произошло, боли ведь тогда точно не так много было, сдюжить легче, а после ускользнуть за горизонт.
Она не верила в смерть в красоте, и в красоту в смерти — но у эльфов, казалось ей, всё по другому: глядят иначе, мыслят иначе, спутывают с годами мгновения. Ей не место здесь.

когда смотрела в эту сторону —
видела же тебя видела же тебя видела

Речь Эредина опять колкая и острая, опять живая, камушки слов скатываются Цири в ладони — рук не ранят, но всё равно царапают. Если он опустит голову чуть ниже, снова возьмёт её за запястье, то разглядит на пальцах не-эльфскую кровь. Обычную, дешёвую, непохожую ни на рубины в его волосах, ни на турмалины под копытами Чёрного Ветра.
Какой-то другой ветер налетает с вышины, цепляет Цири за краешек плаща, утащил бы в с собой пропасть но она едва ли может и на миллиметр сдвинуться. Эредин ограждает её от шанса падения вниз, от возможности броситься назад, к башне; ничего, думает Цири и запоминает — как добирались сюда, что видели, откуда двигаться, если прямиком из столицы бежишь.

Кровь у него в глазах. Снова красное на зелёном, в темноте это чернильные прожилки в изумрудной зелени — камень с дефектом, ночь, забравшаяся в летний полдень, отобравшая у всех своё.

— Я мечтала о свободе, я говорила тебе. Но оказалось, что она одинока. Хотя одиноким было и всё другое, — Цири приходится останавливать себя через силу — потому что когда он спрашивает, ей хочется говорить. — Так что я не знаю, чего я хочу, а ты, неровен час, снова станешь обзывать меня забавной. Но раз уж одиночество живёт везде, то лучше, всё же, быть свободной. Пойду куда-нибудь. Куда угодно.
Она не смотрит на Эредина — с каждым разом всё сложнее взгляд отводить.
— Люди устраивают войны во всех мирах. Но это их право — выбирать, как они умрут, и что станут есть на завтрак. Свобода это просто возможность выбора, пусть даже он и дурацкий по вашим эльфским меркам, глупый и простой.

Слова про рабство её задевают, словно Эредин забирается не только в летнюю ночь, но ещё и к ней в душу, раздвигает каменные заслоны своей бледной рукой, с интересом разглядывает открывшееся. Он будто говорит всё специально для неё — говорит и говорит, ничего о ней при этом не зная.
Но для эльфов, наверняка, все люди на одно лицо.

— Ты говоришь, что они лишению свободы радуются — а сам бы за таким сомнительным благом пошёл? — поводит плечами она, изучая листья неизвестного ей растения прямо под ногами. — Я тоже жила в неволе, и тоже радовалась, когда выдавался спокойный день, и готова была благодарить, если на меня не подняли руку.
Говорить с ним, почему-то, легко. Цири видит не воспоминания — зелень чужих глаз, и капли алого в этой зелени, и линии чёрного, и ещё хер знает сколько цветов, и это её беспокоит не меньше.
— Всё это.. не становится правильным оттого, что в нём можно выжить. Оттого, что в нём можно улыбаться. Люди заслуживают хотя бы крохотного куска свободы, хотя бы ради того, чтобы самим выбирать, в какой плуг себя впрягать и к кому рабскими узами привязываться. Выжить вообще можно почти где угодно.
(едва заметно Цири морщится)
— Но это не делает такие условия правильными.

а теперь только
какие-то люди

Мысль о возвращении тоже застывает в его зрачках — Цири замечает это раньше, чем он произносит вслух; сил нет даже на то, чтобы согласно кивнуть, потому что ей не хотелось бы никуда возвращаться. Аваллак'х станет расспрашивать, остальные — глазеть и морщиться; и ведь все до единого в курсе, для чего она здесь, знают, кому в подарок глупую девчонку везут.
Аваллак'х ей пообещал — она вернётся домой; Эредин успешно напомнил, что у Цири нет никакого дома. Но рабство, неволя, всё это, даже пахнущее так упоительно — совсем непохоже на дом, и может она и вовсе забыла уже, как он может выглядеть, и как должен ощущаться, и будут ли где-то у неё мир да покой.
Ничего подобного нет у Цири внутри.

Усталость растекается по мышцам словно молоко — она подмечает даже, что на спину Чёрного Ветра взбирается без прежней лёгкости, скорее из чувства необходимости не ударить в грязь лицом. А потом Эредин вольготно устраивает её на седле, в этот раз замыкает в кольце рук, отрезает от окружающего пространства.
Боится, что попытается сбежать? Цири прикрывает глаза и неторопливо размышляет, удалось ли бы ей вырваться — и в таком положении, вероятнее всего, что нет.

Бесполезно было бы даже пытаться.

Сон забирается к ней в волосы, перебирает их пальцами — как когда-то делала бабушка, что всегда приходит только вместе со сном, лёгкая и невесомая, прозрачная, Цири даже очертаний разглядеть не успевает. И сейчас в её волосах только ветер, конечно — ветер напополам с дремотой, — долгий день сказывается на том, как резко измождение обхватывает её плечи и укачивает в незнакомых руках.
От Эредина теперь пахнет ночью, немного клевером, что обнимал подножия рассыпавшихся колонн, крови Цири больше не ощущает — даже когда слегка откидывает голову назад, прислоняясь к его плечу.
Ей всё это, конечно, не нравится — но истощение оказывается сильней; мягко прикрывает веки, скользит по сетке подрагивающих ресниц.

Аваллак'ху не говорить — ага, так она взяла и рассказала; и вообще, не станет она никого слушать, сама потом решение примет, когда выспится. Цири даже не кивает в ответ — морщится и соскальзывает чуть вниз, цепляет его подбородок волосами, устраивается удобнее.

Привыкнуть, думает она, действительно можно ко всему. И к этому лучше не привыкать.

Цири не спит, удерживает себя — но мысли снуют свободно, и в полудрёме она даже толком не замечает, как они добираются. То ли сам сон во плоти, то ли Эредин на этот раз помогают ей соскользнуть вниз; и Цири ещё разок оборачивается потом, добредая до выделенного костра — но зелёных глаз во тьме больше не различает.
Кэльпи мягко тычется шершавыми губами ей в ладонь и Цири вздрагивает.

День умирает.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/Km56b08.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » there’s no escaping the nightmares