Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



G.263

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

https://images2.imgbox.com/c5/6b/BoqFuu8R_o.png

GUTS SAYS

[indent][indent]сегодня над виндемом поднимаются черные знамена — скорбит столица, скорбит все королевство. этой ночью графа юлиуса нашли в своих покоях мертвым, его сына адониса — в коридоре замка с колотой от точного удара в сердце раной.
[indent][indent]отряда ястреба эта суета не касается — никого, кроме двоих, связанных общей тайной, которая может их погубить.

G U T S   ×   G R I F F I T H
W Y N D H A M

Отредактировано Griffith (2020-03-23 17:24:28)

+7

2

Сегодня над Виндемом поднимаются черные знамена — скорбит столица, скорбит все королевство. Этой ночью графа Юлиуса нашли в своих покоях мертвым, его сына Адониса — в коридоре замка с колотой от точного удара в сердце раной. Король объявляет общенациональный траур, приказывает найти убийцу — подданные суетятся, шлют гонцов по гарнизонам и провинциям, а солдат — в патруль, отдельную группу при этом выделяя на охрану короля и его дочери.
Отряда Ястреба эта суета не касается — никого, кроме двоих, связанных общей тайной, которая может их погубить.

У Гатса трясутся руки, после беспокойной бессонной ночи раскалывается голова, а еще ком в горле застрял. На вопрос Коркуса в духе «что с этим ебанутым сегодня?» даже отвечать не хочется, и на самом деле не можется — очередной приступ тошноты избавляет от необходимости говорить с Джудо и Каской, и его в почти в бараний рог скручивает, когда он блюет в туалете на заднем дворе таверны. На его бледном лице ужас и паника, на лице Адониса — страх, боль и детские слезы. «Я знаю тебя, ты из отряда Гриффита!» — последние слова его отца, когда Гатс одним холодным росчерком меча пустил ему кровь. Мальчишка же ничего не сказал — не успел, да и не нужно было, потому что убийца сотни — а теперь еще и детоубийца — все понимал и без слов.

Гатсу не привыкать — он с шести лет живет с мечом в руках, и какие-либо предубеждения перед убийством у него напрочь отсутствуют (шутка ли — вырезать сотню бойцов в течение одной ночи?). Руки в крови по локоть, ноги по колено в горе трупов и вонючих потрохов увязли, но все эти годы его совесть спала крепким сном — и он спокойно спал вместе с ней. Но теперь у совести гладкие — детские — очертания и мягкие теплые ладони, которые в следующую секунду обжигают могильным холодом, и Гатс не готов смотреть в ее мертвенно-бесцветные глаза. Он привык бить точно в цель — разрубать троих за раз и идти вперед в поисках новой битвы, даже ни разу не поскользнувшись на чьих-то кишках — но прошлой ночью, сжимая маленькую ладошку в своей грязной и мокрой от пота руке, он бы отдал что угодно за то, чтобы промахнуться.

Ему не хватило смелости прийти на похороны — у все того же Коркуса и пары бойцов из королевской гвардии есть свое мнение на этот счет, и Гатс вовсе не против, потому что легче быть малодушной сволочью чем человеком, которому есть, что скрывать. Проще трусливо отсидеться в засранной харчевне чем снова видеть этого бедного мальчика (на Юлиуса как на изначальную цель, конечно же, плевать) — он и правда так думал, но снова ошибся — легче ни на йоту не стало, ладони от крови ребенка все еще красные и липкие.
Смертью Адониса пропиталась каждая секунда, и Гатсу закономерно интересно, что об этом думает Гриффит. Рикерт рассказывал, что командир был удостоен чести произнести прощальную речь, и Гатс даже не сомневается в том, что это было очень трогательно — господин верховный главнокомандующий всегда умел говорить то, что от него хотели слышать — особенно когда дело касается девочек королевских кровей или идиотов, уверенных в том, что их считают друзьями. Тяжело признавать, что остаешься в дураках, но иногда приходится — «не слишком ли много ошибок за последние сутки, а, Гатс?»

Громкий хлопок эхом прокатывается по коридору замка, сотрясая зажженные к вечеру факелы — переступая порог покоев Гриффита, Гатс не стучится — правила этикета (он ведь теперь рыцарь ордена Белого, мать его, Феникса) оставляет образованным простолюдинам и придворным подхалимам с артистократией, от манерности которых иногда скулы сводит. От холодного спокойствия Ястреба, кстати, тоже — поначалу оно раздражало, потом успокаивало, сейчас раздражает снова. Вот и вернулись к тому, с чего начали.

— Все пошло не по плану! — из груди вырывается рычание озлобленного цепного пса. Только на кого злиться? На себя за неосторожность? На Гриффита за отданный приказ и отрешенный взгляд? А может на чертова Адониса, который так некстати оказался на пути? Гатс сам разобраться не может — в глазах напротив ищет не поддержки — уж она-то ему сейчас точно не нужна. В глазах напротив разыскивается понимание ситуации — может, Гриффит объяснит, что он — Гатс — наделал?

«Что  м ы  наделали?»

+3

3

— Так бывает, — соглашается Гриффит, не отводя глаз от медленно выходящей из-под гусиного пера чернильной линии. — Иногда все действительно идет не по плану.

Безупречный образец изысканного высокого стиля,
(«прошу простить отчаянную самонадеянность…»)
(«тревога о самочувствии Вашего Высочества…»)
(«выразить глубочайшее сожаление…»)

письмо к принцессе Шарлотт складывается в мгновенье ока, перекладывается на бумагу — куда более неспешно.

То, что книги содержат сокровища, Гриффит обнаружил благодаря церковникам.
Раз в неделю на главной площади внушительно раскрывался неподъемный том Евангелия, зычный голос разносил нравоучения, вкладывал в благочестиво подставленные уши. Исполненные едва ли подлинного религиозного трепета горожане переминались с ноги на ногу, таращились на подмигивавшую синим — зеленым — красным глазом богато инкрустированную обложку, восклицали локтями «гляди, гляди!..». Расходясь по домам, негромко мечтали: «…хоть какой из тех камушков!.. годков пяток-десяток как сыр в масле катались бы, лиха не знали!».
Гриффит хмурился.
Вечно пустой желудок и подмерзающие в преддверии холодных осенних ночей босые ноги без труда живописали пользу пусть даже осколка такого яхонта, но гибкий, прозорливый ум подсказывал, что истинная ценность не в камнях — в словах таится. В словах, щедро вынимаемых из бездонных книжных недр. В словах, скупо хранимых исключительно для избранных. В словах, надежно защищенных от воровства всеобщим неумением читать.

Грамоте Гриффит выучился быстро (липкие неправедные взгляды, жадно ощупывавшие фигурку ангелоподобного послушника, придали ускорение), с постановкой почерка, однако, вышла незадача: сменяв свободный доступ к писчим принадлежностям на личную свободу, письмена осталось выводить в пыли да на песке. Каллиграфия тем временем наукой представилась капризной, бороздкам в грязи сдаваться не пожелала, и по сей день требовала изрядного внимания ко всем своим изгибам и крючкам.

Сейчас, впрочем, сосредоточенное сотворение изящных линий в большей степени ширма, декоративный фасад: появление Гатса ожидаемо, реакция Гриффита запланирована. Он помнит и едва ли скоро забудет, насколько ядовиты аспекты детоубийства, он знает, каковы душевные муки на вкус. В каждом движении капитана, в каждом изданном звуке — миазмы. Во всеведущем спокойствии командующего должен быть антидот.

Сконцентрированное на механическом действии внимание позволяет слушать поверхностно, — регистрировать факты, не пропускать через себя чужие чувства, — Ястреб убежден, что сумеет удержать ситуацию под контролем и не позволить своему подчиненному распробовать угрызения совести в полной мере. Неуравновешенный истерик в отряде ему не нужен, все его перья должны быть с острой как бритва кромкой. Все до единого. Особенно он.

— Тихо и незаметно, увы, не случилось. Это неудачно, но не смертельно: все, кто мог тебя опознать, этого уже не сделают, последний из них замолчал сегодня навек. Я лично удостоверился. Несмотря на не самое благополучное стечение обстоятельств, ты справился, ты сделал то, о чем я тебя просил, — окончание этой краткой речи не может быть донесено без прямого зрительного контакта, и он поднимает глаза. — Спасибо.

И понимает, что совершил ошибку.

Взгляд бьет с разворота. Боль Гатса взрывается в нем раскаленной вспышкой.

Метафора опускающегося во мрак чернил заточенного кончика пера настолько красноречива, настолько точна и безжалостна, что занесенную над очередным завитком всегда надежную руку неожиданно поражает тремор. 

«Я сделал это с тобой», — от ужаса бросает в жар.

Полслова съедает клякса.

«Это я сделал».

— Ах ты, проклятье! — Вскакивая на ноги, Гриффит сминает испорченный лист, отшвыривает его в камин. Бумага занимается мгновенно. — Четвертое письмо к черту! Весь вечер на него убил.

[nick]griffith[/nick][fandom]berserk[/fandom][char]гриффит[/char][lz]as the bacchae knew, we always tear our gods to bits, and eat the bits we like[/lz][status]the sun personified[/status][icon]https://images2.imgbox.com/7a/64/gSM9twbu_o.png[/icon]

Отредактировано abyss (2021-01-12 18:00:22)

+3