Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » and the blood under my tongue


and the blood under my tongue

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

небо над тир на лиа чёрное, дрозд склевал солнце, утащил звёзды, и на всё эльфы накинули морок — красиво — и вызывает дрожь; зубы цири стискивает так сильно что раскрошит все до одного, кажется, и абсолютно беззубой предстанет пред светлы очи их короля. у короля и солнце, и звёзды за пазухой, в карманах и в ладонях спрятаны — дрозды ему одному служат, конечно, несут всё сюда, прячут от её глаз чтобы цири умоляла: покажи небо, покажи солнце, отпусти меня, отпусти, отпусти.
лицо у короля знакомое.

https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/73056.png https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/97556.png https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/90029.png
https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/67577.png https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/69593.png https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/43895.png


eredin & cirilla (PART TWO)


ахтунг: да, опять триггерс-ворнинг.

[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+4

2

свел дорогу мою,
освещенную тысячей ламп

С коня Цири приходится все же спустить Эредину.
Он перехватывает девушку за талию, ставит на ноги, а потом уже - не его забота. Ее окружают магички Лиса, ведут к костру и некоторому подобию лиственного шатра, который эльфки успели соорудить пока Король катался с человечком. Он не следил за ней взглядом, не подходил и ко всем остальным из компании Аваллак'ха. Вместо этого остался со своими Красными Всадниками, вместе с ними замкнулся в тесном кругу, подложив под голову свернутый плащ и вытянув длинные ноги подле яркого пламени. Было хорошо и спокойно под этот треск сухих веток и медленно прогорающих трав. Над головой плыли плавно и неторопливо созвездия, ровным своим сиянием кутала спящий луг луна. И было, по совести-то, совершенно все равно кто и какими свободами где обладал. Эредин подумал, что выбор - это все еще несвобода и что если кто-то бьет, то надо ударить в ответ. А больше не думалось ни о чем. Над головой продолжали рисоваться созвездия, где-то упала далекая звезда и напоролась своими боками на острые верхушки густого леса.
       Ранним утром, когда небо было серым и тусклым, а первые лучи солнца еще не развеяли холодный туман, от Ге'эльса прискакал гонец и попросил Эредина возвратиться в столицу как можно скорее. Король плеснул себе из бурдюка на голову воду, резко выдохнул, стряхивая с волос капли прозрачной воды и пошел к Черному Ветру. Ему всё казалось, что за ним следуют глаза маленькой ласточки, светятся зеленым, сливаются с лугом, но оборачиваться он не стал. Конь под ним тихо фыркнул, потряс головой, стирая остатки сна, и их след растаял в тумане еще до того, как золотистое солнце сонно лизнуло округу.


с твоею, тернистою


Небо окрасилось легкой розовой дымкой, когда Эредин наконец вошел в свои покои.
От рук пахло огненным красным перцем и кардамоном, от одежд - вином. Едва ли не весь день, после возвращения в столицу, Эредин провел со своими советниками: долго хмурился на слова Имлериха, порталом переместившегося во Дворец, молча выслушивал Ге'эльса, собрал вкруг себя Знающих (Аваллак'ха не было - жаль) и еще несколько часов провел вместе с ними. Появление Госпожи Пространства и Времени, увы, без внимания не осталось и, как сообщали из Тир на Вилль, единороги снова вторглись на территорию эльфов. Советники еще долго и занудно вливали ему в уши свои пророчества и предсказания, а Ястреб отмахивался от них, рассматривая карты границ. Настроение, и так изрядно потрепанное участившимися стычками с врагами, стало и вовсе вспыхивать молниями, когда ему в очередной раз напомнили о том, зачем привели из других миров человеческую девчонку. Король слушал их всех, пил вино и смотрел на собственное бордовое отражение в кубке. А ведь Ауберона не стало несколько лет назад, и если бы не это, то спать с Цириллой пришлось бы ему. Сумел бы Муиркетах, в своем-то возрасте, - одним богам ведомо, вот только сейчас Эредину интересно было бы узнать мнение смещенного им мертвеца.
            Но если уж от Знающих отмахнуться было легко, посмотреть на них грозно, прорычать чтобы все удалились, то вот угроза начала новой полноценной войны не нравилась совершенно. И откладывать ее тоже уже не хотелось. Несколько лет почти мирного нейтралитета обернулись проступавшей кровью и Эредин был совсем не из тех, кто хотел сохранить мир уступками. Скорее уж направить всю мощь и силу своего народа, чтобы загасить любые новые попытки единорогов покуситься на чужие владения.
             Война.
     Знакомое слово обожгло язык, развернулось алыми лепестками, стало грезиться звоном стали о сталь, криками ужаса. Ястреб ухмыльнулся и провел пальцами по своему подбородку, словно бы так ему думалось легче. На зубах чудился привкус крови, меч сладко звенел, желая выпрыгнуть из собственных ножен прямо в подставленную ладонь. В войне не было ничего хорошего, но и без нее Эредину как-то не получалось уже обходиться. Он еще оставался с Ге'эльсом некоторое время рядом, бездумно рассматривал блюда на их столе, а потом одна из фрейлин, приставленных к Цири, сообщила, что девушка вполне готова, и Король, тихо фыркнув, приказал отвести ее в свои покои.

       Теперь в его комнатах повсюду примостились аккуратные золотые тазы с лепестками роз и гиацинтов, эльфки расставили свои пахучие благовония и открыли настежь двери, ведущие на балкон, чтобы комнаты залились бледным закатным светом, напитались летними травами и прохладой от легкого ветерка. Может минет немного времени, и если Король пожелает, то и призрачные облака нырнут во Дворец Пробуждения, станут вместо подушек и одеял. А еще скроют от глаз все лишнее, чтобы не пришлось смотреть на то, на что смотреть ему могло и не захотеться вовсе. Но Эредин подумал о том, что встречаться с Ласточкой у него уже дважды получается именно на закате. А еще что их положению это подходило весьма.

Мужчина хмыкнул, притворив за собой двери, на ходу расстегнул пояс с мечом и сделал несколько шагов по просторной гостиной, рассматривая Цириллу. Взгляд пробегался по ее фигуре, от пяточек в легких туфельках до самой макушки, а потом возвращался обратно, словно так, на ощупь, пытаясь угадать легкость тканей одежд. Свой меч он поставил на стойку с оружием и даже не обернулся на нее, прекрасно помня где что находится, все еще не отрывая глаз от девчонки. После всех этих процедур и причесываний, с которыми, наверняка, изрядно пришлось повозиться служанкам, Цири едва ли была похожа сама на себя. Тоненькая, без обтертых штанов и с мелкими цветами в волосах, превращена скорее в подобие разукрашенной куклы. Удивительно, но вчерашняя ее версия нравилась Эредину даже поболее.

- ну и ну. они даже вплели цветы тебе в волосы. и как это ты им позволила?

Эредин подходит ближе и улыбается криво, протягивает руку и ведет пальцами по волосам, цветочки он вытаскивает из локонов с легкостью, потом бросает их на пол. Шрам они от него, видимо, тоже пытались скрыть. Успеха не достигли, но показалось, что Ласточку разозлили порядком.

- и как тебе твое собственное отражение? - Эльф перехватывает за плечи, разворачивает свою гостью и подводит ближе к зеркалу, чтобы та и сама посмотрела. Она вся укутана в бледное, светлое, нежное, по эльфской изящной моде, будто бы юная невеста на выданье. Эредин позади нее возвышается черным куском монолита, держит за плечи и едва поглаживает большими пальцами, изучает тоже. - знаешь, ци-ри, а я легко могу представить как ты пыталась вырваться из рук фрейлин и исцарапать каждую. надо будет потом расспросить - не досталось ли им.

Эредин отходит и отпускает девушку с тихим смехом, качает головой и располагается на резной софе в окружении мягких подушек. Он все еще с интересом следит за человечком, отмечает ее дикие повадки, совсем как у кошки, но уж точно не как у княжны. В ней, неприрученной беглянке, было что-то и впрямь любопытное, отчего общество Ласточки сейчас совсем не казалось неуместным и нежеланным. Ястреб отмечал каждый ее шаг по своим покоям, облокотившись о свой сжатый кулак, напоказ вольготно откинувшись и никуда не торопясь.
          Может он не так уж и против.
          Может и стоит признать, что он не зря вчера с ней все-таки познакомился.


[icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/41756.png[/icon][status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+2

3

сценарий, которого не было.
нечаянный эпизод.

Сон у Цири выдирают из-под век резко, без тени жалости — там была нега, тепло, снова пахло свободой, а потом знакомое слово вдруг обратилось во рту змеёй, откусило язык. Она не кричала во сне, только вздрогнула, просыпаясь — от расспросов отмахивалась, жадно припадала губами к предложенной воде.
Потом всё утро шарахалась и от густой травы, и от протянутой руки девушки, помогающей ей, вялой и осоловевшей, взобраться на лошадь — сон не принёс желанного отдыха, а только спутал ещё больше грузные мысли, обернул их в несколько сотен змеиных колец.

Цири искала Эредина глазами — просто так. Увидеть ещё кого-то знакомого, успокоиться; но его не было, конечно, и поздороваться он не явился — видимо, во дворец ускакал, или ещё куда, по важным эльфским делам. Аваллак'х косился на Цири без тени иронии, аквамариновые глаза следили за каждым неловким движением — в это утро она особенно часто спотыкалась, неуклюже вздрагивала, мялась и запиналась.
Горло пересыхало. Лошади уже давно двинулись, и Цири не хотелось глядеть на приближающийся эльфийский град — уже вчера насмотрелась в достатке.

Но красоты всё равно завораживали.

Она снова и снова перебирала в голове впечатления, как в ожерелье бусины — золото на белом мраморе, резные цветы, мозаика и прекрасные гобелены, тончайшая вышивка, великолепная ювелирная работа. Кто-то украсил свой дом цветами: на светлых стенах ей навстречу изгибались алые розы, и с их шипов, кажется, действительно капала добротно прорисованная кровь. Эльфская? Старшая? Аваллак'х что-то говорил — Цири кивала, кивала, кивала, несколько раз отвечала даже, но всё равно не возвращала ему взгляд. Паника скручивала внутренности узлом — острая, внезапная, навалившаяся вместе с укусившей змеёй; невиданных сил ей стоило удержаться на месте и не рвануть куда-нибудь, просто наугад: потому что потом всё равно обратно доставят, и тогда уж сразу в лабораторию.
Она пыталась даже сказать Аваллак'ху — мол, может лучше туда? Но он только приподнял брови, искривил тонкие губы и покачал головой.

как маленькие бутылочки,
дающие силы еще на пару шагов

Все улицы были словно каким-то звоном пронизаны — со вчерашней высоты Цири видела одно только золото, а здесь и сейчас ей казалось, что больше во всём этом серебра, льда; нестерпимо пахло белыми лилиями. Слишком сладко — не так приятно, как вчера. Где-то на половине дороги она выдохнула, расправила плечи, прекратила трясти головой.

Чувство вины смеялось, и Цири не понимала, откуда оно взялось. Перед кем она может быть виноватой? Не перед эльфами уж точно. Тогда в чём дело?
Горло внутри будто что-то сдавливало, чьи-то слова, осевшие в её воспоминаниях, медленно скатывались в пищевод — по одному; вчера ранили ладони, сегодня изорвали внутренние органы, исполосовали что-то важное у неё внутри. Цири долго сидела в горячей воде, пока не отстала от кожи последняя грязь — и думала, как жаль, что служанки не смогут её изнутри очистить.
А очищать пришлось бы долго. Кровь и память кусалась, вгрызалась в нежные пальцы, так что Цири старалась быть смирной и не оказывать сопротивления. Она вынесла всё стоически — жесткие мочалки, маникюр, завитые и уложенные волосы, рассыпавшиеся таким же бледным, как и она сама, каскадом по спине; цветы в этих волосах — как яркие капли, призванные добавить красок. Все до единого алые — кровь, кровь, теперь не только в зелёных глазах, но и в её причёсанных лохмах.
Брыховы извращенцы.

Только натягивая платье она поняла, что её даже не покормили — оттого в теле эта странная лёгкость, и мир вокруг как-то иначе расцвечен; словно смотришь на всё сквозь тонкую полосу ткани, прижатую прямо к глазам.
Цири долго глядела на себя в зеркало — волосы, перекинутые на одну сторону, призваны были скрыть от королевских глаз шрам, какая-то блестящая пудра украшала тело прозрачной россыпью — особенно те его части, где были иные шрамы; дуры, словно выделили их ещё сильней вместо того, чтобы просто оставить без внимания.
Но без внимания не оставили ни единую часть её тела. Ни лишних волос, ни покрытых ещё не отошедшей корочкой старых рубцов. Цири помнила одну рану, где-то с месяц назад ей порез на память оставили — и она тогда стягивала края между собой одними пальцами, и смеялась, почему-то, надеялась, что совсем не заживёт.
Зажило. Конечно, зажило. А сейчас ещё и укрыто эльфскими мазями, их-то милостивыми стараниями.

Кукла. Наряженная, выглаженная и преподнесённая королю даже не в дар — так, в недолгое и малоприятное пользование.
Слова Эредина она удерживала в голове. Королю это тоже не по душе. Может он не станет её бить. Может не причинит боли. Может даже какое-то время выждет.

Юбки скользили по голым ногам при ходьбе и Цири вообще не помнила, когда надевала платье в последний раз — бёдра мёрзли, и она даже чуть не рухнула наземь, запутавшись в сложных плетениях. Спасло то, что эльфские ткани были не только красивы — но ещё и дивно легки.

Солнце, поймала она его взглядом, снова красное. И вчера, на закате, было куда теплей.

а там уж как-нибудь дотянем
до самой интересной страницы

Одиночество, почему-то, не стало облегчением.
Комната была демонстративно эльфская — мебель резная, всё светлое, в чанах с водой плавали какие-то цветы, окна распахнуты настежь. Цири не сдержалась — кинулась к окну.
Один шаг, когда-то, многого стоил её бабушке — но ей достало духа поставить ногу прямо в пустоту. Цири не достаёт. Она тянет пальцы и почти слышит предупреждающее хмыканье Аваллак'ха; Старшая Кровь умеет прорывать любой магический полог, вот только Цири вообще нихрена полезного не умеет.

Потому отходит обратно, застывает посреди комнаты мраморной статуей — такой же белой, в остальном сходство заканчивается; почти с облегчением Цири ощущает, как отступает забвение и наползает гнев. И он — привычный, знакомый, что-то разжигает внутри; а потом раскрывается дверь, кто-то входит — и Цири оборачивается.

— Ты? — изумляется она, в первые секунды даже не сдерживая улыбки. — Что ты здесь делаешь? Тебе можно тут быть?
Мысли спутываются: вдруг он пришёл ей помочь? Шансы ничтожны, конечно, но она кидается к нему, раскрывая рот: а потом замирает, едва не поскальзываясь в узких неудобных туфлях.
— Что..

Всё кажется странным; словно она опять во сне, и подле неё снова вьётся змея — та самая, что откусила язык, а потом уползла куда-то в траву, зубоскалить и насмехаться. Цири подходит за ним к зеркалу, всё ещё неспособная самостоятельно двигаться от изумления — самая простая, банальная, глупая мысль просто не помещается у неё в голове; ну конечно он не пришёл её спасти, просто он сам и есть — король, и розыгрыш получился злым, жестоким, потрясающе эльфским.

Цири кажется, ей в спину будто вонзили стальной прут — так сводит лопатки под чужими прикосновениями, и так расправляются её плечи, а магия внутри начинает клокотать, требуя выхода.
Но выхода, зло отвечает ей Цири, ни у одной из нас нет.

— Ты не похож на короля! Ты мог бы сразу сказать мне правду! Это ведь не ты, да? — дура тупая. — Скажи, что просто посмеяться пришёл!
Она сжимает руками плечи и мнёт красивую ткань. Цветы из её локонов валяются на полу — красные, кровь теперь и здесь, на холодном камне да резных половицах. Лучше не ходить босиком, запачкаешься.
— К чему было это представление? Аккурат! — вздрагивает она, подходя к окну и отворачиваясь. Не только магия рвётся наружу — ещё рвётся злость, и Цири хочет разбить что-нибудь; может эту вот хрустальную вазу, или выбросить на голову эльфкам золотой канделябр, или плеснуть из какого-нибудь чана водой прямиком в наглую рожу.

— Это ты им позволил, — рыкает она, оборачиваясь обратно. Эредин располагается на подушках вальяжно, не оставляет ни единого шанса на то, что она всё просто неправильно поняла. — Я не тронула ни одну фрейлину, но если хочешь, могу расцарапать тебя!

>> Цири даже не кивает в ответ — морщится и соскальзывает чуть вниз, цепляет его подбородок волосами, устраивается удобнее. <<
>> — Я мечтала о свободе, я говорила тебе. <<
>> Кровь у него в глазах. Снова красное на зелёном, в темноте это чернильные прожилки в изумрудной зелени — камень с дефектом. <<
>> — А вдруг прикажу ему скакать без оглядки?
(смех) <<
>> А вот последний, пытавшийся изнасиловать меня, захлебнулся собственной кровью.
(не шутит)
— Вашему королю стоит об этом знать. <<
>> Цири сидит подле Эредина, совсем рядом — закат на тонкой линии травы между ними собственные узоры раскрашивает, и у всех красный оттенок. <<
>> Я здесь. <<

Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука. Сука.

— Не подходи ко мне, понял? — рычит Цири и ловит себя на желании на всякий случай вооружиться подсвечником. Сердце бьётся в груди так быстро, что, кажется, сейчас разорвёт грудную клетку, сломает рёбра и вывалится наружу, испачкает пол.
Красные цветы, красное сердце — отличный был бы сюжет, в самый раз для эльфийского романа.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

4


в Вашем Аду устлан пол
лепестками


У девчонки в глазах разливается жидкое зеленое пламя, разгорается ярко, гнет брови в дугу и наполняет тенями глазницы - чтобы едкий огонь засиял еще ярче. Из растерянности она переходит в гнев, а в гневе начинает злобно ругаться и сжимать свои пальцы в хрупкие кулачки - смешно. Эредин выгибает бровь, наблюдая за тем, как беснуется девушка, позволяет той и бесполезно метаться по комнате, и повышать свой тоненький голосок. Даже задумывается ненадолго: когда бы кто-то вообще на Ястреба повысил свой голос? Вспомнить такого у него не выходит, разве что в детстве, - припоминает он - отец мог позволить себе пару резких сухих фраз, но уж точно не повышенные интонации, не гнев, разливающийся по мраморному полу кипятком и дымом. Тем более никто не имел права повысить свой голос на Короля. Срезал язык бы сразу, чтобы в следующий раз даже возможности не было повторить такую ошибку.
              Неуважение, непочтение, неповиновение.
              Среди Красных Всадников царил идеальный порядок и подчинение, такое было же и при дворе. Разве что наедине, самые близкие советники, могли спорить с Королем, пытаться его переубедить, но даже Ге'эльсу Эредин грубость совсем не простил бы. А сейчас слушает поток слов, соскальзывающих из чужого рта. Слушает и не перебивает.  У девчонки из волос все сыпятся лепестки алых цветов, падают за ней, словно шлейфом, а из губ - одни лягушки и змеи. Может стоило бы поинтересоваться у Лиса - не проклял ли кто, случаем, Старшую Кровь? Раз она всегда так резко словами кусается, раз мало думает что говорит и уж точно не сдерживается даже в малости.
Ястреб следит глазами и тоже хмурится. Успокоенное настроение его улетучивается и воздух становится тяжелее. Вчера смотрел на нее и думал, что никто бы не услышал криков Ласточки, задумай он сделать с ней на несчастной площадке что пожелает, а тут теперь, даже если весь замок услышит крики, то никто и своим острым ухом не поведет. Эредин распять ее может и заковать - никому нет никакого дела что там станется с жалким человечком.

- много ли ты видела эльфских королей, девочка?

В голосе насмешка переплетается с вызовом. Эредин поднимает голову выше и смотрит на то, как румянец распаляет белые щеки, как волосы треплет легкий ветерок. И вот так он ее уже узнает лучше, стирается маска с лица, опадает, что розовые лепестки. А бледные одежды Цири наполняются кармином и багрянцем от заката. Если уж и была девчонка благородных кровей, то верно венчала ее с короной только густая кровь, пролитая из-за гнева и человеческой жестокости и золота в той короне не было ни на чуть. Ястреб садится прямее, меняет свое положение так, будто в любой момент может прыгнуть вперед, преодолеть разделяющее их расстояние и прижать девчонку к стене, выплеснуть ей на голову холодную воду, заставить успокоиться, наконец, и смыть оставшиеся следы эльфских красок с лица. 

- а ты попробуй, ци-ри.

Имя тянется с губ насмешливо, перекатывается на языке, наполняется густым тихим рычанием (предостережением). И если у птички глаза от цвета зеленого пламени, то у Эредина заливается всё до краев ядовитой водой. Выплеснется она, зашипит, столкнется с чужим пламенем - может разъест под ногами пол и от мраморных плит останутся только черные выеденные дыры. Вот оно будет - истинное явление человеческого вмешательства. Потом никакая служанка не сможет подобного оттереть.

- что еще мне прикажешь? не подходить, не говорить, может еще отправить тебя домой? - Он поднимается медленно. Не подходит пока, но движется полукругом, огибает свою добычу, заманивает ее в сторону и от окна, и от дверей. - а прошлой ночью ты и не против совсем была, чтобы я подошел поближе. и что же теперь изменилось? - Эльф поводит плечами, будто бы их разминает. Еще шаг - и может кинуться вперед, заставить птичку забиться в угол. Прошлой ночью она сама тянулась навстречу, сама льнула к его груди, цеплялась своими локонами за одежду и на прикосновения отзывалась едва слышным сбитым дыханием. Эредин знает прекрасно когда он кому-то становится интересен, да и в Цири нисколько не обманулся - он был ей интересен. Иначе она бы совсем за ним не пошла, не приближалась бы даже к Черному Ветру. Если кто обманывать сейчас кого-то решил, так уж точно не Эредин, а сама только Цири - себя же.

- а теперь угомонись и перестань кричать, цири. - Еще на полшага ближе. Еще на полшага в ловушку. - я обманул тебя, но ни в чем тебе не солгал. ты не знала что я - король, вот и вся разница.

Наверное, она бы успела оттолкнуть его руки. Юркнуть в сторону, постараться отступить куда-то подальше, но из угла выхода особенного-то и не было. Массивное кресло загородило путь с одной стороны, тяжелый бархат откинутых штор - срезал путь по другой. Загнанные дикие животные опасны сильнее всего, будут драться за жизнь до последнего, царапать и впиваться зубами, поэтому Эредин перехватывает предплечья, прижимает к тонкому тельцу и резко встряхивает.
           Цири, может, надо было бы дать время остыть и перебеситься. Может порвала бы пару подушек, разодрала ногтями обивку, вымещая свое настроение, а потом бы сама пришла для разговора. Но времени столько тратить на чужой гнев Эредину попросту совершенно не хочется. Его малое послабление - не причинять боли, не сдавливать кожу до синяков и не заставлять голову на тоненькой шейке болтаться до ярких звездочек перед глазами. Ястреб лишает движения, как лишают хищники, сжав клыки на горле обездвиженной жертвы: не пускают кровь, обращаются почти бережно, лишь понять дают, что сейчас трепыхаться не стоит. Никогда не стоит. Не с ним.
Он наклоняется, опускает голову так, чтобы смотреть ровно на девушку, заговаривает с ней не сразу, а лишь когда различает за мутной одержимостью и пеленой гнева хоть какой-то блеск разума.

- ты - строптивая, ци-ри. мне это даже нравится. но злить меня тебе лучше не стоит. успокойся - и я опущу руки.

Он не ослабляет рук, а только их едва разводит, чтобы дать чуть больше свободы. У Цири на щеках алеет легкий румянец, среди открытых и легких тканей видно, как вздымается грудь. Ничего не прикрыли фрейлины - попытались подчеркнуть все достоинства, что только смогли отыскать. Но Эредин разглядел всё еще вчера. А сегодня предпочел бы приятное продолжение вечера, а не человеческие припадки. Бреакк Глас задумчиво осматривает девушку, снова выпрямляется, тихо вздыхает, тоже успокаиваясь (или успокаиваясь один).

- вообще-то я хотел, чтобы ты поужинала со мной. мои советники изрядно испортили мне аппетит сегодня.

Нет. Не багряная. А лишь перепуганное дитя, всюду ждущая обмана и злой клеветы. Опасается, что все предадут (а может все предали уже?), да так предадут, что от боли не спрячется даже в самых далеких мирах. Перепуганная маленькая одинокая птичка, разучившаяся замечать разницу между подлым обманом и маленькой ложью. Кстати, вскоре открытой, подарившей возможность им-то и познакомиться почти без излишних предрассудков. Не будь ее, то сегодня Эредин с отвращением смотрел бы на человечка, закрыл ее лицо, может и вовсе повернул спиной к себе, чтобы только не напоминать себе же о том, с кем приходится проводить время в постели. Ей бы благодарной быть за чужую уступку, а не пытаться скалить белые зубки. Ястреб каждый из них сможет легко обломить, да и язык вырвать тоже. И то и другое Старшей Крови не обязательно. При любом раскладе не обязательно.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/41756.png[/icon][status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+1

5

(and everywhere you didn't think i could be i am)[indent]

— Парочку! — отвечает Цири (и врёт, конечно, потому что этот эльфский король у неё первый).

Однажды магия наружу из Цири выберется, и мир тогда дотла сгорит — только угли да пепел останутся, будет в этом мире Цири одна, горько реветь и просеивать чужие останки между пальцами. Налипнет кровь, плоть, станет горько и горячо. Как сейчас.
Эредин над ней насмехается, и Цири злится, конечно, но ей не привыкать. Те, кто насмехались прежде, валяются сейчас в земле, кормят червей.
Эта мысль, почему-то, не успокаивает.

Магия у Цири либо чёрная, либо красная всегда — глазами не видно, смотрит она чем-то другим; как осыпется под её взглядом его комната, поползут трещины по ажурной резной мебели, разорвутся подушки и покрывала, слетят двери с петель. Пол под ногами слегка дрожит, что-то на Зов откликается — но хрупкое, недостаточное, чтобы точно как в голове, на части разорвать.
Цири думает, как украсит кровь Эредина стены и её саму, расплещется брусничными ягодами по белому одеянию — и становится сладко и хорошо.

— Ты не можешь отправить меня домой, я сама туда вернусь! — всё ещё злится Цири, глядя в смеющееся лицо. — Пресловутый ген сыграет мне добрую службу и поглядим тогда, у кого конь быстрей.
(злость закипает у неё в горле, стягивает внутренности узлом — она совершает ошибку когда зажимает себя в угол)
— Прошлой ночью ты морочил мне голову разговорами! А я уши развесила!

Мурашки гуляют по телу каскадами — раз, другой, по голым рукам и пояснице, прикрытой ворохом дурацкого шёлка; костяшки на руках ноют, запоминают брошенный ей вчера поцелуй, вроде как подачку нищему, которую Цири лихо перехватила. Оно-то и ясно — одиночество поселилось внутри, кусачее да голодное, и Эредин решил потрепать его по голове, накормить.
Так животных и приручают — сажают на цепь, морят голодом, иногда милостивый хозяин приносит еду, и вот ты уже ждёшь каждой следующей встречи, ищешь зелень глаз в незнакомой, безликой толпе. Эредин выдохнул в неё жизнь и Цири её вдохнула — теперь оказалось, что делал он это не просто так.
Но голод не захотел ничего из отобранного отдавать обратно, сжевал, не выпускал всю ночь из пасти. Цири вдруг живо вспоминает полусонную негу, и щёки заливает алым — она поджимает губы и отворачивается.

adore adore adore adore me
bow down before

Тени всегда наползают на неё не вовремя. Пророчества в Каэр Морхене изрекаются бесконтрольно, огненный дождь рассеивает в пустыне последние остатки прохлады — пока Цири медленно умирает от голода и жажды. Яйца насекомых сейчас живо вспоминаются на вкус, пока Эредин подбирается к ней Цири прокручивает картинки перед глазами — вот она упала, вот снова, и вот уже не поднялась. Тогда пришёл огонь, но не спас — выжег всё внутри без остатка.
Может это случилось там? Нежность, тоска, боль сменились сухим пепелищем, где поселились голодные змеи?
Одна сейчас стоит рядом с ней. С самой пустыни добралась — коронованная, смертоносная, рубины в зелёных глазах и волосах, рассыпавшихся на плечи.

Даже имя её Эредин искажает — смеётся, шепчет, шипит, делит на два слога; мягкое Ци остаётся на одном, гортанное ри ранит его дёсны. Цири нестерпимо хочется сорвать ухмылку с бледных губ и пришпилить её куда-нибудь на стену — чтобы разошлись линии кровоподтёков, и комната стала больше ему подходить. Так будет честней.

— Нечего мне приказывать! — вскидывает она голову, осознавая, что мысли про змей её почему-то успокаивают. Пол под ногами больше не дрожит, но мир вокруг замирает, словно украдкой, словно кто-то прислонился ухом к дверям в его покои и подслушивает нелепый разговор. Эльф поучает глупую девчонку — мир не услышит ничего нового; пока, обещает ему Цири и снова смотрит на Эредина. И зелень её затягивает. Цири кажется, что она захлёбывается ядовитой водой — дышать не получается.
— Я не кричала вовсе. Я говорила так! — продолжить она не успевает.
(змея не кусает Цири — просто сжимает кольцом и она замирает вслед за миром)
(любое движение сейчас кажется лишним, дурным, мурашки опять катятся по спине)

Сука.

(down on your knees and adore me)[indent]

— Я такая какая есть по своему усмотрению, — Цири не змея, но тоже умеет шипеть. — Вас тут всех послушать: никого злить не стоит, ужасненько опасные, ходите с умными лицами, да только нужный ген про-е-ба-ли! Не нравится, что я раскрываю рот, а не покорно дожидаюсь твоего прихода на коленках в спальне — вели отдать в лабораторию и делай что хочешь.

Злость кусает Эредина, а Цири дрожит. Боится, что тепло больше не будет, что он и правда выбросит её в темницы (сбежит! сбежит!), что больше не станет с ней разговаривать — этого, стыдно признаться, тоже.
Руки у него едва тёплые. Озноб укутывает саваном — Цири смотрит ему в глаза и думает, что если она Смерть, то и он — тоже, Смерть из другого мира, Смерть, лучше исполняющая свои обязанности.
Склониться было бы непросто, но может, она бы смогла. Вышивала бы потом подол цветами, как те человеческие женщины из его рассказов, роптала от восхищения, ловила крохи свободы, заботы, тепла, гнала прочь одиночество. Родила бы ребёнка, ушла (или осталась здесь), и никогда больше ни лишних мыслей, ни странствий, никаких тупых надежд, рухнувших в землю летней ночью.

Зелень глаз её пожирает и Цири почти улыбается — было бы здорово но не будет; потому что дурацкое свойство сопротивляться всегда, до последнего слова, вздоха, до невозможности идти или двигаться, сопротивляться просто по инерции, потому что все о б м а н ы в а ю т, и лучше погрызть их первой, не дать погрызть себя.
Эредин не причиняет ей боли, но Цири знает — вот сейчас она прогнётся, и потом он уже никогда не будет глядеть на неё так. Потому что если прогнётся, то уже и не Старшая Кровь как будто, и не внучка Калантэ, и не Ци-ри — что самое главное.
Сопротивляться в сотню, в миллион раз лучше, родней.
Даже если в лаборатории.

— Я спокойна.
Ей кажется, что она выделяет каждую букву — руки размыкаются, дают сделать вдох; Цири чувствует, как встрёпываются волосы, и снова хорошо виден шрам, но хер с ним, пусть будет.
— И я тоже голодна, — признаёт она.

В локонах, глазах, даже на полу — рубины; те, что он выплел из её волос, обёрнутые тканью, шёлком, нежным цветочным ароматом. И он тёрпкий, плывёт по комнате, мешает (снова!) дышать. Цири врёт себе, что готова, если сейчас он погонит её прочь — но не готова, конечно, вообще ни к чему из этого нельзя быть готовой полностью,
ощущение рук на предплечье смазывается — он всё время прикасается именно к рукам, думает Цири, и все они уже словно в крохотных укусах (змея впрыснула яд, родинки на коже склевал ястреб).[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

6

что здесь такого, правда, кроме отсутствия главного,
разве нужны тебе эти стены и клятвы на крови.

У девчонки злость как арбалетные болты: тяжелые, крепкие, дробят и прорывают, оставляют за собой след из крошева мелких раздробленных костей, вырванных кусков плоти. Арбалетный болт не застревает в теле - прорывает насквозь, вязнет в земле, потом лежит там, удовлетворенный, весь в кровавых разводах, выполнивший свою задачу. Так по-людски, так по-человечески.
Но Эредин не боится оружия - никакого уже не боится - каждое испытал на себе. Под кожей скрылось не мало шрамов, будет тоже еще не мало, он и не против: над каждым готов посмеяться, припомнить каждый и рассказать как с каждым из них справлялся. Шрамы, ведь, тоже умеют по-своему закалять, служат прекраснейшим напоминанием и о победах, и обо всех поражениях. От злых и колючих, самых первых, помнит как на глаза просились непрошеные детские слезы - не от боли, конечно, скорее от гневной досады и терпкого раздражения (на губах оставались солью и медью). Помнит и те, что были позднее - вызывали холодный смех; Эредин ковырял их пальцами, смотрел как льется густая кровь и сам же ее оставлял на своих губах, запоминал покрепче. У Цири, небось, тоже таких полно, некоторые приметны легко, другие - скрыты за тканью, но расспросить о них было бы интересно. А еще интересно было бы посмотреть с какими лицами их спрятать пытались нежные эльфки, как морщились они, покрывая каждый густой и ароматной пленочкой. Женщины Aen Elle кожу свою берегли, придумали множество снадобий, чтобы скрыть любые дефекты, а вот смертной dh’oine пришлось обойтись без них. Эредину плевать: королевский статус щепетильности совсем не прибавил. Он бы и сам провел по каждому из зарубцованных шрамов на женской коже своими пальцами, вдавил мягкую плоть, оставил бы белые отпечатки следами поверх. Он бы ее расспросил и послушал бы тоже. Шрамы - что та же история, но ведет свой рассказ только о битвах. Такие Ястребу и были по вкусу.

         Жаль время еще не пришло.
Он опускает руки и смотрит с прищуром, словно оценивает и правда ли достаточно успокоилась, не придется ли снова вцепиться в девушку мертвой хваткой. Второй раз повторяться, увы, Эредин не любит, предпочтет сжать за шею, надавить на нужные артерии, сбить сознание Цири и оставить валяться в ближайшем кресле, авось во сне надумает чего, осознает глупое поведение. В последнем, правда, Ястреб сомневается еще и поболее - нет, не из тех она, кто будет раздумывать долго и принимать чужую силу, не находя на то ответной своей. На удар ответит ударом, а если же не ответит, может не так уж он и прав был на ее счет, не так-то девчонка и интересна.

- ты хоть иногда думаешь, прежде чем что-то сказать?

        Эредин выгибает бровь, насмешливая ирония цепляется за уголок рта, вздергивает его кверху. Что его удивляет, так это что прежде никто так и не сшил ее губы или не вырезал шустрый язык. Слова, конечно, ран на теле не оставляют, да и душу эльфа не трогают, но прорезают воздух насквозь со свистом пресловутых арбалетных болтов. Когда-то предводителю Дикой Охоты покорились иные миры, власть на родине и Черный Ветер, прежде бивший копытами каждого, - с девчонкой Король тоже справится. Если хватит терпения. Цири лучше бы помолиться чтобы хватило.
Эльф смотрит на нее не мигая: подмечает все же легкую тень испуга на дне ядовитых горящих глаз. Не его боится: себя же, возможно? Неужели и правда понимает, что лишнее говорит?
Он взмахивает рукой, отметает пустые слова девчонки, указывает на комнату.

- здесь подожди. на пустой желудок ты ругаешься мерзко, посмотрим как будешь ругаться на полный.

           Меч Бреакк Глас собой не берет, оставляет всё на той же стойке. Но с собой в сапоге у него кинжал, крепкий стилет на ремне. Эредин даже как-то невольно за собой подмечает, что не помнит когда бы оставался совсем без оружия. Может тоже, - думает он, стал бы злиться еще сильнее, если бы рядом не было излюбленной стали. Можно быть без одежды и крепкой брони, но если нет острия, которое можно вонзить в мягкую плоть, то будто и руки тоже нет.
Эльф проходит по своим комнатам до спальни, на ходу сбрасывает рубашку, переодевается в черный, расшитый алыми нитями, кафтан, подхватывает золотые наручи с трофейных рогов, едва ли предназначенных для того, что бы на них хранить царские атрибуты.

- подойди ко мне, - Эредин протягивает девчонке один из искусно слаженных золотых браслетов, второй сам застегивает на левой руке. Хитрые застежки с рубинами под пальцами проворачиваются и завинчивают оковы почти до локтя. Ястреб разворачивает ладонью вверх правую руку, - как крепятся увидела? теперь помоги.

Он мог бы и сам, но не хочет. Наблюдать за Цири, сбивать ее своими действиями и словами ему нравится, а еще смотреть, как реагирует человечек в ответ. У Ласточки пальцы тонкие, а лицо хмурое, во взгляде злость то таится в тенях за ресницами, то вспыхивает вновь, будто бродит даже отсветами зеленоватыми по золоту наручей. Эредин присаживается на подлокотник дивана, чтобы было обоим удобнее, следит за опущенной головой; краем еще - за быстрыми движениями и застежками. Если вовремя кого-то переключить на иное занятие, то и пыл легче сбить, отвести от ненужной темы. С лица Цири переводит взгляд на свои руки, поправляет ворот кафтана, оценивает ее работу.

- ну что, так я больше тебе похож на короля?

Ответ ему интересен едва. Эредин на Короля становился похож только в полном боевом облачении, со шлемом-короной на голове и с окровавленным мечом в руках; вот тогда-то царственный статус и правда становился заметен: над мертвецами, призраками и ледяными гончими - предвестниками самых страшных из бед для людского народа. Может потому и жены себе не выбирал, и детей не хотел; у него главной избранницей Смерть всегда оставалась, а от нее, как от поля, усеянного солью и пеплом, прорасти может только новая смерть (пустота еще), но уж никак не робкая юная жизнь. Ястреб смотрел на золотые наручи и на руки, а видел в эльфских изящных узорах ледяные равнины, разводы крови. Права была Ласточка - ген-то они проебали, может даже и поделом.
           Он смаргивает собственное наваждение, поднимает глаза на девушку и вот так - они на одном уровне. Проще говорить от этого станет вряд ли. Но из вредного желания поддеть (только ли?) убирает прядь волос птички от шрама, заправляет за округлое человеческое ушко. Расспросить про этот шрам хочется сильнее всего, как и узнать была ли месть достаточно жестокой за содеянное. Но длинная рваная полоса отвращения не вызывает - ничего не вызывает; Эредин куда хуже видел за свою жизнь: и у людей, и у эльфов.
Медленно поднимается с подлокотника, перехватывает руку Цири, кладет на свое предплечье и выводит из комнат в просторную галерею. У стен расположились мраморные скульптуры с золотыми вставками, россыпью драгоценных камней в глазах и на украшениях; мастера украсили длинный проход сусальным золотом и диковинными фресками, увековечили на стенах исход эльфского народа, его разделение, самые знаковые и величественные события. Лица у эльфов везде вышли тоже благородными да величественными, полными собственного достоинства, ни у кого не горели глаза от жадности и желания властвовать.
Фальшь в этом различить было не трудно.
Эредин проводит свою гостью до открытого балкона, под навесами из легких тканей и узорчатых колонн; не смотрит на стражу, не смотрит на слуг, склоняющих в почтении головы. Перед Цири, по правую руку от себя, он сам отодвигает креслице, с показной учтивостью и привычной кривой улыбкой.

- и когда же ты ела в последний раз?

Он подмечает голодный взгляд, кивает одному из эльфов чтобы несли свои блюда, сам располагается во главе стола. И вино на столе красное, и алое, пополам с золотом, заливает пространство, отпечатывается на тканях и белом полу. А мечи отложили в сторону, но все равно крови по-прежнему много.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/41756.png[/icon][status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+1

7

столь знакомый вид раскалывается на две половины, каждая из
которых исчезает из поля зрения, по меньшей мере — как горький выдох


ты хоть иногда думаешь, прежде чем что-то сказать? спрашивает Эредин и Цири едва не зажмуривается (сдерживает себя); нет, разумеется нет, совершеннейше и абсолютнейше нет.
Ни перед тем как что-то сказать, ни перед тем как бить (особенно перед тем, как бить) — глаза её нащупывают у него на шее ту самую ямку, но в руках ни острой иглы, ни кинжала. Даже браслет для вызова Кэльпи бдительные эльфки отобрали, раздели донага, укутали в шёлк и потом пнули прямо сюда. Не было времени.
В шёлке она спотыкалась, путалась в разрезах на платье и собственных ногах.

Ударила бы, если бы был клинок?
Ударила бы.

Мир вокруг Эредина чёрный, пахнет смертью, разложением, этот сладкий запах она спутала с цветами в лесу и в золотых кадках, теперь будет расплачиваться. А ещё он свободнее неё, наверное — волен идти куда пожелает, делать, что хочет, но всё равно собственное племя обрекло на спаривание со смертной.
Цири вспоминает про королю тоже не по душе и откидывает волосы на спину, чтобы они перестали спадать на шрам, перестали его прятать — пусть поглядит, полюбуется, как дивно она не-хороша.

Не думаю, никогда не думаю, хочет сказать Цири и жмёт зубы, молчит.
Думала о тебе, о плюще на колоннах, о том как рубины в волосах становятся такими лёгкими, что их спутывает, разбрасывает ветер — потом ты, блять, всё испортил.
Эльфки обмазали блёстками, соскоблили кожу — Цири кажется, кто-то поддел её за край и дальше по шву нить потянул, вывалил перед Королём на стол самое сокровенное.
Вчерашнюю улыбку хочется тоже срезать, уже с собственных губ — и утопить в каком-нибудь чане, пусть захлебнётся.


Резкая
смена эмоциональных регистров


Сегодня Эредин её слова игнорирует мастерски. Цири хочет ещё покричать, может ногами потопать — вчера слушал, сегодня слушать передумал; но гнев, затаившийся, не приходит. Она застывает в ожидании, делает из угла несколько поспешных шагов, хочет принять оборонительную позицию — конечно, не-ус-пе-ва-ет.
Новый наряд Цири оглядывает скептически — чёрное разумеется! с красным неиронично и золотым советники, что ли, настояли? Ему к лицу, но она пока что молчит. Буравит глазами, ищет пути отступления.
Эредин крепит золотой браслет на руке, и Цири не выдерживает:
— А что, полностью в чёрном ходить правила приличия не позволили? Иногда, всё же, стараешься следовать заветам эльфской моды? — золотое с красным для мужчин, сто миллионов оттенков серебряного для женщин — у Эредина рубины, у Цири должны бы быть алмазы и жемчуг, но, видимо, решили обойтись красными цветами: и цвет королю приглянется, и тратиться на глупого человечка не потребуется. Дёшево и сердито.
Цири не удерживается опять — делает вперёд шаг; благо он как раз сам зовёт, вытягивает правую руку. Она пожимает плечами.

Мелкие рубины-застёжки путаются у неё в пальцах. Руки, благо, не дрожат — Цири старается не смотреть на Эредина и молча застёгивает браслеты, больше похожие на позолоченные наручи. Но нет, литое, цельное золото, — под её пальцами мягкий, послушный эльфским кузнецам металл.
Цири думает, как просто даются ему прикосновения. Как легко он хватает её руку вчера, и потом, сонную, спускает с коня, и вот сейчас — просит помочь (зачем? да хуй знает). Цири в телесности ощущений теряется: а помнит каждое; свист плети, удар палкой, может рассказать историю любого шрама, любой ссадины, прочертить рукой карту синяков, которые сошли, и рубцов, что рассосались без следа.
И вот от этого другие прикосновения — Йенна в четырнадцать гладила по волосам, Трисс обнимала за плечи, прощаясь, Эредин поцеловал пальцы, — тоже крепко запоминаются. Ни одно прикосновение, думает Цири, ни болезненное, ни нежное, ни сдержанное — ни одно из них не далось ей легко; и никогда не дастся.
И каждое она не хотела бы — но помнит, бороться с тем у неё не получается.

Отстраняется она поспешно.

— Не-а, — но силы на улыбку находятся. Глаз поднимать не нужно — они почти на одном уровне, Эредин опирается на подлокотник дивана, а Цири опираться не на что, так что она только следит за тем, чтобы спина была прямая. Все уроки бабушки вдруг вспоминаются, становятся важными — что бы Калантэ на всё это сказала? Как бы себя вела?

Эредин на короля всё ещё непохож, что вчера — посреди клевера и мироцвета, с кровавыми прожилками в глазах, что сейчас — в золоте и дорогом тёмном убранстве. Он сочится силой и красотой, и Цири хочется закрыть глаза, чтобы темнота её от его силы спрятала.


сточила кожу
лица


От прикосновений по коже тоже расстилается темнота, тоже пахнет кровью, и идёт она точно такими прожилками как вчера разливалась в его глазах. Цири думает, что белые одежды только всё подчеркнут, выставят напоказ — и шрамы её, и пережитую грязь, и то, как она нелепо выглядит в эльфских одеяниях, словно кто-то нарядил драгоценным убранством нищенку и беглянку.
Эредин прав — корона это история не про Цири, и какая вообще, интересно, из историй про неё?

Волосы она демонстративно обратно не убирает — заправил за ухо так пусть теперь глядит, и все остальные пусть тоже глядят: да, она не эльфка, у неё только с глазами что-то невнятное, а в остальном они ни капли, ни на один ебучий грамм не Лара Доррен. Сами притащили.

Золото, снова везде золото — глаза Цири уже от богатств и роскошного убранства начинают уставать; эльфы умеют выдерживать меру, роскошь не превращается в безвкусицу, но ей всё внезапно кажется дикостью (на один подсвечник можно было бы кормиться в любом из миров с полгода точно).
Цинтра в памяти рисуется только пеплом: Цири помнит горы трупов, крылатый шлем, и как переступала через чьи-то кишки, а туфли всё равно запачкались; ни бархатных занавесок, ни узорчатых балюстрад не запоминает.
И ещё два платья, да — одно в звёздах (когда они выходят на балкон, Цири поднимает к небу глаза). Звёзды на месте.

— Вчера на рассвете, — вспоминает она, усаживаясь в кресло. На еду Цири смотрит голодным волком — изобилие овощей, грибов, демонстративно красного вина; благо, приносят и какую-то птицу, одной травой и ягодками кормить не планируют.
И тут, конечно, надо бы вспомнить правила хорошего тона: в каком порядке брать в руки четыре вилки и пять ножей; но тут всего два, и Цири облегчённо вздыхает.

Слуги раскладывают по тарелкам еду, а она глядит куда угодно чтобы только не на Эредина — цепляет взглядом одну из прислуживающих девушек и видит округлые уши за аккуратно уложенными прядями каштановых волос. Вздрагивает, но аппетит не пропадает.
Вилку в руки берёт только когда они снова остаются одни.

— Приятного аппетита, Ваша милость, — кривляется Цири и поддевает ягоду (брусника? малина?) пальцами, кладёт под язык.

От прохладного ветра по телу гуляют мурашки.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

8

такой дурацкий единорог ты, если бы не очей бирюза заоконная
ты была бы объявлена вымершей. веществом за пределами
действующих законов

Эредин думает: может и правда, не про них обоих это все - королевское. Смерть, страх, разводы крови и разводы черного, чтобы было похоже на бездну и ночь, безлунное небо и мертвую пустошь. Если и пряталось королевское где-то, так в гордой осанке и золотых браслетах - не более. Власть уместилась у Цири в высокородных предках, у Эредина - в длинном и остром мече, может еще в его Красных Всадниках, готовых срубить голову любому из тех, кто не согласится со статусом Ястреба. Власть всегда бродит об руку с силой, вот у Бреакк Гласа так и сложилось: оспорить его права не пытались, а только лишь отводили глаза. Кому хочется расставаться со свободой и жизнью отстаивая то, что и отстаивать смысла не было? Никто не сомневался в преданности предводителя Дикой Охоты своему народу, а остальное отступило на задний план, потом и вовсе отошло за ненадобностью. Даже Аваллак'х спорить не стал: всё губы поджимал, улыбался, склонял к плечу голову; он свои лисьи секретики тоже прятал, а Эредин о них знал, вот и договорились тогда, что их худой мир лучше всякой - любой - ссоры (доброй, злой - одним лесом).
         Теперь на слова Цири Ястреб просто смеется легко, качает своей головой и по черным волосам пляшут алые искры заката.

- не следую я никаким правилам, кроме тех, которым следовать хочется.

И заветы не соблюдает тоже. И этикет нарушает из раза в раз, особенно когда входит в парадные залы с мечом и не танцует с прекрасными эльфками. При Аубероне все было, конечно, иначе. Король сидел в окружении стайки придворных девиц, слушал долгие музыкальные композиции, усталыми глазами следил за своими советниками, прикладывался к вину и, незаметно, к фисштеху. Однажды Эредин вёл его темными коридорами до королевских покоев, а Муиркетах всё твердил что-то невнятное то о Шиадаль, то о дочери, потом и вовсе стал забываться в разговорах с почившими. Было противно. Бреакк Глас оставил короля на изящной софе, в окружении мягких подушек, а потом еще обернулся перед тем как выйти. Ауберон упал на мрамор и царапал плиты ногтями - это ему было поинтереснее всего живого народа, может поинтереснее даже собственной жизни; к ней интерес за последние годы у Короля проснулся только однажды - когда умирал (это Эредин видел тоже). Так что последующая перемена, для всех Aen Elle, была не такой уж и грустной: лучше мрачный вождь с ясным умом и стальным кулаком, чем потерянный в скорби и пресных мелодиях. Впрочем, Цири разницу понять не могла, а объяснять ей подобное Ястребу в голову не приходило.

- можешь не церемониться, цири. все слуги вышли, а я прекрасно знаю что такое голод. - Бреакк Глас улыбается, может впервые, спокойно и ровно, не пытаясь поддеть девчонку.

       Последующие кривляния Ласточки он пропускает тем более. В ответ на ее пожелание медленно кивает головой, принимая слова (но не голос, не интонации), а затем долго смотрит на раскинувшийся город кругом. На Цири он не смотрит намеренно, хотя бы из уважения к ее голодным глазам, к тому, что в еду ей вцепиться хочется вовсе не по-княжески, ни капельки не благородно. Еще бы, больше суток прошло, и как только вытерпела? Почему никто не озаботился? Или эльфки решили, что девчонке не помешает ослабнуть настолько, чтобы больше ни о чем думать не моглось, тем более о предстоящем визите в его покои? Интересный план у них выходил. И мерзкий. Эредин кривит губы, пьет вино и поворачивается к столу только когда закатное солнце начинает слепить отраженным от золотых шпилей светом до рези в глазах.
Блюда уже вынесли все, у Цири фарфоровая тарелка опустела наполовину, а Ястреб едва притронулся к мясу. Потом еще рассматривал пышный стол и цветы с павлиньими перьями, которыми украсили пиршество. Получалось красиво, громоздко, по-эльфски высокопарно. Впрочем, пожалуй и вкусно. Если Цири и пыталась испортить ему аппетит, то у нее это не вышло, не в пример, конечно же, его собственным советникам. Король срезает мясо ножом, накалывает на вилку, аромат становится теплым, густым и немного пряным. Мешается душистый перец, тимьян и гвоздика, еще на языке остается ягодный привкус (если и так, то ягоды непременно красные, чтобы было под цвет).

- с чего ты решила, что я морочил тебе голову?

Он спрашивает резко, словно очнувшись от собственных мыслей; бросает белую расшитую салфетку себе на колени и она на фоне черного тоже выделяется резко. У Эредина этих резких граней во всем с избытком: даже нож повернут так, чтобы свет закатный подчеркивал остроту лезвия.

- я знал о том, что ты появишься здесь задолго до того, как копыта твоей кэльпи коснулись наших лугов. у меня было достаточно времени чтобы понять: я не смогу отказаться от того, что сделать требуется. но я поехал встречать тебя не для того чтобы посмеяться над человечком с геном старшей крови, я поехал чтобы посмотреть на тебя без этих платьев и краски, которой тебя так щедро облепили местные дамы.

И обстоятельства удачно совпали, конечно. Но Эредин все равно кривит губы и взглядом следит за пепельными волосами (кончики тоже окрашены в красный, словно в кровь их макнули).

- и ты ничего не знала, а потому могла не думать о том, с кем говоришь и каковы могут быть последствия твоих слов. - Он скользит взглядом от волос и по шраму, следом - к ярко-зеленым глазам. Смотреть в глаза девушки ему интересно, в них все эмоции читаются очень легко, нет привычного эльфского равнодушия, усталого холода, манерной выдержанности и лживой церемониальности. Приторного восхищения тоже нет. Вообще нет всего того, что уже порядком набило оскомину Эредину наблюдать в глазах придворных. Он потому и нечасто бывал в своем Дворце, предпочитая Нагльфар и своих Красных Всадников. Если у них и горели глаза, так жаждой действий и дикой погони. - и таким я понравился тебе, ласточка. ты меня захотела. можешь не строить из себя скромницу.

      Ястреб щурится. Думает о том, что эта птичка с радостью выклевала бы его улыбку и глаза: чтобы больше не смел смеяться, говорить и смотреть. Вот только подобные действия ее от эльфов, увы, не избавят, скорее уж обрекут на страдания куда как более ощутимые, нежели несчастная девичья честь и невинность, которой в Цири не так уж и много. Не в душе, во всяком случае. Слишком спокойно она говорила о крови, слишком ярко сверкала своими глазами, когда пыталась предупреждать Короля. Эти слова он тоже запомнил прекрасно.

- я нравлюсь тебе и сейчас. - Эредин откидывается в кресле, склоняет голову к плечу и его пальцы соскальзывают на подлокотник, сжимают его. Перед Цири есть нож, у него в сапоге - кинжал. Они могут даже подраться прямо сейчас, пусть девчонка вымещает свое раздражение, злобу, все то, что скопилось внутри. Почему бы и не рискнуть, если уж ей так хочется вырваться, если резать привычнее, чем говорить. - даже несмотря на то, что ты хочешь вонзить мне нож в горло. ведь в горло же, да?

       Он улыбается криво, испытующе, колко.
Даже подбородок чуть вздергивает, обнажая шею за черным воротом. Вчера тонкие пальчики прикасались к ней, сегодня взгляд девчонки тоже соскальзывал от его лица вниз. Эредин внимателен к мелочам, он все умел подмечать. Кроме того, что к смерти мог бы испытывать хоть на каплю поболее уважения. Нет. Не получается. Эредин тянет улыбку, как жилы можно тянуть руками из тела. Улыбается, улыбается, у л ы б а е т с я .

- и что? рискнешь?

           Слово эхом виснет в воздухе, дрожит на кубках и столовом серебре. Тоже сверкает острыми гранями, тоже щерится и выступает вперед, будто пытается наколоть на себя каждую букву, размножить одно единственное слово, дать тому напитаться собственной жизнью (может и кровью напитаться - заодно). Эредин повторяет вчерашний вопрос Цири, меняет его под себя, выгибает в обратную сторону.

        — или, может, рискнёшь сам? - спрашивала цири
                он может. ему это всегда приходилось по вкусу.
[icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/41756.png[/icon][status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+1

9

мы считаем что кость тверда
но когда

Локти Цири не задевают стол, но в еду она вгрызается.
Слова Эредина тонут во вкусах, запахах, внутреннему голоду не додали одного — додадут другого (фазанов, кажется, эльфы подают в брусничном соусе, и он красным опять красным снова красным течёт у неё по губам). С едой отношения складываются просто — Цири ест когда голодна и когда выдаётся возможность, иногда смотрит в тарелки невидящими глазами, хотелось бы заполнить дыру внутри грибами, фруктами да крупой, но не выходит — а у желудка есть пределы.
Цири жуёт и глядит себе под ноги, иногда воздевает к Эредину глаза — его профиль расцвечен багряным, золотые лучи добираются до острых скул, ранят руки, заливают всё вокруг блядским красным. Так это, оказывается, солнечная кровь: увязает в его чёрных одеждах, а на золоте только ещё больше виднеется — бликует, и по Цири снова бегут мурашки.

Странный король, думает она, сидит и ждёт её, да и всё ещё не сплавил в лабораторию — хотя на терпеливого не похож. Цири не обманывается, ожидает подвоха, бегло размышляет о том, что с ней станется, если она спрыгнет с такой высоты. Может лаборатория это дольше. Может он не доверяет Аваллак'ху. Может боится, что от боли человек издохнет раньше, чем из него вырвут ген.
Цепь вокруг Цири завивается, даже две — одна чёрная, другая золотая, и все в крохотных алых каплях.

Он поворачивает голову и мираж — красное, золотое, — тонет и распадается; конечно в волосы, в глаза, Цири почти хочется улыбнуться: за два дня она успела попривыкнуть к ярким, сумасшедшим краскам. Её тарелка полупустая — уже во второй раз; первый, думает Цири, она и не заметила.
Сытость разливается по телу приятной негой — вместе с приливом сил; мысли обретают краски, тоже тонут в багрянце, а может дело ещё и в том, что Цири выпила два кубка вина, разрумянилась и отогрелась. Слуги отступают от стола, будто завидев немую угрозу в том, как обернул голову Эредин и как, наконец, принялся за трапезу.
Она делает глоток воды: чтобы подумать, освежиться, вытравить винный привкус из-под языка, пряный и тёрпкий, такого она не пила прежде.

[indent] она встречает металл

Цири молчит пока говорит Эредин — и смотрит на тени, и заглядывает внутрь себя. Их там свора, стая, почти как одичавших собак после погромов, учинённых Нильфгаардом во всех деревнях — кусачих, злых, голодных; Цири запирает их в клетках по очереди, ранит пальцы, а Эредин насмехается, протягивает пропитанные кровью руки сквозь прутья, вертит кусками мяса перед их глазами и языком.

Тени внутри Цири рычат. Вокруг Эредина, видит она, тоже есть тени — тоже злые, тоже кусачие; но они сытые, ему самому не опасные, только щерятся в её сторону весело и насмешливо. От голода тени Цири едят её саму, отрывают от души по куску, иногда начинают есть друг друга — а тени Эредина похожи на гончих Дикой Охоты, сидят на цепи, скалят зубы и ждут приказа.
Цири кажется, что скоро он спустит их к ней, на неё — отправит попробовать на вкус, погулять. Может её тени сильнее, волшебнее, да только они тощие, оголодавшие, их забывают кормить и поить — сейчас Цири не может даже вспомнить, почему запирала клетки и бросала одни только голые кости жадным псам.
[indent] одну человеческую жизнь;
[indent] другую человеческую жизнь;
Так и прокормились бы, вместе.

Цири сжимает бледные руки на тонкой скатерти и воздевает к звёздам глаза — но их больше нет (спрятались) (там теперь красные точки — рубины, брусника, протяни руку и дотянешься до чужих глаз и волос).

— Твоя самоуверенность не знает границ, — тихо рычит Цири, и думает о том, что её, в общем-то, границ не знает тоже. Причём не только самоуверенность — границ у Цири вообще нет.
Только те, острые и дряхлые, в которых сидят тени. Ей кажется, Эредин вот-вот отворит клетки, или просто шагнёт сквозь решётку, подмигнёт напоследок. С тенями он поладит, и какое несчастье, что злые псы на выжженном солнцем пепелище — это всё, что у неё есть. Груда костей здесь, груда костей там — уродливые человеческие воспоминания, не достойные королевского внимания; гнев просыпается, покорный не её воле — воле Эредина, Цири не замечает даже, как рука сама соскальзывает на нож, как сжимает рукоять и как это приятно может даже приятнее чем было, наконец, поесть.

[indent] подаётся в стороны и уступает металлу путь

Белый шёлк, который она умудрилась не запятнать, сейчас кажется тонкой насмешкой — если Цири не заляпает его соусом, то зальёт кровью, или может кровью его зальёт Эредин; разумеется, что её собственной. Ткань тонкая, как вторая кожа (если бы первая была), тело под ней — грубое, сухое, шрамы рассекают кожу отнюдь не шёлком, рёбра можно пересчитать пальцами, и вся Цири дрожит, как осиновый лист — раз и дрожь, два и дрожь, на рубины она больше не смотрит.

— Ты.

Цири поднимается с места и делает к нему шаг. Бокал с вином она случайно опрокидывает, он катится по столу, несколько капель красного всё же забираются к ней — на платье и на кожу, вязнут у пальцев, пачкают лунки аккуратных (стараниями эльфок) ногтей. Что-то сгущается вокруг Цири подобно ауре, но магии, чувствует она, в этом сейчас не много — Эредин её саму задевает, растягивает по нитям; её горести, боль, её личную злость, не причастную к Старшей Крови, к перемещениям, потому что в них всегда было больше одиночества чем магии и больше крови чем магии и голода было больше всего.

— Мне.

Вино стекает по лезвию ножа, вниз, капает на красивый пол, и солнце сейчас не только на Эредина глядит — ещё и на Цири. Красные лучи, красные капли, красное марево перед глазами — позолота будто стекает со всего эльфского, лицемерного, и обнажает истинную суть; красную, красную, красную.
Псы внутри Цири радостно скалятся, беснуются — выпусти погулять, давай, давай, давай, разукрась и его красным,
попробуй его кровь,
она будет горькая, ядовитая, в неё просочится зелень из насмешливых глаз.

— Не нравишься.

Она уже запутывается и в платье, и в крови, и в количестве пройденных шагов — между ними будто натягивается цепь и Эредин тянет за неё; а Цири идёт и не может остановиться. Последние сантиметры они преодолевает рывком — ямку на шее помнит, даже с закрытыми глазами найдёт, ни один урок Бонарта не пропал даром,
Цири разворачивает лезвие и бьёт — белые волосы в свете закатного солнце вспыхивают пожаром.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

10

а любовь твою время, увы, не излечит,
в твоё сердце безжалостно врезан тристан

Злость - это просто. Злость Эредину всегда давалась легко.
Ей не нужен сон или отдых, она даже в подпитке никакой не нуждается: от вина не становится ярче, от ночи - темнее. Прицепилась к каждому ребру, облепила органы, течет вместе с кровью, готова вырваться в любой момент. Злость почти что ручная, во всяком случае Эредин к ней за годы крепко привык и привязался. Она всегда ходит об руку с алой страстью.
            На войне, среди пепла и дыма, в окружении черной земли и гончих Дикой Охоты, только это и остается - злоба и страсть. Две близняшки-сестры: лица изуродованы, платья подраны, колени обтесаны (как и костяшки пальцев). Вгрызаются друг в друга, в себя и во все, что только увидят горящими звериными глазами. Эредину нравится - картина всегда приходится по душе, он наслаждается ею и насыщения не приходит. Никогда не приходит - становится мало. Огонь внутри растет и распространяется, захватывает новые территории, потом выбирается на свободу, начинает сеять вкруг себя разрушения, менять все порядки, переворачивать судьбы. Нет. Злоба не становится более ожесточенной, из нее не вылезает новых шипов, но она продвигается дальше, вслед за огнем, она покрывает собою пространство. Как Белых Хлад, которым пугают детишек поздними вечерами эльфские женщины. Но у Эредина внутри не зима, н е  з и м а.

        Может с ним что-то не так? Может у Эредина при рождении тоже произошла мутация?
Его народ предпочитал длинные мелодичные напевы, красоту в любом проявлении, восхищение многообразием дикой природы и ее безмолвным великолепием. Aen Elle говорили на языках стихии, потом вплетали ее в гобелены, разноцветными нитями пускали звезды и серебристую луну плыть и качаться на синих небесных волнах. Aen Elle покрывали фисташковыми тенями глаза, плющом увивали колонны, зажигали фонарики и отправляли их плыть по ветру за облаками, вслед им неслась флейта, вторила сладкоголосая лютня. Его народ возвеличивал жизнь; с малолетства учил тому, что совершенствование и гармония - вот идеал, к которому должен стремиться каждый. Но с Эредином что-то крепко было не так. - совершенно не так - Арфа пылилась в углу; злоба и кровь пели в ушах на три десятка своих больных голосов - струны молчали. И кто-то содрал с его кожи позолоту и россыпи чистых, словно слеза, драгоценных камней; в глаза вставил рубины, наполнил рот кровью, чтобы вкус запомнился и стал самым приятным, обнажил все инстинкты, заменил обоняние на чутье и улыбку - на злобный оскал.

                      А потом Эредин смотрел на Имлериха.
      Карантира, Нитраля, всех тех, кто шел с ним в Охоту.
      И начинало казаться, что вот она - настоящая эльфская раса: сильнее, выше, быстрее, ловчее, приспособленная к выживанию. Оставила шелк и бархат ради стали и магии. Себе в спутники назначила не музыку и не полотна картин, а шипастых оскаленных гончих, чтобы рвали врага без промедления или жалости, чтобы не знали другой себе цели кроме войны. А еще Эредин думает, что в детстве сильно и больно кусался; потом узнал, что так же и с многими другими детьми, и задумался - может все они рождались такими вот изначально? Может это эльфы когда-то решили, что их образ в глазах потомков будет прекрасен и чист, а потому спрятали истинную натуру, даже ген свой умудрились как-то просрать. А на деле ведь Старшая Кровь горячая и непокорная, в ней сплошное безумство и ни капли спокойствия. Эредин смотрел на Имлериха, Карантира, Нитраля, потом на всех остальных в его Дикой Охоте. Потом звал их на новый бой. - никто не отказывался -

                 Вот и Цири тоже не отказывается.
                                      Он был в ней уверен.

Улыбается, когда видит, как девушка сжимает свой нож, как падает кубок с вином. По белой скатерти бордовый напиток растекается округлым пятном, пропитывает ткань, чернеет прямо на глазах и все движется, движется, движется, отвоевывает себе новую территорию. Ястреб смотрит на капли вина на ноже, на пальцы, белые от того как крепко сжались вокруг рукояти, и улыбается ярко и насмешливо. Перестать подначивать не получается. Время медленное и тягучее, почти томное на закате, наполняется ароматами и вкусами всё острее, а у Эредина на губах расцветает сильнее всего. Он даже ведет языком по своим зубам, чувствует прямо на них знакомую медь, а потом резко встает, откликаясь на движения Ласточки. И это - тоже танец (эльфский или нет - не важно, но точно древнейший.).  Человеческого в нем мало.
      Кресло за его спиной падает, за спиной Цири - падает тоже.
Эредин движется плавно и мягко, руку не перехватывает, только ребром запястья бьет по ладони, заставляет качнуться девушку в сторону.

- нравлюсь

Он выдыхает горячее слово с улыбкой, будто бы все движения Ласточки - это лучшее подтверждение.
Второй замах острого ножа пролетает слепящей вспышкой аккурат возле глаз, Эредин отдергивает голову, сжимает руку до боли, заставляет выпустить нож, а следом перехватывает девчонку за талию, толкает к столу.

- нравлюсь

У Цири волосы - змеи. И сама она тоже змея. Красная, зеленоглазая, извивается, шипит, обвивается кольцами. Опасная змея. Помимо яда владеет магией, клыки во рту тоже, наверное, острые и проверить куда интереснее чем сдержаться и хоть немного подумать о возможных последствиях. Аваллак'х говорил, что девчонка умеет расправляться с врагами, что ее Старшая Кровь может вырваться на свободу, даже преодолеть защитные чары Дворца; если из мира не унесет - так сбежать все равно поможет подальше от Ястреба. Но ведь он не зря обещал, что сможет догнать.
              Блюда падают вместе со скатертью, валятся и составляют компанию креслам.
Кто-то из слуг заглядывает в приоткрытую дверь и тут же закрывает ее обратно.
Эредин крепко сжимает руку на женской талии, ладонь опускает на ногу, заставляет оплести свои бедра. Вздергивает от земли.
Если Цири змея, то пускай. Потому что не птичка она-то уж точно. И понимает она не мелодичную трель, а ответные укусы, шипение, пламя и кровь (злобу, страсть, вино, алый). Где-то под черными сапогами растекаются соком ягоды ежевики, клубники, может брусники тоже. Всё исходится в красный или перед глазами только этот цвет остается.

- нравлюсь

Эредин шепчет в раскрытые губы, в горячее дыхание, склоняется ближе, опускает Цири прямо на стол и запирает своими руками. Поцелуй выходит острым, словно бы от ножа отломили лезвие и вставили под язык. Еще капает яд и вино расплескалось по полу последними каплями, стало греться о солнечные лучи.
        Одна сестра встала за правым плечом.
                                      Другая - за левым.
                  Где-то между - Смерть. Глаза зеленые точно.[icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/41756.png[/icon][status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+1

11

Цири раньше думала, что это она сама по швам расползается, что где-то эльфки поддели кожу острыми ногтями, оставили королю зацепку — но нет. По швам расходится мир, пузырится кровью, щерится чёрными пятнами, и перед глазами у Цири снова огненный ад, радостно рычат псы, приветственно скулят, рвутся с цепей и из клеток.

Эредин не только им отворяет — Эредин отворяет ей,
нож в пальцах кажется Цири острейшим оружием, опаснейшим из всего, что она держала в руках: и её оружие тянется к королю Народа Ольх просительно, хочет отрезать от него кусок, забрать себе. Не успевает.

(УБЕЙ УБЕЙ ЦИРИ УБЕЙ УБЕЙ)

Мир расходился по швам медленно, начал ещё вчера, а может ещё когда Цири прошла сквозь башню и встретила там Аваллак'ха: он заговорил о предназначении и вот оно, здесь, расправляет у неё за спиной чёрные крылья, пачкает пол и одежду ализариновыми каплями. Точно такие же горят у Эредина в глазах, и его тени, Цири видит, льнут навстречу к её теням — словно цепь между ними натянута была с двух концов, а сейчас они оба её приспустили (мир загорелся).

Красным затягивает всё эльфское золото, всю зелень, даже шума водопадов Тир на Лиа Цири не слышит — голод гудит у неё в ушах, встаёт перед глазами, уклоняется от второго удара,
с третьим Цири не успевает — голод хватает за руку и она выпускает нож, ранит пальцы. Старшая Кровь проливается на упавшую со стола скатерть, шипит, но вздрагивает Цири не от боли; Эредин приподнимает её, и каждый мускул, каждая мышца в теле напрягаются — а он идёт дальше, и всё на своём месте, и голод, довольный, облизывается уже внутри (Цири не хочет никогда не хотела ни останавливаться, ни успокаиваться).

(ВОЗЬМИ ОТДАЙ ЗАБЕРИ СОЖГИ ПРИЧИНИ БОЛЬ)

Небо не чёрное — красное.
Пожар перед глазами Цири сдирает оставшуюся на колоннах позолоту, пеплом обращает воспоминания — они валятся Эредину к ногам, а свои Цири держит у него за спиной, ближе, ближе, ещё ближе. Пламя что-то шепчет — чтобы услышать, приходится закрывать глаза.

Там снова пустыня, песок просыпается сквозь пальцы сухими щербинками, вместе с ним просеиваются драгоценные камни, Цири набирает их в горсть, засовывает за обе щеки — пахнет кровью. Раньше огонь приходил один, уговаривал повторить, вернуться, выжечь, показывал картинки от которых Цири кричала и просыпалась, врала, что ей не понравилось, что она не стала бы никогда — теперь огонь поступил хитрее, взял Эредина за руку и привёл к ней; чтобы натянулась цепь, чтобы Цири вцепилась в эту руку зубами и не отпускала, чтобы хлынула горячая кровь к ним обоим в рот и они, наконец, насытились.
Чтобы голод хотя бы немного утих.

— Нет, — шепчет Цири и различает какое-то другое слово; а голос голодный, и она запускает руку Эредину в волосы, и рубины действительно там — алые, рассыпаются в её пальцах, пачкают его локоны, чёрный заливает кровью, опять знакомые прожилки — но теперь так близко, теперь она может потрогать,
от восторга Цири забывает, как дышать — и потому он делает вдох вместо неё, прямо в губы, и Цири принимает этот вдох с немой готовностью.

Дыши ещё. Ешь, дыши, сожги, забери своё.
Эредин — моё, хочу, хочу себе, сын огня, сын крови, чистый хаос, который напоит Старшую Кровь, который исполнит все пророчества; моё, хочу, хочу, хочу (дышать не получается).

Цепь лязгает, не только Цири вокруг Эредина змеёй оборачивается, но и её тени — вокруг его теней, и те, сытые, довольные, напоенные кровью вдоволь, сейчас готовы с ней поделиться. Из зуб, слюны и порвавшихся оков сочится пленительная жизнь — забери себе, возьми сколько угодно; Цири прижимается к Эредину так крепко, что туфли соскальзывают и она приподнимается ещё ближе, прикусывает ему губу, жмурится.

— Нет.

Да, кровь действительно горькая на вкус — две капли у Цири на языке, ещё одна — под языком, стоит оставить себе на потом, слизнуть, когда будет необходимость, когда он снова понадобится. Что-то острое, тёмное заполняет её до краёв, и странно чувствовать, что это не магия — ну или какая-то другая магия; огонь горит внутри, но не ранит Эредина, не уничтожает дворец и мебель, потому что Цири чувствует этот огонь, и контролирует его, и едва не вскрикивает от удовольствия,
о
демоны

Пустыня перед глазами смазывается, в темноте они остаются вдвоём.

(ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА
ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА
ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА ДА)

— Нет, — противоречие Цири не раздражает.

От Эредина пахнет огнём, дымом, кровью конечно — все рубины из волос уже рассыпались, разломались в её руках, изранили их обоих. Цири хотела бы раздвинуть ноги ещё шире — но шире уже не получается. Ночь не заглядывает в окна, а разливается вслед за кровью по широкому небосводу, опять меняет красный на чёрный, опять щурится — Цири думает, что это уже второй закат в его обществе, и ей опять тяжело дышать.

Она трётся щекой об эльфские скулы, прикусывает его шею; что-то скулит внутри, вьётся у её ног, тени заползают в глаза и голову — зрачки Цири расширяются, чёрный цвет заливает зеленую радужку, трещины в мире заполняются тенями, трещины в Цири — тоже тенями, только чужими, сытыми, и они вкладывают ей в рот гранатовые зёрна, поят её тёплой кровью.
— О боги, — голод говорит вместо Цири, её губами и языком: и голод толкает, и голод кусает Эредина сильней, чтобы остался синяк, а сперва чтобы алые пятна — там, где была ямка, до которой не добрался нож.

Зато добрался язык — такой же острый.
Рубинов у Цири полный рот, и все они — одновременно и холодные камни, и кровь, и тёплые гранатовые зёрна, и их она выстилает узором поверх его шеи, лезвием вспарывает кожу: вкладывает гранаты, рубины, заливает кровью, целует поверх. Все раны будут её. Все шрамы — её.
Один Цири как раз пальцами нащупывает, тонкий, тоньше чем у неё на щеке — били быстро и точно знали, зачем. Кусает и его, языком вспорола бы.
Сдерживается.

Рубашка у Эредина надрывается у ключиц, Цири вздрагивает, отрывает от него зубы вместе с губами, затуманенными глазами заглядывает в его глаза — зелёное море накрывает её с головой. Пальцы опускаются на золотые наручи, и они плавятся — огонь у Цири в глазах, огонь в ладонях, Эредина не обожжёт, а рубины из застёжек действительно по полу рассыплет — потрескавшиеся, настоящие. Без наручей будет сподручнее, золото шипит на полу, горячее, затекает за ножки упавшего кресла, облизывает цветочный вазон.
Цири тянет рукава вверх, целует ладонь и впадинку на запястье — знает, что не обожгла, но всё равно хочется убедиться; контроль теряется и обретается, она снова кусает бледную кожу, снова приникает к его губам, снова впивается зубами: напои меня своей кровью, король, напои, напои меня.

— Не нравишься.
Глаза чёрные от края до края.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

12

гроза гремит, горят огни.

Что-то точно между ними все-таки рвется.
Может рубашка. Его. Черная. Расходится так, что ткань трещит и лопается, позолоченные пуговицы рассыпаются мелкими камешками на обожженный раскрасневшийся пол. Еще Эредин думает, что рубашка ему мешала, потому что без нее вздох получается сделать глубже, перехватить за подбородок девичье лицо выходит быстрее, заменить собой воздух в ее легких - тоже.
Ткань растягивается на длинные черные нити, не желает расходиться полностью, стонет и скулит, тянет свои пальцы обратно к телу; поэтому ее приходится рвать, процарапывать когтями-ножами и тянуть вниз под весом золотых оплавленных наручей. Эредин замечает, что они исчезли, только когда Цири целует его ладонь, скользит по запястью губами, тянется ближе - еще ближе -

          Старшая Кровь, - говорил Аваллак'х, - огненная опасная смесь,
          обращаться с ней следует осторожно. Не провоцируй, постарайся сдержать эмоции,
          пусть не чувствует на себя давления, которого и без того будет порядком.

Эредин забыл все слова Аваллак'ха в самую первую встречу, во вторую от них отмахнулся заранее. Обмакнул руки в жидкое пламя, потом показалось, что этого мало и пламя следует пить до дна: чтобы прожигало внутри и снаружи, чтобы расцветали волдыри от поцелуев, чтобы по венам текла раскаленная лава и все цветы мира распались на смятые порванные лепестки; красота исчезла в объятиях пламени. Оно столбом из дыма заполонило небо, окрасило его в черный, заклубилось живыми тенями. Ястреб держит Ласточку всё больше на весу, прижимает бедра к себе сильнее, скользит губами по шее и вниз. На каждое ее противоречие отвечает своей улыбкой, качает в ответ головой, сжимает зубами кожу у ключицы, а потом чувствует как она процарапывает линии шрамов (оживляет их, кусает, вновь проступает кровь). нравится-нравится-нравится

     Слова Цири сходят на сбивчивый шепот, все ее отрицания превращаются в стекающий по губам ягодный сок, он пачкает подбородок и шею - Эредин ведет по ним языком, отмечает что губы пахнут вином и гвоздикой, виноградом, темной и кислой вишней, а еще горькой медью. Сочетание будоражит кровь, но от крови сейчас осталась лишь злая жадная лава и она не новых укусов требует, а полного поглощения. Собирает в кулаки легкие ткани платья, разрывает до бедра - Эредин снова целует губы - дорывает до груди и плеча, сдергивает ненужные тряпки. На Её теле все нити расходятся не в пример лучше, быстрее; быть может в том виноваты практичные эльфки-фрейлины, быть может просто Цири сама своим пламенем проедает материю. Старшая Кровь не обжигает Его руки, но оплавила золото, может и ткань сжечь помогла - черт бы с ними. И не только в небе уже дымно и слишком черно, черно становится еще и внутри: у Короля в голове едкий туман - пахнет гарью, а значит войной, - хорошо. У них тоже сегодня бой, во всяком случае первым дело хватались за оружие, наставляли друг на друга острые лезвия и Эредин не заметил (когда? почему?) оно у обоих покатилось из рук, упало на мягкие ткани, сверху еще прикрылось алыми лепестками и павлиньими перьями (перья смотрят зелеными большими глазами).

                - не лги

Эредин смеется; раскаленным песком его дыхание прокатывается по коже и за невидимым движением Ястреб следит россыпью мурашек на мягкой коже. Прижимает девичью спину к гладкой поверхности резного стола, придавливает рукой - чтобы не двигалась, чтобы не мешала ему изучать родинки у самой груди и тонкий белесый шрам у ребра. Эльф тянется ближе, чтобы надавить пальцами, чтобы обратиться к каждому шраму, расспросить у него о судьбе тех, кто посмел нападать и увидеть каждую сцену жестокой расправы. Если Цири мешает спрашивать, то он опускает руку на грудь, ведет до шеи, сжимает горло, не дает дышать; потом смотрит долго и улыбается. Зелень глаз сталкивается с зеленью, превращается в океаны, топит огонь, а он почему-то продолжает гореть на дне, не мешается с противоположной стихией, находит свою гармонию - ядовитую, злую, обжигающую и лихорадит обоих. От такой вывернутой гармонии дым на небе должен быть не черным - зеленым скорее уж, но Эредин не смотрит на небо, а только в распахнутые глаза, ловит открытые губы своими губами, заменяет чужое дыхание на свое. Если Старшая Кровь непокорная и своевольная, то пускай - даже она зависима от кислорода.

                  А вокруг тени и правда сгущаются.
                  У них на балконе свет никто не зажег - не решился войти, побеспокоить.   
                  Холодный вечерний воздух бродит по коже, ложится сверху. Его приходится стряхивать горячими прикосновениями, сцеловывать, выпивать без остатка. Эредин еще думает, что у Цири кто-то из забытых эльфских богов в расширенные зрачки поместил по раскаленному угольку, а теперь у Короля их получилось разжечь прямо в центре столицы и теперь, может быть, его родина тоже сгорит. Горела же так недавно в ярких всполохах алого солнца. Может и снова будет. Как все те поселения, которые он оставлял за своей спиной, собирая дань со всех известных миров.

          Но пока пламя еще концентрируется только на темном балконе.
          Эредин ведет ладонями по ногам, оставляет белые отпечатки на женском бедре, прижимает крепче к себе. Ему и надо-то - всего лишь взглянуть в глаза (еще раз, еще раз и еще один раз), а потом сжать в пальцах белые локоны и потянуть лицо Ласточки ближе к себе, перестать моргать, ничего уже не пропустить. И еще не спрашивать ее, готова ли она. Заботиться и окружать показным участием глупо. Они друг на друге расцарапали кожу, оставили длинные вязи поцелуев-укусов; оба знают - бывает боль и похуже. Не заботится. Не маленькая уже. Мечом прорывали горло, делили тела надвое, в зрачках отражается множество битв и вот там - боролись насмерть, вот там не думали, сколько потом останется шрамов и колотых ран. Эредин взывает к каждому воспоминанию, а потом вслушивается как все они стонут протяжно на губах у Цириллы.
         куда там флейтам и лютням - у них и вполовину не будет так сладко.
                                                          и вполовину горько так тоже не будет.

             - за плечи держись, - он все еще улыбается, склоняется ближе, мажет губами по выступающей нервной венке на шее, кусает за мочку нежного ушка. Вдавливает в себя. В стол. Вдавливает взглядом во взгляд. Получается на удивление хорошо. Во всяком случае, сердце стучать начинает болезненно сильно, каждым ударом бьет по ребрам и разрывается об их острые грани - кровоточит - Ягодный сок тоже стекает по телу. - ци-ри.
Он зовет свою птичку по имени, выдыхает, собирает губами испарину у виска, целует мягкий пух пепельных волос у самого лба. Что-то чистое все еще остается. Дымом, пожаром, тенями заслонить не получается, сколько не маячь перед глазами в антрацитово-черном, у них у обоих кожа белая. Шрамы, впрочем, еще белее.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/41756.png[/icon][status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

Отредактировано Eredin Breacc Glas (2020-02-03 21:19:31)

+1

13

[indent]  [indent] всё что есть во вселенной, сузилось

— Да, — сдаётся Цири потому что сдаётся и всё равно выигрывает: чёрное к чёрному, красное к красному, золото — псам, ласточки — ястребам. Внутри пронзительно пусто — псы сорвались с цепей и убежали, тени уползли погулять, прижались к чужим теням; боль только снаружи, а внутри ничего, никакой боли, и делается так хо-ро-шо что Цири повторяет ещё раз: — Да.

Стол под лопатками холодный.
Блаженное ничего Эредин заполняет собой — рубины под языком, гранаты укатились по пищеводу, поцелуи за ними следом, и наполнили её до краёв; тоже хорошо, тоже вкусно, даже кровь распробовала. Сил на слова нет — Эредин вырывает из неё признание а следом за ним стоны, рыки, Цири и не знала что умеет вообще вот так звучать; что огонь заберётся в вены так глубоко и это будет не больно, а приятно. Что приятно вообще бывает.

Удовольствие ранит острее ножа, пронзает насквозь — клинок не обоюдоострый, а весь сплошь в шипах, они разлетаются по венам, вязнут в черноте, в огне, нащупывают зёрна граната и жадно вонзаются в сладкую мякоть. Магия внутри Цири почти кричит, и этим криком она давится — наружу вырываются хриплые вздохи, дрожь, желание навсегда запечатать себя в этом пространстве.
Цири захлёбывается ядом, водой, и яд ему возвращает — когда делает вдох прежде чем дыхание пре-кра-ща-е-тся.

(до твоих пальцев во мне — твоих пальцев во мне — твоих пальцев во)

В голове взрываются воспоминания, дымка перед глазами почти забирает Эредина себе когда он разжимает пальцы до твоих пальцев во мне твоих пальцев во мне твоих пальцев во; что-то колет у Цири в затылке и она сама тянется к его рукам, продолжай, не останавливайся. Дыхание нужно не всегда, не так, иногда лучше если кислород проникает в тело пор
ци
онно

вдох
выдох

Цири жмурится; шрамы сейчас, кажется, разорвут её изнутри, выберутся ему навстречу — рубцы потом не затянутся, кровь будет течь, что станем делать?

выдох?
выдох

Станем дышать, ну конечно дышать.

Она смотрит как вздымается его грудь и старается повторять, слушает устилающий нагое тело смех, делит себя на две части — одну учит дышать Эредин, вторая не дышит вообще; в его волосах снова рубины, а ещё что-то чёрное в глаза затекло. Цири помнит, как посылала к нему тени, как они хватали его за руки — сейчас тени липнут к Эредину второй одеждой, ещё одной кожей, марево расплывается.
Ей так жарко, словно Тир на Лиа и правда сгорел, словно вместе с наручами она случайно расплавила целый город, дала магии поиграться, теням погулять — тени, правда, увлеклись. Золото утекло в пол, впиталось в камень, несколько капель попали на стол, Цири чувствует их под лопатками.

Все цветы вокруг, думает она, его водой отравлены — кроме тех, что были у неё в волосах и так и остались там, никем не замеченные; несколько крохотных красных соцветий, все в зелёных каплях, золото выжгло не все лепестки. Они же были в Цири, на Цири, рядом с Цири — прямо как Эредин; нельзя отравить то, что родилось отравленным, испортить то, что испортилось ещё до своего появления, Цири приволокли в мир исполнить пророчество,
предназначение отследило каждый сделанный ею шаг. Эредин её вздохи у предназначения отобрал, выцедил несколько для себя — и из неё взял всего по чуть-чуть: крови, золота, магии, свободного от судьбы дыхания, потому что он показал, как, он сказал — когда.
Дыши. Пальцы разжались.
Дыши.

Цири хочет прикоснуться лбом к его лбу но так высоко ей не подняться — Эредин склоняется сам; и нет ни одежды, ни предсказаний, даже солнца уже нет, спряталось в темноте, оставило отблески красного; было чёрное на красном, а теперь наоборот — всё равно красиво.

если это закончится, то я не знаю, что дальше
[indent]  [indent] делать

Бонарт бил Цири и говорил: слабая, тупая, не хочешь сражаться? Бей, а не беги, блять; Цири била, конечно, слизывала кровь с пальцев, иногда просто так, иногда вместо воды, потом долго выкручивало внутренности за палаткой. Приходил огонь, насмехался огонь, люди ревели в бойцовских ямах, а она плакала — училась ненавидеть.

Ещё раньше сгорела Цинтра, птичьи крылья на шлеме разрезали надвое мир, потом раздробили его полностью, тоже учили ненавидеть — всё, что есть, всё живое, дышащее, всё, что Смерть может обратить в Смерть. Цири смотрела на красное зарево.

Смотрит на красное зарево и сейчас — не закрывает глаз чтобы не пропустить; как оно, наконец, укрывает её, забирает с собой, огонь стелется вокруг Цири послушным зверем, Эредин — непослушным, целует рёбра, кусает шрамы, откуда они откуда откуда откуда (Цири могла бы рассказать).

И расскажет.
Шрамы — это карта, это воспоминания; Эредин будто достаёт нож, вспарывает ей голову, забирается туда, целует каждое. Некоторые отбрасывает, некоторые кусает — Цири хрипит, кричит (не останавливайся).
Крысы не оживут, конечно, никогда не вернётся бабушка, может Цинтры уже тоже не будет, и все, кто предал, обратно не приползут; это глупо, жалко, не плачь,
не скорби,
Ци-ри, Ци-ри, Ци-ри,
как в детской считалочке: на раз кровь на два горечь на три Смерть но какого хуя ты ноешь если Смерть — тоже ты.

Эредин отрубает голову Бонарту её рукой, отрезает Риенсу пальцы лезвием её коньков, вздёргивает Филина на виселице — в Цири нет места боли потому что Эредин не оставил свободного; она впивается в чужие плечи и уже не знает, где начинается он и заканчивается она. В Эредине тоже, наверняка, много интересных воспоминаний — Цири игриво цепляет одно за хвост когда кусает его за ухо, цепляет второе когда зализывает укус, цепляет третье когда языком забирается в чужие губы. Не тянет, только дразнится; тело пронзает болью и горечью и болью и горечью и делается так легко так хо-ро-шо, ничего лишнего и ничего пустого, только они вдвоём.

Цири хочет посмотреть на его спину (потом) пересчитать шрамы там (потом) разглядеть следы от её ногтей-полумесяцев — будут белые или уже чёрные или тоже красные, как она, как он,
как они?

Как они, решает Цири — и сама толкается ближе, прессом и бёдрами, но держится всё равно за плечи, конечно, и ещё немного за волосы,
кровь капает на пол, и совсем безразлично становится, откуда и чья.

— Назови ещё раз, — просит она, слыша только
Ци-ри, Ци-ри, Ци-ри.

Боль умирает.

Мир держится у неё во рту у неё в у груди у неё между ног и ещё у Эредина — в зрачках руках и бьющемся о рёбра сердце.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

14

улыбайся, пока же все хорошо,
ты не знаешь еще совсем, из чего я скроен.

В какой-то момент все выражения страсти и страданий начинают сливаться в одно, становиться друг на друга похожими. Эредин касается указательным пальцем губ, большим - подбородка (на белой коже остаются алые пятна), а потом смотрит на то, как неподвижно застывают распахнутые зеленые глаза. Взгляд не бродит по стенам и потолку, не забирается даже в самого Эредина, а лишь замыкается на себе. Жизнь пульсирует только в черных зрачках, бьется толчками в диком и яростном асинхроне; Ястреб знает - там только тьма. Нет мыслей, нет сформулированных предложений, четко выраженных целей, желаний, историй и сказок. Там нет ничего кроме изначального и первозданного. Голод, страсть, ворох взбудораженной живой черноты, зародившейся где-то от самых плотных теней внутри хрупкого человеческого тела. Всё это собралось вместе, подступило к горлу, ударило в голову, стало бить сквозь глаза - прекрасно -
            Он смотрит не отрываясь на то, как жизнь в Цири становится концентрированной, настоящей, полной, всё недостающие пазлы, всё что только мешало прежде - заполняется или исчезает; картина становится завершенной. Или завершает ее Эредин. Своим пальцем у женских губ, прикосновением подушечки к острым белым зубам, чтобы открыла рот сильнее, чтобы дала почувствовать жар своего дыхания, его сбитый ритм. И вообще-то все ритмы сейчас сбиваются, становятся дикими, резкими, плавности никакой. По плечам процарапываются длинные тропы следов, выступает кровь изнутри, расползается мелкими каплями. Новые шрамы скрещиваются на старых, получается карта. Страсть и боль становятся очень похожими друг на друга, потом оказываются и вовсе половинами одного лица. Эредин тянется ближе, кусает влажные губы, рычит, и воздух, вибрируя, скатывается прямо по женскому горлу (чтобы проследить за ним, ладонь движется от плеча по груди - сжимает, мнет, накрывает ).

- ци-ри, - он выдыхает в губы, укладывает под язык, за щеку, запечатывает поверх поцелуем, чтобы уж точно никуда не сбежала. - ци-ри. - з а к р е п л я е т.

       Какую магию Ласточка находит в своем имени от его голоса - все равно. Эредин произносит и смотрит, смотрит, смотрит; по губам ползет тень улыбки (тени вообще вылезают из каждого угла, облизывают пол, ноги, стол, грудь-бедра-ключицы) Он и сам раскачивается среди этих теней, подхватывает за собой Цири, стол тихо скрипит и его ножки сдвигаются с плит, оставляют на мраморе темные следы, слой мелкой пыли. Обеденный стол эльфийских королей не менял своего положения черт-его-знает-сколько-времени, может быть целые сотни лет. До сегодня.
            Ястреб смеется; он тяжелым бархатом падает сверху, ведет ладонями от бедер по бокам, сжимает кожу у лопаток, скручивает ее и проминает, вслушивается в каждый стон и вскрик, в каждое тихое слово, вылетающее из губ. Птичка выпростала свои крылья - теперь Ястреб сжимает перья в руках, выдирает их и разбрасывает вокруг, чтобы ложе становилось помягче, чтобы сверху тоже накрыло их одеялом. И у птички его крылья не белые - черное оперение и ночь вокруг тоже черная.
Над городом сейчас может и разгораются огни: теплые желтые язычки окутывают каменные мостики, изящные скульптурные группы в садах, но у них на балконе - кромешная тьма. Она бьет из зрачков толчками, рывками бьётся о тела, страсть подбивает с боков - тоже смеется.
          Эльф тянет Цири к себе, заставляет сесть на столе, обхватывает двумя руками и пристально смотрит в глаза. Там, на дне, Старшая Кровь превращается в пламенные волны, жестокие грозы, зеленые вихри, сметающие все на своем пути. Эредин видит как мир за миром поглощает взбунтовавшийся ненасытный поток, как крошится земля и сминается небо. Все светила сворачиваются и сжимаются, неведомая сила скатывает их в сверкающий звездный шар, пускает по Спирали и взрывает пространство. Эредин смотрит в глаза Старшей Крови и там не то чтобы смерть, скорее уж буйство и голод (куда уж там белому хладу); руки тянутся к самым плечам, пальцы сжимают нежную кожу (она в сетях тонких белых прожилок от шрамов) и вся сверкающая эльфская столица становится тоже частью этого безумного хоровода из магии и огня. Эредину нравится - если бы не этот животный голод, то к девчонке не было бы совсем никакого влечения, а теперь можно кусать ее и подставляться в ответ, играть с ее острыми зубками, сильными пальцами, вбивать в свое тело и вытеснять из женской груди дыхание. Вот так - правильно. И без сомнений. И чтобы потом ни о чем не жалеть. И чтобы всё пропиталось от крови и страсти. Пусть потом все мертвые эльфские короли смотрят с немым осуждением, пусть поджимают бескровные губы и вспыхивают от гнева. Их, кто знает, может тоже выжжет Старшая Кровь. Потом заставит пламя взвиться до самой луны, притянуть ее к их балкону, раздробит светило и осколками разбросает по мраморному полу, чтобы составила компанию кубкам с вином и разбитой посуде. Эредин думает, что осколки разбитой луны будут красиво смотреться между ягодок ежевики, винограда и зерен граната. А потом мысли в голове вытесняются окончательно. Он забирается пальцами в волосы Цири, шепчет ей что-то по-эльфски, потом снова зовет по имени и выводит языком узоры на ее шее. цири-ци-ри-цири.

          волосы в кулаке, конечно, превращаются в змей, прокусывают запястье

Кровь размазывается и липнет тонкой коркой на коже - никто не заметил.
Тела покрываются синяками и бисером пота - жарко. Эредин мог бы сжать Цири в своих руках так, что проломился бы позвоночник, тонкие птичьи косточки хрустнули, перегнулись, осыпались белым крошевом и померкли глаза. Но Старшая Кровь пылает красиво, похожа на редкую драгоценность, вмурованную в горную породу где-то глубоко под землей, среди тьмы и сажи. Король поддевает драгоценность острым ножичком, царапает грани и выковыривает ее из вместилища (дома? западни?). Заберет с собой. Не отдаст редкий дар из диких земель.
       
             Все-таки он сжимает сильно.
          Опирается предплечьем о стол, держит Цири за бедра и замирает внутри. Весь вращающийся лихорадочный мир, метавшийся из стороны в сторону, раскачивающийся и обезумевший, тоже оборвался у самого края. Замер. Замолк. Ужался до размеров сверкающей в воздухе пыли.

                       и распрямился обратно

Стон выходит глухим, надорванным. Остается поцелуем на искусанных губах.
Зеленые глаза все еще смотрят в ответ. В них тоже все еще что-то бьется. Наверное сердце. Ритм очень неровный.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/41756.png[/icon][status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+1

15

содрать с себя кожу
вырвать что-то мешающее из горла
вывернуться наружу кишками, промыться хлоркой


Цири не думает, как будет потом всё это собирать — осколки внутри, осколки вовне, станет ли сшивать мир по лоскутам или сперва сошьёт себя, переполненную изнутри и разъёбанную снаружи. Всё перед глазами усеяно чёрными пятнами, красными пятнами, чтобы разглядеть Эредина приходится цеплять себя за зрачки.

Он её опережает — поддевает их на нити, запускает руки в неё по запястья, потом по локоть, Цири кусает и облизывает пальцы, вгрызается в бледную кожу, хо-ро-шо. Осколки, замечает она, тоже как-нибудь справятся — тени, её и его, нанизывают их на нити вслед за зрачками, потом будет удобнее собирать: изранишь руки, может, но это не так страшно. Тело Цири — один сплошной мозоль, незажившая ранка, и гной сейчас вытекает, оставляет после себя красную и чистую боль; Эредин откладывает нож, которым вскрывал её боль, целует, зализывает, зубами вонзается в алую мякоть.

Срывает с её губ крик.

Она смотрит — и у него зрачок тоже растекается по глазнице, заполняет зелёную радужку; чёрное делает в буйные, неспокойные воды шаг, облизывает их, застывает и расширяется. Смерть у Эредина за левым плечом, Смерть у него в объятиях, обхватывает ногами, прижимает к плечу лоб, кусает и царапает кожу. Если вглядеться, Цири почти видит переплетение сухожилий и вен под ней, все впадают в красную, раскалённую жаром лаву — та пышет огнём, ядом, облизывает её пальцы. Цири падает на самое дно, укрывается огнём с головой, раны очищаются, ноют под его языком; внутри Эредина и вне Эредина — горячо, горячо, горячо. Пламя облизывает ножки стола, колени и лодыжки, видимое только их глазам, только ими ощущаемое; ещё Цири видит цепь алых пятен на его теле и знает, что позже там проступят синяки.


иногда я забываю кто я
забываю что смертных грехов не семь, а восемь
и восьмой — отрицать своё «я»


Вот зачем стягивали кожу, зачем оставляли швы (в мире, в ней Эредин сам отыскал и рванул прочь одним ударом) — чтобы увидеть, как там, внутри, разглядеть что-то больное и настоящее. Цири сказала бы, что больное и настоящее в ней всё — даже то, что таким не кажется, но говорить она сейчас не может, как вообще раньше могла.
Не осталось ни условностей, ни защитных наростов — всё счищено, просыпалось сквозь её пальцы, вместе с испорченным шёлком упало к ногам, и на белом смотрелось дико потому что тоже всё только чёрное да красное.

Улыбку его она поддевает губами за кончик и тянет вниз; укус на каждое Ци, поцелуй на каждое ри; эльфийский шепот вгрызается в память, всё становится острым, словно ненастоящим — каждый раз она распахивает глаза чтобы напомнить себе что это действительно происходит, мир горит, опадает пеплом к ногам, и в этом почти комфортно, почти как дома. Эредина привёл к ней огонь и переплёл их пальцы и Цири переплетает их снова — её ладонь тонет в его руке, хватается острыми ногтями за остов; магия жмурится и урчит, пружина в теле скручивается до максимально возможного предела.

Цири охает, дышит громче, подаётся ближе (ближе некуда, подсказка) — если бы можно было самой стать огнём, заползти в Эредина, поселиться там, внутри, в жаре и безопасности, свариться в чужой боли, наверняка она есть, наверняка, Цири потом поищет.

Крики спутываются, пузырьками алого и чёрного тают на её губах, на его губах: мир замирает вместе с Эредином
чтобы рассыпаться.

Цири не рассыпается следом только потому что её удерживают.


я сегодня сожгла свои шторы
и впервые за год я спала спокойно


Костёр за спиной Эредина, видит Цири, догорает — вместе с тенями, гранатами, вырванными из неё воспоминаниями и осколками треснувшего мироздания; нож тоже там, плавится, позолота растекается по полу и застывает, перемешанная с кровью на бёдрах (наваждение Цири смаргивает, остаётся только кровь).
Тело кажется чужим и поразительно живым одновременно — грудь вздымается и опадает, удовольствием её придавливает к Эредину, она приникает к его телу лбом и переводит дыхание. Волосы за спиной взмокшие, липнут к лопаткам и позвонкам, магия сдавливает её в объятиях, а потом заползает к нему в грудь — и урчит оттуда. Цири прикасается к грудной клетке Эредина ладонью — ещё раз негромко стонет, разводит ноги, откидывается на стол.

Сука.

Каждое прикосновение Цири, конечно, запоминает, каждый поцелуй и каждый укус хмелем расползаются по внутренностям; следы от лезвия-языка она теперь будет носить с собой одну крохотную вечность, похоронит в шипящей старшей крови у него на губах. Ничего не остаётся нетронутым, Эредин словно успевает задеть все обрывки памяти, всё больное и ноющее — и сейчас, когда боль, постепенно, возвращается, когда тени заползают в Цири обратно, сытые и довольные, она не знает, сможет ли снова нормально дышать. Мир чёткий, яркий, словно всё обвели алым контуром — фигура Эредина в нём горит, Цири смаргивает наваждение и приподнимается. Сморит на шрамы на своём животе, на рубец около груди, старый и некрасивый, вздрагивает; капли пота впечатываются в кожу и впервые они там не от того, что она во время боя перенапряглась.

Воздух выходит из груди шумно — Цири поднимает к Эредину глаза.
И что, блять, говорить? Какого вообще хера она во всё это ввязалась, как получилось так, что сжала вокруг него ноги, перемешала языком эльфийские слова и слова человеческие, едва не задохнулась. Удовольствие — острое, туманящее рассудок, оседает внутри груди, внутри живота, падает в самый низ, разбивается — чтобы достигнуть каждой клетки, чтобы разворошить всё, что и так уже тронуто, задето и разворошено.

Кровь на бёдрах — как алые пятна у него на шее, как алые прожилки в зелёных глазах, как красные следы от ногтей у неё на ладонях, улыбающиеся полумесяцы, накормленные звери.
Как долго они смогут существовать на том, что съели сейчас? В какой момент сведут её с ума, потому что станут глядеть в лес, скулить, хотеть продолжения?

Память тоже идёт пятнами, яркие всполохи у Цири перед глазами, спутанные слова в ушах — её собственные слова, её движения, от которых и на щёки переползает ализариновый багрянец. Она смутно осознаёт, что это, по сути, случилось с ней впервые. Что полагается чувствовать? Невнятная паника подойдёт? А ему-то, вообще, понравилось?
Цири вздёргивает подбородок — и расправляет плечи, садясь ровно; просто на всякий случай, всё одно он уже всё, что хотел, на ней разглядел.

Речь не идёт, голос хриплый и в словах Цири путается.

— Это платье мне всё равно не нравилось, — произносит она первое, что приходит в голову: и смотрит на груду белого шёлка, надеясь, что оно не подлежит восстановлению.
Спрашивать Цири боится. Ну что, миссию выполнил? Пережил, блять?
Государственный долг — галочка в графике в ванной комнате?

Молчит.
Снова вспоминает, каково это — размеренно дышать, существовать отдельно. Не так хорошо, как было с кем-то — не так. Может правы были глупые фрейлины в Цинтре, можно оно действительно того стоит — Цири смущается. Глаза блестят, приходят в норму; снова зелёные: чёрный забирается обратно в зрачок, обрывает чужие верёвочки.

Какой предполагается уровень доверия теперь? И значит ли это хоть что-то?
Хуй там, думает Цири: и всё равно на всякий случай молчит, поорать всегда успеет.

Огонь и тяжёлое дыхание — единственное, что их окружает; сейчас, кажется ей, они совершенно одни,
или она одна.
(с т р а ш н о)[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

16

между твоих грудей вьет гнездо
счастливая синяя птица

Как волны в отлив - тени отходят обратно в свои углы.
Чернильные разводы ночи больше не стекают прямо от неба на просторные эльфские залы, не сгущаются и не концентрируются на балконе. Алые яркие лепестки пожарища больше не заставляют полыхать Tir na Lia; если обернуться назад, посмотреть на городскую панораму, то окажется, что нет обугленных остовов и въедливого дыма - все как и прежде, все на своих местах. Столица, изнеженная и прекрасная, не пострадала ни о от каких катаклизмов: ее не задела сила взбунтовавшейся Старшей Крови, не покорежили молнии и ураганы. Стихия минула и не оставила за собой ничего. Ничего за чертой одной определенной комнаты.
             Эредин моргает медленно, дышит и того тише.
Тени у него перед глазами тоже уходят. Мир больше не делится на черный, зеленый и алый, все цвета возвращаются один за другим. И вдруг оказывается, что закат отгорел так недавно, что ветер прохладный и свежий вовсе не срывает легкие шторы и не крушит всё вокруг, а ласково бродит по черным волосам, по-летнему что-то нашептывает: мелодичное и эльфийское. Солнце больше не окрашивает его столицу в багряное и карминное, только сумерки разбавили все цвета, обратили в туманные сизые дымки. Первые звезды уже, конечно, на небе, но ночь пролилась не над всей округой, оказывается; она пролилась только в глаза. Что же. И такое бывает.
    Ястреб еще прижимает к себе Цириллу крепко, но уже чувствует как отпускает сгустившееся напряжение, как лихорадка и страсть спускаются от бедер до щиколоток, потом медленно растворяются в остывших мраморных плитах. И тела друг к другу прилипли, и разделяться получается неприятно и неохотно. Кожа влажно целует кожу, блестит бисеринками пота и густой запах страсти дрожит на воздухе вместе с разлитым вином, ароматными летнецветами. Получается дурманно, туманно, неторопливо. Эредин отталкивается от стола ладонями, распрямляет спину и плечи. Тело тоже усталое, каждое движение выходит ленивым и плавным, каждое движение отзывается послевкусием укусов, поцелуев, царапин. Мужчина даже проводит языком по своим зубам, пальцами по губам и пытается понять чьей крови на языке оказалось все-таки больше: его? ее? Он улыбается слабо, потягивается и наконец-то отходит, поправляя штаны. Кругом хаос, развороченная скатерть, разбросанные ягоды и цветы; так странно что внутри все при этом сложилось в своем идеальном порядке, опустилось на грудь спокойствием и тишиной.

Эльф поднимает одно из упавших кресел, ставит напротив стола. Что еще важнее - ровно напротив Цири, а потом Король любуется ее ногами и бедрами в тусклом свете, щурится недовольно, что пожар больше не высвечивает женские контуры, что крови на белой коже осталась самая малость, а думалось, что заливала собой все вокруг. Он откидывается назад, спиной прижимается к спинке кресла и ветер пробегается прохладными пальцами по шее и волосам, скрутившимся в кольца от жара разгоряченного тела. Теперь все возвращается в привычную колею: время не проносится перед глазами и все звезды мира больше не сворачиваются в единый пылающий шар (а жаль). Эредин задумчиво скользит глазами по шрамам и меткам, по тому как мерно вздымается грудь и как Цири наконец приподнимается, меняя свое положение. Он не реагирует на ее действия ответными, но глаза все еще обнимают ее силуэт (ласкают, отмечают, запоминают).

           Ее голос в застывшей сумрачной тишине звучит даже излишне громко. Эредин поднимает голову, моргает и смотрит в глаза. Кривая улыбка вздрагивает на его губах, упоминание платья вызывает тень легкого веселья, заставляет задуматься о том, что это он и разорвал несчастную ткань, выпутывая птичку из мягких силков.

- мне оно тоже не нравилось.

Голос звучит хрипло и низко, Эредин оглядывает балкон и находит разбитые кувшины, разбросанную еду и пролитое вино на светлом полу. К золотому узору пристали следы от его сапог - они же немым укором темнели на скомканной скатерти. Смех вызывает сумбурная мысль о том, как много вины за такое безобразие возложат слуги на человеческую девчонку, какими сплетнями уже завтра к утру обрастет их случайный ужин?

- а вот кафтан был не так уж и плох. как и наручи.

Эредин носком сапога поддевает расплавленное и застывшее бесформенным комом золото - металл звенит укоризненно, сверкает гневно впечатавшимися в него мелкими рубиновыми глазками. Жалости в голосе Короля ни на долю; Цири стоило бы поблагодарить за то, что избавила его от еще одной унылой регалии. Но вместо слов он снова и снова обводит взглядом ее тело. Под ладонями кожа была как бархат. Бархат, из которого кто-то потянул нитки неровно, оставил дыры, потом наложил заплатки. И он так и не спросил что стало с обидчиками, всем ли удалось отомстить. Вопрос жжет губы и Эредин их поджимает, давит собственные слова. Не сейчас и не время. Может будет потом.
Поднимается с места, неопределенно взмахивает рукой, выходит из комнаты за двери. Хорошо (хоть нечасто), что слуги всегда любопытны: прижали уши к дверям, потом стукнулись лбами, пытаясь отскочить от своего Короля; Эредин оглядел эльфов пристально, приказал одному снять кафтан, второму - свалить подальше от глаз, а после вернулся к своей гостье.

                                 сбежать не успела

       Только спина застывшая и прямая, словно палка. И вся она острая, почти угловатая: выпирают ключицы, лопатки, кости бедер. Эредин смотрит на нее и не может сравнить с фигуристыми и нежными эльфками, подчеркивавшими все свои достоинства так, чтобы непременно радовать взор Короля. Но сейчас смотрит на Цири и считает все выступающие позвонки на ее спине, обводит пальцами от бедер к основанию шеи.  Дерзкая, резкая, с колючим своим языком: вот-вот растечется на пламя и яд, станет снова кусаться и требовать объяснений за всё на свете. Может в родном мире ее просто не вынесли и отправили к эльфам, а Аваллак'х обманул, сказал Ястребу, что привел девчонку самостоятельно, приписал чужие заслуги? С него бы, конечно, сталось. Бреакк Глас подходит к девушке близко, аккуратно прикасается к шраму под грудью, обводит костяшками пальцев перекрестье линий.

- руки подними. - И слова расходятся с действиями. И мысли его тают в воздухе. Светло-зеленая ткань падает на девушку, Эредин помогает просунуть руки в длинные рукава и снимает свой ремень, пока Старшая Кровь поправляет рубашку. - мы помирились, ци-ри?

Он усмехается, бросает исподлобья взгляд на княжну, потом подпоясывает рубашку своим ремнем, да так и оставляет ладони на талии. Через ткань жжет все равно. И взгляд тоже жжется. Закат отгорел, пламя погасло, а угли - яркие и жалят, как дикие осы. Главное чтобы не дожидались до темноты. Дальше - начнут разгораться звезды и Эредин может решить, что света достаточно, чтобы продолжить изучать глазами и ладонями все изгибы и шрамы, составлять карту девичьего тела.
Хотя, казалось бы, ничего в ней и нет интересного.

   м о т ы л е к

[icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/41756.png[/icon][status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+1

17

Знаешь ли, что такое одиночество? Нет?
Так и не суди одинокого подлеца.


Оставаться на месте опасно, в золотых пятнах на полу плавают чёрные точки — вязнут, какие-то из теней не пережили схватки, захлебнулись чувством. Цири думает, что в основном это были её тени — кому-то не хватило крови, кто-то пресытился и сошёл с ума, выскреб из Эредина больше, чем мог позволить себе удержать. Оставаться опасно — она вертит эту мысль перед глазами, разглядывает со всех сторон; бытие собой такое острое сейчас, ощутимое, живое, что делается не по себе каламбур какой-то: раньше так бывало с ней только после боя, когда в венах разгуливал адреналин. Тогда приходил огонь, и сейчас приходил — пусть не такой, как прежде; Цири не знает, от кого становится зависима — от огня или от Эредина, и заглядывает ему в глаза (ответов, конечно, не находится).

У него в глазах всё знакомое — море зелёного, капли красного, голод переплетается с насмешкой, и разглядывает он её так откровенно, что Цири чувствует себя клинком, выставленным на обозрение. Острым, разгорячённым от пламени кузни, люди ходят вокруг и разглядывают оружие, а её разглядывает король Народа Ольх.
Выбрал бы такой клинок, хочет спросить Цири? Без украшательств, с неплохой родословной и ворохом тупой боли. Боль лезвие не тупит, что странно — при правильной ковке всё делается ещё смертоноснее и острей; жаль Цири пока не понимает, как была выкована она, и чего оказалось больше по итогу — боли, или всё-таки удовольствия. Раньше — раньше точно боли, и никуда от того не деться теперь; но что сейчас?

Ответ на это она в глазах Эредина не находит; они смеются и ощупывают сталь внутри, кожу снаружи, тени в Цири довольно лежат, сытые, кровь всё ещё под языком и она улыбается (приберегла одну каплю, задержала, позже тоже отнесёт в кузницу, превратит в рубин). Кусочек Эредина себе, всё-таки, оставит — в чужом мире неплохо бы иметь хоть что-то своё (эльфы даже клинок с привычной одеждой отобрали).

Она смотрит на зёрна граната, рассыпанные по полу, смешанные с брусникой — и удивляется, что эти ягоды тоже оказываются настоящими, застывают в золоте, а рядом с ними пуговицы с чужого кафтана, и крохотные рубины с оплавившихся наручей, и всё, конечно, красное. Она хочет по алому и золотому пройтись босиком, но всё ещё не движется с места.
Дышать тяжело, говорить тяжело, думать тяжело — взгляд Цири забирается в ночь, остывает, запекается, как кровь в ране. Чёрный, острый, густой.


Нет такой тьмы, которая не имела бы цвет,
нет такой тьмы, у которой не было бы конца.


— У тебя таких наверняка много, — пожимает она плечами. Говорить нужно словно учиться заново, словно с тебя содрали всю кожу, достали все внутренности, толкнули в огонь — и ты кричала не от боли, и вышла обновлённая, и язык теперь ворочается во рту тяжело, привыкает. — А если нет и я испортила что-то ценное — прости. Пока я это не контролирую.
Цири, конечно, была бы не Цири если б не сломала чужую вещь — горечь внезапно бьётся в груди и чувство такое знакомое, что она приветствует его почти радостно. Что-то остаётся без изменений — тело ощущается иначе, но в нём ещё есть хоть что-то своё, привычное, и оно выступает на поверхность из расступающихся под лёгкой поступью горечи теней.
Цири усмехается.
— Но ты ведь остался цел — сочти этот жест за комплимент.
А потом смеётся. И смех вырывается из груди легко — звучит так странно, разносится по балкону, укрывается за шумом водопада от посторонних ушей. Нервы расслабляются, горечь смывает напряжение, хотя бы какую-то её часть — разжимает панику, стиснувшую внутренности. Цири не то чтобы легко — но иногда, иногда ведь можно позволить себе просто улыбаться?

Эредин пока не был жесток, думает она. Эредин не причинил ей боли, накормил, ничем не обидел. Завтра, наверное, всё это станет неважно, может станет неважно даже раньше — но Цири умеет благодарить; и за недолгий миг удовольствия, странного чувства принятия, которое ей пока сложно осознать, она может просто поулыбаться.
Хотя бы сраных пять минут. Хотя бы только себе (улыбка скептически тянется к эльфу, Цири невольно смущается и закатывает глаза). Отходит он вовремя; она успевает осмотреться, оправить с лица и висков слипшиеся от жара волосы, потянуться.

Распрямить спину обратно.


Только иногда забываешь про завтра и про вчера,
и она становится гуще и липче желтка.
Просто я обернулась — а в холме напротив была дыра,
и ещё из неё доносилась
му
[indent] зы
[indent]  [indent] ка.


Эльфский кафтан пахнет миртом и земляникой. Странно ощущать такое сочетание запахов на себе — после крови, солнца, чужого пота, налипшего на кожу; прохладный ветер слизывает его прямо у неё с рёбер. Каждое прикосновение Эредина острее предыдущего, Цири ещё ощущает на шраме под грудью чужие пальцы, обнимающие линии, сложенные небольшой звездой. Память о нём прячется, её гонят прочь запахи весны и улыбки; скоро придётся вставать со стола, думает Цири, вот-вот придётся распрямиться и опустить ноги на пол.

— Я буду похожа на Прибожка! — заявляет она, глядя на то, как длинные рукава почти закрывают пальцы. Встречала она одного такого неподалёку от Бренны. У того рубаха тоже была зелёного цвета, доходила до самых пят и он вечно путался в подоле, ругался как сапожник, и весь вымазался с головы до ног в речном иле. Цири решает, что как-нибудь расскажет Эредину эту великолепную историю.

Его голос забирается к ней в уши, глаза и под язык, заполняет собой внутренности; опять становится остро и горячо. Цири не знает, что за блядская магия и почему он делает это специально. Стоило держать рот на замке, а не просить повторять (забыть! забыть и никогда не вспоминать о минутах слабости и позора!).

— А мы ссорились? — старательно хлопает она ресницами, вспоминая уроки Йеннифэр и Трисс попеременно. — Я выказала тебе разумные сомнения..
Очередной смешок слетает с губ и Цири качает головой, глядя как он подпоясывает ей рубаху. Что-то щемит в груди и договорить фразу не удаётся — в последний раз так делала бабушка. Очень давно, в другой жизни, и с тех пор улетело больше десяти лет.
Так много, вздрагивает она. Так много.

— Но вы смягчили мой гнев, Ваша милость, — силы на улыбку находятся, и Цири воздевает к нему глаза, замирает в сети рук, так и оставшихся рядом.
Куда теперь, думает она, что будет, как будет. Где она, вообще, станет жить?

ци-ри;

КАКОЙ СУКА ЖИТЬ АККУРАТ ТЫ УБЕГАТЬ СОБИРАЕШЬСЯ??77

Звёзды за спиной Эредина острые, похожи на её шрам; вот-вот разольют серебро по небосводу. Может остаться тут? На балконе. На столе. На воздухе, в коконе удовольствия.
Она смотрит на Эредина и его шрамы напоминают ей Blathan Caerme, гирлянды судьбы из какой-то старой эльфской легенды. Цири укрывает их своими пальцами и ведёт вдоль — линия выходит прямая и кусается.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2

18

а ты, чума, всегда целуешь в правое
предсердие

Слова вязнут в воздухе, а Эредин думает: правда - остался жив.
Столкнулся с чужой магией (нет, не чужой, а эльфской), гладил магию пальцами, забирался в нее и выворачивал. И мысли не было ни одной о том, что чужая сила, вырвавшись из тела, сможет его покалечить, уничтожить и расщепить. У него в руках были щит и меч, но щит Эредин сломал и откинул в сторону, а меч положил плашмя, чтобы кожу холодил и не ранил. Не защищался - лишь брал голыми руками; да и помогло бы оружие против магии? Сейчас Ястреб думает, что едва ли. Цири не ранила, потому что ранить его не хотела, потому что плен свой приняла добровольно, и сколько бы не твердила упорно (исступленно, жарко, глухо) все свои отрицания, а шаг навстречу сделала все-таки раньше. Потом, может, магия и не дала повернуть, а, может, в самой девочке было достаточно силы, чтобы противиться ей и не дать по-настоящему вырваться из под контроля. Теперь узнать не получится, да и не нужно знать. Может Аваллак'х, конечно, заинтересовался бы: стал расспрашивать, строить догадки, а Король от них от всех отмахивается бездумно, просто, как рукой взмахнуть и больше не вспоминать.
                   какая, во имя бездны, может быть разница?
                          если оба остались живы. и если эредин не против был такого расклада.
У него под пальцами - и сейчас - нежная кожа, а к волосам пристал запах огня, сочных ягод и терпкого сухого вина. Можно собирать в ладони ткань, сжимать в кулаки, притягивать ближе к себе, чувствовать власть, щекотать себе мягкое нёбо опасностью. Магия, ведь заключалась в хрупком человеческом теле, а тянулась-то все же к нему, его жаждала. Эредин думает - не убежит и мысль эта нравится тоже.

- комплимент чему, ци-ри? - Он хмыкает, опускает глаза на грудь и ключицы, дергает девушку по столу ближе к краю. Так тела становятся ближе, так жар накрывает приятным томлением, горьким предвкушением: не обжигает, не ранит, не оставляет на коже волдырей и обугленной, пережеванной языками пламени, массы. Огонь окутывает с головы до ног и всё тянется ближе, забирается в грудь, греется там между ребрами. У Эредина еще припасены и щиты, и мечи - он не достает ни один.

Поцелуи падают россыпью на плечи, руки скользят от бедра по талии. Эредин опускает ладонь между острых птичьих лопаток (крыльев нет), вдавливает ближе в себя и накрывает поцелуем искусанные губы. Еще ловит себя на мысли, что взглянул бы на девочку завтра: пересчитал все отметины, обновил каждый укус, оставил бы рядом с собой, чтобы ловить губами вздохи и тихий шепот. Собственные слова собираются под языком. Эредин говорил, что Цири может оказаться достаточно, говорил и улыбался криво, насмешливо. Сейчас насмешка на губах вся истерлась, истлела, заменилась прикосновениями. Их ведь и правда оказалось достаточно: и для чужого гнева, и для своего удовольствия.
        Эльф отклоняется, поправляет смятую ткань, будто бы разгладить ее ладонью пытается, а потом оглядывает Цириллу.

- встать сможешь?

Он даже протягивает ей свои руки, чтобы было на что опереться. Крепко обхватывает за локти и стягивает со стола. Оплавленное золото остается лежать на полу, вместе со скатертью и разбитым кувшином. Всё вино разлилось, вытекло, впиталось в ткань и обратилось пятнами. Магия разрушительна, но Эредин уже много лет как тоже, получается что сегодня все обошлось даже слишком мирно.
           Он еще ведет взглядом по стенам и стремительно темнеющему городу, в последний раз вдыхает смесь его насыщенных запахов, а потом выводит свою спутницу в знакомый коридор. Провожать ее до отведенных девушке покоев нет никакого желания. Эредин доводит ее почти до собственных комнат и останавливается в коридоре. Когда-то давно здесь властвовала Шиадаль, а после Ауберон никому не разрешал занимать ее пространство, тщательно берег интерьер, приказывал слугам каждый день расставлять цветы в комнатах и, порой, сам оставался в них ночевать. Теперь не было Ауберона, и Шиадаль тоже не было уже очень давно. Покои оставались заброшенными и холодными, даже несмотря на то, что слуги все еще расставляли цветы и сметали в них всю пыль; Ястреб не изучал, но, кто знает, может даже платья эльфки еще хранились в своих сундуках.
Он отпирает дверь и впускает девушку первой, следом - заходит сам и облокачивается спиной о закрытый выход. Долго еще его взгляд следит за спиной и открытыми ногами Цириллы.

- ты можешь остаться здесь. на одну ночь или на все - как пожелаешь.

              Предложение с губ срывается легко, дотягивается звуками до Цириллы, оседает на ее плечах. Ястреб думает, что она все еще тонкая и мелкая, и что раздавить ее можно просто; человеческое тело слабое и отметины на нем неизменно разгораются, если сжимать кожу в пальцах. А еще что никому это сделать теперь не позволено. Она попала в мир эльфов, все равно что вернулась домой,  - идти больше некуда, бежать не имеет смысла. И сколько бы не противилась желаниям Короля, а ничего у нее не выйдет (не выйдет,  н е  в ы й д е т).
Эредин смеется тихо, бархатно. Подходит ближе. Не загоняет добычу в силки, не запирает в углу, но губами касается пепла волос, вдыхает их аромат.

- завтра на рассвете я покидаю столицу. - Он и не думал ее оповещать. - ты будешь ждать меня, цири.

Он разворачивает ее к себе, перехватывает пальцами за подбородок, заставляет посмотреть в свои глаза. И зелень мешается с зеленью даже несмотря на то, что во тьме все омуты глаз становятся черными, зрачки расширенными, а тени не чертят линии, но превращаются в одно единое полотно, заглотившее все яркие краски заката. У Ласточки глаза горят все равно ярче - тёмному вечеру не спастись от нее и не заслониться от острых бликов, мелькающих где-то на травянистом подводном дне.
Эредин опускает ладонь на бедро, сжимает, от прикосновения огонь из груди начинает прилипать прямо к коже.

         будешь
                     будешь
                                  будешь
                                          ждать  м е н я

Король спрашивать не любит - и не спрашивает.
Она уже спорить пыталась - не вышло. И снова не выйдет.
Все ее слова разобьются о щит, отразятся от плоской стороны меча, потом через открытые раны, тонкие порезы, отпечатки зубов, заберутся обратно в юное тело, будут вместе с кровью путешествовать от макушки до пяток. Цири привело сюда Предназначение, - скажет хитрый и умный Лис. Эредин ответит, что Цири пришла сама.

[icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/34/f6/3/41756.png[/icon][status]игрушки[/status][lz]<center>нет никакой <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">боли</a></center>[/lz]

+1

19

Внутри что-то переворачивается, Цири не успевает увернуться — валится следом, демоны радостно галдят, обратно на цепи не возвращаются. Эредин задаёт вопросы на которые знает ответы заранее, иначе бессмысленно — и целует снова прежде чем Цири успевает хоть что-то сообразить.
Мир лопается как мыльный пузырь, у детей в какой-то нелепой вселенной были такие — многослойная прозрачная плёнка заполнена воздухом, тает в ладонях быстро, будто бы признаёт собственную бессодержательность. У Цири под прикосновениями Эредина лопается кожа — каждый новый укус он выдаёт за поцелуй, каждый новый надрез, шаг ещё ближе — за грубоватую ласку, нежности не должно быть больше отмеренного, наверное.

И всё же для Цири её слишком много; она забирается под язык, пересчитывает зубы, стекает по телу вниз, заменяет собой кровь. Цири дрожит — дрожит — дрожит; во время секса не дрожала так, как дрожит сейчас, когда Эредин греет её рёбра ладонями, путает линии шрамов, застывает у неё на самом дне зрачков. Цири смотрит потому что не может закрыть глаза.
У эльфа забавно вздрагивают ресницы, а вот веки лежат спокойно — Цири так же спокойно не удаётся встретить чужой взгляд когда Эредин от неё отрывается. Она перечисляет в уме все возможные причины почему стоит прекратить (от тебя хотят ребёнка, дура, может всё это специально, велика ли беда, сдавить горло одной глупой девчонке). Эльфы, думает Цири, действуют умнее — не грозят пытками, как Бонарт, а мягко усаживают на стол и цепляют пальцами волосы. Стягивают на рубашке ремень. Улыбаются.

И она, блять, ведётся.
Между бёдрами всё ещё ноет, Цири хватает пальцами пустоту и ищет пустоту внутри себя — той нет; переполнена прикосновениями, укусами, горечью, как её тело переполнено синяками и истомой. Эльфки, злобно думает Цири, будут счастливы — хочется поглядеть, как они станут всё это под лёгкими тканями укрывать.
Нарядят в балахон?

— Могу, — сухо кивает она, глядя на протянутые ей руки. Хочет отказаться, спрыгнуть самостоятельно, но Эредин успевает первым. И Цири, внезапно, хочется убежать так сильно как не хотелось ни в один из предыдущих дней — потому что всё это уже против правил, не так должен был выглядеть плен, не так ей представлялся король и не для того она принимала на веру обещания Аваллак'ха о том, что после её отпустят.
Отпустят ли?
Знает ли о сделке Эредин?
И захочет ли она, приласканная и совершенно запутавшаяся, уходить отсюда?


колется да? клюётся? ад это всегда другие
сам ты тоже ад
понимание этого — есть свобода


Дорогу Цири старательно запоминает. Её укрывает паникой, снова — только теперь паникой иного сорта: непониманием не только того, как сбежать, но и того, зачем. Что-то важное она оставляет на столе Эредина на том балконе — мало значащее для него и много для неё самой.

Цири вспоминает картины виденного насилия так, словно они всегда где-то недалеко, ютятся в прихожей или на задворках сознания: крестьянки с задранными юбками в деревнях, по которым прошлись армии, люди, порубленные на куски, тошнотворно пахнущие, совсем некрасивые. Секс, думает Цири, всегда казался ей историей о чём-то таком: о боли, про которую ни с кем не поговоришь, о страхе, которым ни с кем не поделишься.
В итоге всё происходит не так: похоже и не похоже одновременно; Цири не шутит когда говорит Эредину про то, что убила последнего попытавшегося, а потом, внезапно, сопротивляться не хочется. Что-то в ней ему отзывается — магия рвётся наружу, огонь облизывает два тела, согревает их в языках пламени. Ни следа ожогов, только расплавленное золото на разорванной светлой ткани.

Ей хочется попросить его остаться, но Цири, конечно, молчит.


и вот если ты спросишь, в чём же моя погибель


Покои, сразу замечает она, совсем недалеко от покоев Ястреба. И тона, внезапно обращает Цири внимание, здесь не такие как в её прошлой комнате — вместо груды алебастрового и мятного в помещении рассыпаны серый, сизый, ореховый. На огромной кровати стального цвета постельное белье, поверх небрежно наброшена тёплая на вид, светло-коричневая шкура.
Дерево под ногами — тоже светлое, ковёр тоном напоминает бледные васильки, у Цири в Цинтре росли такие, прямо под окном. Ей кажется, что она задыхается, и что эта комната похожа на туманный остров, хмурое рассветное небо; солнце не выйдет ещё неделю, но здесь красиво и без него.
Будто бы тучи вот-вот сгустятся и хлынет дождь.

Никакого изобилия золота, мрамора — их заменили кобальтовой лазурью, кварцем и углём. К Эредину она не оборачивается потому что просто не может пошевелиться; и он, конечно, со всем справляется сам.
Ему так легко это даётся, зажмуривается Цири, так легко и просто — отслеживает прикосновение губ к волосам и руки к бёдрам, наблюдает всё словно в замедленной съёмке.

— Пахнет ландышами, — тихо произносит она. — У нас они тоже растут.
В вазах, замечает Цири, помимо ландышей есть ещё гиацинты.


я отвечу
даже не сомневаясь
с ходу.


Она не знает, что чувствовать и как реагировать на слова — раньше знала всё чётко, злость кусала за щёки и пальцы, было легко, понятно; теперь Эредин всё усложнил. Цири старается привести себя в норму как может: прокручивает в памяти разговоры кметов о Дикой Охоте, тянется к собственному страху быть запертой, жажде свободы, праву делать, что вздумается, размышляет о том, как он всё это запланировал, как решил получить всё легко, блять, она ведь может уже прямо сейчас быть беременна, она ведь даже не сопротивлялась — целилась ножом в горло и в итоге выронила его куда-то под стол.

Глаза Эредина зеленее её собственных — всё ещё больше похожи на яд чем на изумруды или прославленный разноцветный мрамор; яд подействовал, Цири хлебнула его больше положенного, вот уже и озноб с жаром подкрались.

— Это мы поглядим, — вздёргивает она подбородок, выпутываясь из его пальцев. Хочется забраться в воду, смыть с себя память о случившемся, содрать чужие прикосновения, напомнить себе о том, что ей здесь не место, что некому здесь верить. Цири хочется спрятаться от Эредина, чтобы он перестал смотреть на неё, а значит перестал замечать всё это — то, что не предназначено для него, то, о чём она никогда бы вслух не сказала.

То, о чём и не стоит говорить.

Покои вращаются у неё перед глазами, знакомые и незнакомые одновременно: тёмно-синий и серый забираются в зрачки, под кожу, Цири хочет убежать и зажмуриться, остаться и прикоснуться к нему ещё несколько сотен раз. Звёздное небо, вдруг вздрагивает она, вот на что похожа эта комната — на платье, о котором Цири вспоминала у воды, на россыпь серебра в угольно-каменном рассвете.

Она смотрит на Эредина так долго как только может, заставляет себя отойти на два шага и расправить плечи. Босым ногам тепло.
ты будешь ждать меня, цири
Небо вокруг сжимается.

Нет, думает она. Ни за что, нет, нет, нет.

Следы от его прикосновений на шее напоминают след от верёвки.[status]играем в[/status][icon]https://i.imgur.com/ZADEjCF.png[/icon][char]цирилла, 18[/char][lz]<center>all the good girls go to <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1088">hell</a></center>[/lz]

+2


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » and the blood under my tongue