Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » as a dead thing in the thunder


as a dead thing in the thunder

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

[sign]The little blade answered: “Oh, my lord, memory is bitter to me for if I did good deeds I know not of them.”[/sign][nick]Henry Winter[/nick][status]other side[/status][icon]https://forumstatic.ru/files/0018/a8/49/85753.jpg[/icon][fandom]the secret history[/fandom][char]Генри Винтер[/char][lz]My whole being calls for an act of violence, but I still use velvet gloves.[/lz]

https://forumstatic.ru/files/0013/08/80/51120.jpg
Yet 'tis no fair thing,
Maids, to rejoice in a man's suffering.

Henry, Julian
One can forgive thee!
https://forumstatic.ru/files/0013/08/80/28730.jpg

+10

2

[sign]The little blade answered: “Oh, my lord, memory is bitter to me for if I did good deeds I know not of them.”[/sign][nick]Henry Winter[/nick][status]other side[/status][icon]https://forumstatic.ru/files/0018/a8/49/85753.jpg[/icon][fandom]the secret history[/fandom][char]Генри Винтер[/char][lz]My whole being calls for an act of violence, but I still use velvet gloves.[/lz]

Похороны он запомнил с предельной чёткостью, в основном потому, что не хотел забывать — забывать и расслабляться — всем очевидно, что гроб легче общества Коркоранов. Кто-то из младших болтает ногами, свесившись с подоконника, и стремительные белые икры, выглядывающие между штаниной и носками, будут сниться Генри ещё лет десять. Сумерки сгущаются гораздо раньше положенного — таблеток у него нет, и мигрень, вскормленная галдежом, светскими вращениями и запахом вчерашнего пива, стискивает челюсти.

Он отсиживается в тёмных углах, но отовсюду кого-нибудь слышно. В другой части вечера остался Ричард, пообещавший помочь, но Генри не может вспомнить, сколько времени прошло с разговора. Голос Джулиана, на удивление различимый в этом шумном болоте, кажется воспоминанием, пока Генри не фокусирует взгляд и слух на теле, учтиво присутствующем в текущем моменте.

От наблюдателей он хочет избавиться, от Джулиана — тем более: ему стыдно за своё состояние, за неспособность к адекватному диалогу, за то, что Джулиану теперь приходится принимать удар на себя. После смерти Банни должно было стать легче, но так просто от Коркоранов, конечно, не избавиться. Пахнет плохой едой, потом, бездумной тратой денег, которых на самом деле нет (Генри задумывается, действительно ли у глупости есть запах). Видимо, есть.

Меньше всего Генри сейчас хочет знать, как он выглядит со стороны. Стакан с потеплевшей содовой — пластиковый, разумеется — тоскливо стоит под ладонью. Где Ричард.

Какие-то таблетки он, выходит, приносил. Какой же стыд.
— Простите, Джулиан, — Генри выдерживает паузу длиной в несколько умных мыслей, — собеседник из меня сейчас паршивый.

Сочувственного тона он сейчас тоже не выдержит — раздражение сменяется тоской, тоска сменяется раздражением; он хотел уехать сразу же после похорон, чтобы переждать этот ад в тишине, прохладе и спокойствии, но в последний момент одёрнул себя. Ощущение, будто разговоров с Джулианом — таких, как прежде — уже не будет, появилось из ниоткуда, но не желало уходить в никуда.

+10

3

В академических кругах Джулиан не всегда вызывает любовь - утомленные наукой брови то и дело вскидываются при его появлении, как бы застывают в немом вопросе с заготовленным наспех ворчанием, но быстро сдаются перед шармом коротких лекций, пары баек о прочитанных вариантах перевода Скаолли и любезно предложенной чашкой кофе. Через пару лет интерес сходит на нет, вместо кофе - равнодушные кивки по обе стороны баррикад. Мнение профессора психологии для Джулиана становится таким же любопытным, как заляпанная этикетка на его портфеле.

Ученики занимают его куда больше. Ум, еще неограненный, но свежий, попросту не успевший покрыться затхлостью. Взгляды, в которых читается алчность к чувству, недоступная нервным и пресытившимся. Когда Банни подходит к Джулиану с очередным глупым вопросом, он отвечает с неподдельной серьезностью и без капли менторского снисхождения - поверхностные взгляды Банни кажутся ему юностью наглеца, презревшего строгие материи формальной логики и отринувшего их за ненадобностью. Когда Банни опять идет поперек правил, Джулиан позволяет себе легкую и гордую улыбку за воспитанный им в юноше дух авантюризма.

- Ах, Эдмунд всегда был одним из самых неординарных моих студентов. Сложные вопросы навевали на него скуку, казалось, что все материи он хотел впитать своей чувственной натурой, а не пропускать их через холодное решето разума, - мило щебечет он перед Коркоранами, оживленно кивающими и понимающими примерно каждое второе слово.

- Да, милый мальчик, он всегда был такой. Однажды я поставила перед ним три тарелки и спросила, в какой больше апельсинов. Он не стал считать, а просто съел каждый из них!

***

Джулиан находит Генри там же, где и всегда - в углу отстраненных размышлений.

- Мы не успели как следует поговорить с тех пор, как... - Джулиан позволяет фразе раскрыться в воображении, опуская ненужные подробности. - Конечно, не всегда стоит портить словами трагическую красоту горя. Полагаю, в таких ситуациях сложно найти утешение, а жалость вызвала бы гнев и смятение. Горе надо поливать только противоположной стороной монеты, чтобы любую потерю превратить в историю, которую не грех будет вспомнить с улыбкой.

- Какое самое яркое воспоминание у тебя осталось о Банни? - аккуратно, но с убедительным добродушием задает он вопрос, устраиваясь на забавной аляповатой табуретке в двух шагах и совершенно не собираясь никуда уходить.

Отредактировано Julian Morrow (2020-04-15 07:59:06)

+9

4

[sign]The little blade answered: “Oh, my lord, memory is bitter to me for if I did good deeds I know not of them.”[/sign][nick]Henry Winter[/nick][status]other side[/status][icon]https://forumstatic.ru/files/0018/a8/49/85753.jpg[/icon][fandom]the secret history[/fandom][char]Генри Винтер[/char][lz]My whole being calls for an act of violence, but I still use velvet gloves.[/lz]

Многословие Джулиана давит на грудь плитой, нет, мозаикой — память, щедро подпорченная мигренью, беспощадно вываливает неаполитанское солнце, идиотскую шляпу Банни и битву при Иссе. Банни, настоявший на присутствии гида и сбежавший от него спустя полчаса с энтузиазмом школьника, пропускающего уроки, скрылся из виду — Генри не может вспомнить, что было дальше, но где-то на поверхности плавают повреждённые фрагменты мозаики, безропотный Дарий и совершенно человеческие, печальные глаза лошади Александра. Он думает об этих глазах так настойчиво, будто один этот образ может принести хоть какое-то облегчение.

Реплика Джулиана, сохранившаяся в памяти Генри так же, как Александрова мозаика — то есть в сохранности процентов на 70 — к счастью, такая же вежливая необходимость, как и присутствие заранее оплаченного гида, то есть необходимость, считаться с которой необязательно. Но мигрень, убаюканная непонятными сочетаниями слов как рельсовым монологом, на долю секунды отступает.

— Не знаю насчёт любимого, но в нашу последнюю встречу у Банни было лицо человека, которого осенило внезапным осознанием. Не из тех, к которым последовательно идёшь, как в математической задаче, а именно спонтанным. Будто он подглядел что-то настолько недвусмысленное, что сразу же принял это за истину. Хочу знать, что он понял.

Генри приоткрывает глаза — желание казаться здоровым в очевидно нездоровых обстоятельствах оказалось сильнее — и мгновенно понимает, что совершил ошибку. Ему даже чудится злорадный смех, будто головная боль наконец-то отделилась в самостоятельную сущность и сжимает череп откуда-то снаружи ещё сильнее.

+8

5

Звук упавшей тарелки на минуту прерывает их беседу; под беседой Джулиан обычно понимает монолог, разбавленный чужим слухом. Мать Эдмунда содрогается в плаче и наполняет пространство импровизационными ариями, которым позавидовали бы лучшие итальянские маэстро. Дальний родственник с сочувственной улыбкой и смешным именем поясняет: "Нашла его детскую игрушку". Все качают головами, стараясь уместить раздражение и сочувствие в одной чашке, не проливая ни того, ни другого.

Джулиан касается Генри взглядом, словно вылавливает, оценил ли тот иронию происходящего: на поминках Банни царит такая же безалаберная хаотичная суета, как в его душе.

Взгляд Джулиана смотрит дальше, в узелки строгого костюма: его Генри носит вне зависимости от обстоятельств, но у каждой строгости - свой фасад. Джулиан не разгадывает в ней незащищенности и отрешенности - для него она играет совсем другие свойства. В холоде, болезненном контуре лица он ищет горделивую, забредшую слишком далеко натуру.

Когда Джулиан ищет что-то, его воображение всегда находит. Такт прикрывает ошибки в навигации, чуткость - отодвигает карту в сторону и предлагает чаю. Все выявится, когда экспедиция будет на краю гибели.

- Спонтанность Эдмунда - то, с чего мы все могли бы взять урок, - подхватывает он тему, оброненную учеником сквозь мигреневые дебри. - Несколько тысячелетий человек тратит на то, чтобы научиться описывать свой шаг, вздох, тончайшее дуновение чувств - но не успевает за этим ни шагнуть, ни вздохнуть, ни почувствовать.

Джулиан сокрушенно роняет взгляд на туфли. Слишком чистые для пола, растоптанного сворой маленьких Коркоранов.

Надо было, пожалуй, надеть другие.

+6

6

[sign]The little blade answered: “Oh, my lord, memory is bitter to me for if I did good deeds I know not of them.”[/sign][nick]Henry Winter[/nick][status]other side[/status][icon]https://forumstatic.ru/files/0018/a8/49/85753.jpg[/icon][fandom]the secret history[/fandom][char]Генри Винтер[/char][lz]My whole being calls for an act of violence, but I still use velvet gloves.[/lz]

Умри Банни, наткнувшись пищеводом на тщательно выверенную дозу яда, было бы проще. Это могло бы оказаться большой случайностью — ночной променад к холодильнику, участливо забытая соусница, размякший кусок картошки; они проснулись бы следующим утром в счастливом неведении, гадая, мёртв Банни или ещё нет, и это промежуточное состояние спасло бы Генри от последнего взгляда, которым Банни пытался зацепиться не за край утёса, а за них, их холодные руки и испуганные глаза. Испуганные не настолько, чтобы попытаться его подхватить.

Генри помнит сжавшее его оцепенение, которое детективы приняли бы за жестокость, но он не убийца. Это был страх. Наивно было считать, что убийство их от него избавит.

Общение Джулиана с Банни — одно большое одолжение; раньше Генри не понимал, смеётся ли Джулиан, называя хаос витальностью, и сейчас понимает ещё меньше. Было бы легче, вырази он хоть одну эмоцию в неприкрытом виде, череда его любезностей настолько двусмысленна, что даже Коркоранам впору наткнуться на потайное дно. Может, виновата мигрень, но Генри кажется, что искренность Джулиана помогла бы ему намного больше рассуждений о спонтанности.

Будь эта ситуация немного иной, они могли бы насладиться экзотикой простоты. Весь дом Коркоранов — минное поле экскурсовода, на одной только кухне впечатлений можно получить больше, чем во всей Италии; может быть, хотя бы Джулиан наслаждается контрастом между тем, что ему привычно, и этим праздником жизни.

— Всегда было интересно, — открывать глаза Генри пока не рискует, потому для обозначения интереса пользуется исключительно мимикой, — почему вы взяли Банни в свой класс?

+6

7

Громкость ноты, распирающей желудок Банни, превышала все допустимые пределы гармоний. Из ряда окон коридор заливался солнечными бастионами, между ними - лёгкие струйки теней, по которым Эдмунд Коркоран вышагивал игру, вытанцовывал грязными пятнами уличных луж, впитавшихся в его ботинки. Правил игры Эдмунда никто толком не знал, но он смутно ощущал ее наличие и испытывал немалое беспокойство, когда чувствовал, что отходит от нее - уходил ли он тогда в мир серьезного? Чувствовал предательство кривой, наспех натянутой маски? Ее прорези оставляют место лишь для серьезных глаз - не для глаз, которые привык носить Эдмунд.

Их первая встреча могла пройти только в шумном месте: там, где шумная нота из желудка Банни тонула бы в шуме всех прочих нот; где резкое звучание души пряталось под аккомпанемент окружения - именно там, с большим кексом в руке, жадным взглядом и красивым чемоданом, его находит Джулиан.

***

- Что производит на нас большее и самое интригующее впечатление при знакомстве? - спрашивает Джулиан с долей вкрадчивости, впрочем, не ожидая ответа; у него уже заготовлен свой. - Отбросим линейный узор губ, глаз, тканевой развод на костюме - это все украшение аперитива, часть пригласительного билета. Но что заставляет нас остаться в театре и наслаждаться спектаклем за спинкой первого ряда? Это то, что человек в себе отрицает, от чего готов сгинуть в эгейские воды, будь то падением в искусство, пропасть или лакомство дикого плода любви. В процессе взросления мы находим свое Эдемское яблоко, ветка сама пригибается к земле под его весом, бездонные переливы цветов не дают упустить его взглядом. Трагедия человеческого рода всегда была в том, что ни один из нас не сможет прожить жизнь по-настоящему, если не попробует это яблоко - так же, как не смогли бы прожить ее дети Эдемского сада. Сохранив очарование своей невинности, они обрели бы себя на вечное пребывание в утробе, в окружении гармоничных форм и под гнетом здравого рассудка. Яблоко подается нам с приличной дозой яда: единожды впившись в мякоть, мы обретаем знание о диссонансах, обнаруживаем в себе нанесенные собственным укусом раны - и до конца жизни обрекаем себя на поиск антидота, который мог бы их залечить.

Джулиан сокрушается.

- Христиане - впрочем, не они одни - создали этот удивительный в своей яркости образ, но трактовали его с поражающей эстетическое чувство однобокостью, словно выковавшая его фантазия посчитала свои полномочия исчерпанными. Недостаток воображения и драматургическую неувязку они заменили праведной силой морали и догматичностью выводов. Но куда больше меня интересует не метафора внутреннего диссонанса, не макабрический танец в попытках добыть антидот, а то, какой яд побуждает человека пуститься в пляс.

Всего на мгновение за витиеватостью мысли в его словах проглядывает искренний интерес, частица заевшего, но богато скроенного механизма, определяющего все его поступки и мысли. Джулиан чувствует этот легкий ветерок, приподнимающий полы пальто, но позволяет ему дуть, покуда кожа сокрыта слоями прочей одежды.

- Скажи мне, Генри, ты знаешь, в чем был яд Эдмунда? - спрашивает Джулиан и устраивается поудобнее за спинкой первого ряда.

+3


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Альтернативное » as a dead thing in the thunder