POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » sex education


sex education

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

http://fan-naruto.ru/_ph/207/2/159629353.jpg
[ни одна статься уголовного кодекса рф не была нарушена]

нам, как игрокам - нам стыдно.
зато не стыдно орочимару.
а у саске выбора нет, он хочет труп брата.

даже японцы умолчали об этой стороне канона. то, о чем вы не хотели знать, мы не хотели писать, но внутри бревен змеи и кладбище.

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1070/94054.jpg[/icon][lz]они копались в моих мозгах. думали знают, что найдут. но ошиблись. они меня не знают. что было дальше, я не в курсе, но уверен в одном: <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1212">кто</a> причинит мне зло, об этом <u>пожалеет</u>.[/lz]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-02-26 01:51:16)

+4

2

О многих вещах в Конохе не разговаривали. Просто по определению. Как данность. Даже о самой Конохе: про Основателей, что красовались в Долине Завершения, не знали толком, про становление деревни тоже, про клановую историю, причины прежних войн, да вообще почти про всё - не знали. Это нормально в существующем мире: помирать молодыми, до пятидесяти дожил - почетный дед и всё такое, нет времени голову забивать лишним. Главное, чтобы не забывали заводить новых шиноби, т.е. детей, кидать кунаи и, собственно говоря, умирать, потому что деньги и хлеб - вот кредо шиноби, лишь бы с протектором родным подавалось. А поскольку многому в Конохе - да и в принципе - не учили и не поясняли, то вся та информация, о чем отсутствовала, сама по себе становилась некоей нормой. Чем-то естественным, существующим непонятно по какой причине, но раз существующее, значит нужное. Не оговаривалось, не обсуждалось, болталось где-то у промежности потому, что так исторически сложилось, и ладно. От идиотов и смертников большего не требовалось. А кто недоволен, тот на вольные хлеба бегом: Орочимару ушёл, Итачи ушёл, Саске ушёл тоже. И теперь за отсутствие ответов на любой возникающий ответ ответственность они несли, так сказать, сами.

У Орочимару вопросов было много, но все они сводились к бессмертию. У Саске вопросов было немало, но все они сводились к убийству брата. У Итачи... да Саске вообще сомневался, что у этого гнусного предателя имелись вопросы, и вообще-то ему это не интересно; интересно - труп носом в землю, да. И, стало быть, потому все трое очень многое не наученное так и оставляли в категории "Боже мой, да всем [мне] насрать"; что не отвлекало от поставленных задач и их рационального достижения. Вот только одна загвоздка: подростком на данный момент среди них являлся только Саске. И это подразумевало некоторые естественные процессы, о которых с ним никто никогда в жизни не говорил в принципе - как и о Мадаре, величайшем шиноби клана, к примеру, спасибо логике образования, - но с которыми он мирился, потому что так надо, ну что поделать.

Саске и делал - что мог. Тренировался, выжимал себя и радовался жизни до тех самых пор, пока гормоны [или что они там знали об этом в своей феодальной Японии] не начали проявляться активнее, заставляя почти мёртвое доселе либидо всё же подавать хоть какие признаки жизни, что просто физическим трудом, увы, уже никак. Надо время, чтобы стало хватать снова. Ну, жизнь такая. Учиха стоически переносил это всё, орудуя руками не только катаной и непременно думая о брате. О мёртвом брате. Об истекающем кровью мести мёртвом брате у его ног. Это помогало. Справиться быстрее, чтобы потом поскорее пойти тренироваться. Лишь бы только снова не преследования больного ублюдка с его пробирками [если Саске когда-то снились сны, чего он не запоминал, то там непременно был именно он, непременно липкий и мокрый из-за слюней; никакого дива, что не запоминал, окстись].

Сегодня утром тоже: пришлось делать всё, что мог, чтобы дальше по привычному графику. Назойливое, тянущее, отвлекающее, делавшее раздражительным и дурноватым, не сбиваемое так просто ощущение в паху, с которым как всегда надо разобраться. Ну, что же: руки на месте, мысли о том, насколько сильно он ненавидит чёртового Итачи тоже, готовность пойти репетировать его смерть вот сразу после того, как закончит - тоже. Проблем нет, хорошо, Саске максимально просто относился к тому, что было и вроде как не нуждалось  в объяснении.

Но что-то сегодня пошло не так.
Вообще-то, всё.
От воздуха до личного пространства.
В с ё.

Саске медленно открыл один глаз. Второй открыться не смог, потому что лицо его умерло. Стало деревянным. Прямо как и полагалось другим частям тела.

- .   .   .

К а к это из дурки выпустили?

К а к , сука, н а с к о л ь к о неуютно. Больной. Мерзкий. Придурочный. Конченый. Санный. Всратый. Притыренный. Отвратительный. Чёртов. Нездоровый. Беспринципный. Навязчивый. Отмороженный. Ублюдок.

Это даже для терпеливого [иногда] Саске - слишком. Он даже впал в ступор. Ступорище. Бедные его руки. И не только руки. Не испустилась ли душа?

Что. За. Пиздец. Нахуй. ?![icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1070/94054.jpg[/icon][lz]они копались в моих мозгах. думали знают, что найдут. но ошиблись. они меня не знают. что было дальше, я не в курсе, но уверен в одном: <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1212">кто</a> причинит мне зло, об этом <u>пожалеет</u>.[/lz]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-02-26 01:51:51)

+3

3

К взращиванию своего идеального сосуда Орочимару подошёл с педантичностью и тщательностью, достойной гениального исследователя. Помимо тренировок (которые Саске-кун готов был растягивать на 24 часа в сутках), Змеиный Саннин старательно и ненавязчиво собирал всю доступную ему информацию как о физической оболочке, так и о ее содержании. В конце-концов рано или поздно все таракана Саске Учиха станут (в чем-то) и его собственными, а потому желательно уменьшить их колличество до приемлемого, дабы непредсказуемая психика не отразилась на хрупкой физике, порушив всю доставляющую удовольствие картинку. И если ярость и гнев в Саске-куне Орочимару готов был пестовать и приветствовать со всей полнотой доступного ему восторга, то наблюдать в этом по истине эстетическом зрелище проявление скрытой сублимации и подавленного либидо, не намеревался. Это портило бы всю картинку, привнося паттерны поведения достойные не шиноби, но животного. Однако природа неумолима, потому и Саске подобной участи не избежал, что для Орочимару вовсе не стало разочарованием, но очередным полем для взаимодействия с объектом своего пристального внимания.
— Кабуто-кун, будь так любезен теперь провести замеры и зафиксировать состояние покоя, — сидя где-то на лодыжках Учиха монотонно проговорил Орочимару, продолжая прерванный пробуждением Саске разговор. Послышался щелчок рулетки и скрип карандаша о бумагу — Кабуто был невозмутим и потому незаменим как ассистент.
На ответный (не)взгляд Саске-куна Змеиный Саннин только выгнул бровь и разочарованно цыкнул: зажатость нынешней молодежи была для него совершенно удивительным (хоть и вполне понятным) явлением. Саске-кун явно имел на это утро свои планы и собственного участия в применении экспериментальной техники призванной заменить необходимость использования рук — змеями, вероятно, не оценил.
Змею пришлось убрать подальше от чужих бедер, а с самим Саске провести воспитательную беседу, которая началась с того, что по мановению руки Орочимару непривычно тихий Кабуто развернул во весь рост демонстрационный материал (плакат) с дотошным изображением циркуляции чакры в теле и, специально увеличенным и вынесенным отдельно, изображением мужских (с женскими тоже имелось, но за ненадобностью осталось в кабинете) гениталий.
— Саске-кун, надеюсь, ты знаешь, как губительно на тебе может сказаться застой чакры? — Ткнув в соответствующее место на плакате указкой Орочимару внимательно проследил, чтобы ученик присмотрелся к изображению,  — В твоём возрасте эта проблема может привести к потере контроля и неточности в исполнении техник высокого класса. И я уверен, что мы оба в этом не заинтересованы.
Для Орочимару собственный пубертатный период стал объектом пристального интереса и досконального изучения (не считая ряда очевидных неудобств, которые саннин отнес к допустимым погрешностям). Обстоятельности, с которой Змей подошёл к вопросу, мог бы позавидовать даже Джирайя, но своими достижениями Орочимару ни с кем делиться не стал, сочтя их небольшой ступенькой на пути собственного развития и познания, в дальнейшем отброшенной за ненадобностью.(Стоит сказать, что по Конохе до сих пор путешествовала начерченная Орочимару схема эрогенных зон женского (и мужского) тела, и авторство первой упорно приписывалось Джирайе). Впрочем, знания пригождались в ситуациях, когда очередное его тело норовило выкинуть коленца и несвоевременно продемонстрировать неуместное либидо.
Этого явления среди шиноби никто специально не изучал (естественно кроме Орочимару, имеющего под боком полную деревню детей разной степени взрослости и травмированности), а потому не понимал, сколько серьезных последствий влекло за собой пренебрежение этими, казалось бы, обыденными вещами.Воспитательные беседы с подрастающим поколением приемышей Орочимару проводил регулярно, но все чаще поручал это Кабуто, а вот Саске-кун, был особым случаем, требующим пристального внимания. Фиксации не брались из воздуха и имели корни, в том числе, вполне себе плотского характера, что в дальнейшем влекло за собой цепочку куда менее невинных явлений, заключающихся в сублимации собственных желаний, в том числе и на мир. Здесь мысль перескакивала на Акацуки, но додумывать ее обстоятельно Орочимару не хотелось.
Змеиный Саннин задумчиво облизнулся (или попытался это сделать, судя по всему потерпев фиаско, что легко читалось по бледному до синевы лицу Кабуто, старательно прячущегося за развернутым во весь рост плакатом с 'наглядным пособием') и спросил:
— В первую очередь следует определить твои предпочтения. Мужчины или женщины, Саске-кун?

+2

4

Саске очень бледный.
Очень-очень бледный.
Ненормально бледный.
Или красный. Очень-очень красный.
Ненормально красный.
И очень холодный хотя наверное горячий. Или всё от места зависело.
Саске очень сильно зол.
Очень сильно смушен.
Очень сильно в ступоре.
Ещё, кажется, не с концами мёртвый внутри, но ставший к этому на шаг ближе. Или на два. Или на три.
Судя по его лицу, кажется, всё-таки ни три: оно замершее, один глаз открыт широко-широко, черная бездна нынче застыла и стала стеклянной, в то время как второй приоткрылся только для того, чтобы выдать некое подобие тика - единственная подвижная, не отмершая часть юного, по-прежнему непростительно смазливого и красивого лица.

Почему?
За что?
Что Саске сделал не так?
Ему мало было выжить?
Для чего это всё?
Почему Итачи не позволил ему умереть вместе с родителями?
Невыносимо захотелось в могилу. Прилечь, отдохнуть, оказаться запертым в гробу или керамическом изделии, будучи трупом, прахом, кем угодно, но не живым. Не с Орочимару. Не, прости Господи, подростком, которому не посчастливилось обладать завидно хорошим, крепким и сильным... здоровьем. Как же он хотел умереть. Как же сильно хотел.

Невыносимо.

Единственное, что слышал Саске - это собственную пульсацию. Вены, артерии, гоняющее кровь сердце, в то время как остальное мылилось фоном, терлось в своём абсурде и... спасибо, тянувшего назойливого давления поубавилось. Непроизвольно. Значительно. Не то чтобы мальчишка имел что-то против змей, но не у причинного места. Не когда на нем сидел чёртов БОЛЬНОЙ УБЛЮДОК, ЗМЕЙ НЕВМЕНЯЕМЫЙ, САННИН ЧЁРТ ПОДЕРИ ССАНЫХ ДЕЛ, УЕБИЩЕ НЕЗДОРОВОЕ, НЕ ЗНАЮЩИЙ О ЛИЧНОМ ПРОТЕСТАНТСТВЕ МОРАЛЬНЫЙ ИМБЕЦИЛ, МРАЗЬ ПРЕЗРЕННАЯ. С линейками, сука. Не в момент, когда Саске намеревался в привычном духе поскорее избавиться от напряжения, мотивируя себя мыслями о Итачи; неизменно мёртвом; неизменно у его ног.

Господи, Ками-сама, как так получилось?... Разве на э т о Учиха подписывался, когда пришёл с простым желанием: получить силу, чтобы убить одного конкретного человека и ПРОСТО НАКОНЕЦ-ТО, БЛЯДЬ, УМЕРЕТЬ? ОТМУЧИТЬСЯ? Не сейчас. Не во время утреннего наяривания. Не перед Орочимару, не перед КАБУТО, мать бы его подрали чем угодно... ОН ЕЩЁ И КАБУТО ПРИТАЩИЛ?!...

Чаша терпения покачнулась.
Чаша вменяемости [происходящего, саннина, Саске] сорвалась с крепления.
Чаша понимания скатилась со стала с шумом.
Какая-то ещё чаша треснула. В голове три точки, прострация и бьющийся о твердый пол чугун после падения в бесконечно глубокий колодец.

С лицом неизменным, совершенно меланхоличным, абсолютно мёртвым, тотально непонимающим, ПОЛНЫМ АБСОЛЮТНЫМИ СТРАДАНИЯМИ И КРИЗИСОМ ВСЕХ ВОЗМОЖНЫХ ВОПРОСОВ, мальчишка сначала просто смотрел перед собой, сквозь Орочимару, думая о том, что умереть - хорошо, но сначала надо, чтобы умер Итачи, и тогда он сможет умереть тоже, или что там будет значить это поглощение, а потому надо потерпеть немного; потом, когда Орочимару в своём... интересном положении принялся куда-то тыкать, чуть повернул голову в нужную сторону.

- Чт... ?! ?!
Стеклянный взгляд стал ещё более застеклённым. То, что ещё не было мертво, продолжило умирать, трескаясь дальше. Краснота сменилась бледностью. Мыслей голове не осталось совсем. Только терпение и сила воли. Всё.

- Итачи, - меланхолично выдал брюнет, почти всерьёз начиная принимать это за дурной сон. Орочимару болен, Орочимару омерзителен, но у всего должны были... иметься... гра...? Больной ублюдок. Глаз снова словил тик: зато раскрылся полноценно после. Теперь на мир - вот это вот изображение немного иного мира - смотрело две плоские чёрные бездны, готовые раскрошиться подобно стеклу. - Мёртвый. От моей руки, - неизменно, на той же волне. Буквально по слогам.

Плевать, о чём это больное животное спрашивало. Саске хотел лишь одного. Только одного. В принципе. Всегда. Давно. Кроме того, чтобы его оставили в покое.

Нет, Учиха не желал думать, что имел в виду Орочимару, хоть и способен понять. Не желал. Не хотел. Это уже слишком. У всего должно быть... у всего имелось... Почему просто нельзя было оставить его в покое? Зачем ему знать про потоки? Он итак знал, что откуда выходило; знал, откуда брались дети и откуда им браться не следовало. Всё. Он не стремился к детям сейчас, дальше брата вообще ни во что и ни в кого не стремился, и ему вообще-то люди в принципе не нравились [теперь нравились ещё меньше, ведь Орочимару формально по-прежнему к таковым относился]. И животные, вообще-то, тоже, если говорить в ЭТОМ русле... так, стоп. Стоп. СТОП!

Саннину не следовало шевелиться. Ему вообще не следовало сидеть на Саске [в столь... личном состоянии]. Ему вообще не следовало находиться рядом с Саске. Ему вообще не следовало быть здесь. В принципе. АПРИОРИ.

Ебаный абсурд.
Если бы в мире существовали дурки, то Учиха бы сказал, что "дурка ебать", но ментального здоровья не имелось не только у него, но и у всего мира как явления, потому, увы.

Голова повернулась в прежнее положение. На пару секунд закрыл глаза. Вдох. Выдох. Не умер. Не спал, не сон. На щеку, кажется, что-то капнуло. Снова открыл совершенно стеклянные глаза.

В таком положении не сложить печать так, чтобы себя не покалечить и выдать что-то толком - ступор никуда не делся, потому что ненормальность ситуации даже для обители психопата зашкаливала. Зато... чёрт подери, только не снова, только не опять, только не в ТАКОЙ ситуации. И всё же... Да, Саске не дали трагично-естественно подрочить в мыслях о брате, чтобы пойти тренироваться и готовиться к акту свей своей жизни... бою, простите.

Не выходя из абсолютно неуютной, унижающей, ущемляющей, позорной, смущающей скованностью, буквально убивающей всё, что способно умереть, Саске просто решил выпустить Чидори. В этом ебучем положении. Просто.

- Пошли. Все. Вон. С. Меня, - загробно, отрешенно, аминь.

Why. За що. Чому. De се. Nande. [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1070/94054.jpg[/icon][lz]они копались в моих мозгах. думали знают, что найдут. но ошиблись. они меня не знают. что было дальше, я не в курсе, но уверен в одном: <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1212">кто</a> причинит мне зло, об этом <u>пожалеет</u>.[/lz]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-02-26 01:52:25)

+2

5

Орочимару не осуждал. В этом он прекрасно понимал своего ученика — интерес к Итачи был явлением в его жизни непреходящим и подавлялся лишь (разве что, с недавнего времени, но стабильно) интересом к его младшему брату. Но интерес к Итачи, фиксированный, постоянный, замещающий все прочие интересы и даже подстегивающий потребности подросткового тела (которому, вообще-то, не должно было быть так принципиально и крепко зацикленным на одном конкретном объекте, не относимом к классу других объектов, на которые возбуждение должно было бы распространяться в такой же степени), мог перерасти в проблему, о которой стоило поговорить подробнее.
— Итачи, — задумчиво и без удивления повторил Орочимару, — Сублимация подавленного влечения к брату в твоём положении вполне понятна, Саске-кун, но подумай еще. Может быть девушки? С твоим лицом у тебя никогда не будет с ними никаких проблем.
Словно бы и не замечал стеклянного, убийственного взгляда, которым Учиха наградил его в самый разгар демонстрации.
Мелочи.
(Мысленная пометка поговорить с Саске о срамных болезнях, сразу после.)
Мозг работал, анализировал и обдумывал. Глаза - смотрели в упор не без удовольствия. Язык - облизывался.
Все шло своим чередом.
Поскольку в такой пикантной ситуации ни Орочимару ни Кабуто интереса у Саске не вызвали (о змее, притаившийся у Орочимару в рукаве не стоило и упоминать) Змеиный Саннин сделал единственный возможный (доступный и запланированный заранее) вывод.
Нужна женщина.
Женщин в деревне было не то чтобы много, но имелось в достаточном количестве, однако большую часть времени Саске проводил с Орочимару и на тренировках, не замечая бросаемых в его сторону заинтересованных взглядов. Попросту - он их игнорировал.(И даже не о взглядах Орочимару сейчас речь. Их то Саске замечал и не оставлял без должного внимания).
Возможно в виду отсутствия близкого контакта с представительницами прекрасного пола. Дело нужно было срочно исправлять.
Чидори несколько прервала поток мыслей, но Орочимару не доставило большого труда уклониться от не самой сконцентрированной атаки и невозмутимо и обстоятельно указать Саск на то, что стоит поработать над техникой и (я же говорил, Саске-кун, застои чакры вредны) концентрацией в стрессовых ситуациях. Кабуто же зазвенел пробирками, падая на пол и защищая собранный материал едва ли не ценой собственной жизни (да, пусть все телесные жидкости, включая слюну, семя и иное Орочимару уже успел собрать и не единожды, но каждый экземпляр подлежал обязательной каталогизации и учёту, и Кабуто прекрасно знал, на что способен Орочимару-сама, потерявший свои образцы).
Инцидент был улажен достаточно быстро.
Пора было переходить к следующей стадии выяснения сексуальных предпочтений Саске-куна, в исключительно прагматических целях.
Становиться женщиной Орочимару не то чтобы любил, но всегда воплощал это охотно и с определенной долей удовольствия от того, что способен перешагнуть границы отведённого человеку единственного пола, тем самым в очередной раз самоутверждаясь в своем превосходстве и эволюции. Складывать печати было не совсем удобно, но Орочимару подготовился заранее, потому изменение тела заняло не больше тридцати секунд.
Тряхнув длинными волосами, Орочимару споро перелез повыше на бедра ученика и оценивающе прищурился, примерился и...
- Кабуто, фиксируй реакцию, — резко прошипел Саннин, без предварительных договоренностей укладывая руки Саске на свою грудь.
Реакции не было.
Змей поерзал.
Ничего.
Орочимару серьезно задумался, отмечая определенную скованность в пальцах своего ученика. Этим тоже следовало заняться - шиноби должен быть искусен во всем, но прежде стоило решить поставленный вопрос.
Шлепнувшись на ученика плашмя и на этот раз вовсе не подгоняя и без того стоявшего наготове Кабуто, Орочимару со всем жаром, вызванным будущими местами о полученном теле, выдохнул прямо на ухо Саске: Итачи мертв.
Фиксируй реакцию, Кабуто.
Фиксируй!

+2

6

Наруто спал и видел сны о Саске. Сакура спала и видела сны о Саске. Ино спала и видела сны о Саске. Итачи, наверное, тоже спал и видел сны о Саске, хоть и отличные от ране упомянутых. И все - первые трое - были уверены, что Саске очень, очень плохо у Орочимару; что его пытают, запирают, что он страдает, что ему что-то угрожает, что всё супротив воли Учиха, что его непременно необходимо спасти, чем непременно пытались заниматься (мальчишка не следил за их потугами, потому что ему плевать, он пришёл за определенностью и её же получалось). И, знаете, в любой, совершенно в любой ситуации Саске бы лишь усмехнулся наивности этих идиотов, как и их неумению видеть реальность кристально чистой, ничем не затуманенной. Любой, кроме нынешней: его в самом деле пытали, он в самом деле страдает, всё это в самом деле супротив воли Саске. Не за тем пришел, не для этого. Ему ведь, знаете, и своих травм хватало.

Орочимару, похоже, думал иначе. Чего добивался - непонятно. Но что Саске явно... и слова-то подходящего не подобрать - это точно. Скажем, сны и Наруто, и Сакуры - если не в том смысле о котором сейчас говорил больной ублюдок - имели своё очень выразительное рациональное звено.

- Да я не об этом, больной ублюдок, а... - прошипел, испепеляя сквозь дзен и кладбище с несколькими свежими могилами для дальнейших перспектив. - Какая к чёрту сублимация, я не... - брови едва насупились в непонимании, отрицании и абсурдности того, что говори ему Саннин. И, главное, зачем, чёрт подери? - Какие проблемы, алё? Мне нужна сила, а не девушки. - И... Да уберись ты от меня, чёрт подери! Это отвратительно. Я тебя уб... - и ведь правда намеревался скинуть в манере не пассивно-агрессивной, а более чем агрессивной, но...

- ?! ?! ?! ?!

... просто выпал.
... что. За. Хуйня.
.... что. Это. Такое?
Нет, не: "Привет, Саске-кун, так выглядят женские гениталии" (хотя из он, по понятным причинам, вот так вот не видел), а потому что... какого хрена? ЧТО Орочимару такое? ЧТО. ОН. БЛЯДЬ. ТАКОЕ?! СУКА, К А К? Зачем, кому бы вообще пришло в голову а) подобному научиться в) зачем-то применять это на "ученике", что вообще-то все схватывал на лету и не нуждался с дополнительных стимуляциях?!

Да тут ни то что ничего не встанет, тут элементарно СТРЕМНО. От самого факта, от метаморфозы. Страшно, ссыкотно, нездорово в край, вообще клиника. Нарушение законов природа, вздрагивать смысла. порядка вещей, и... нет, конечно, Саске не пришёл бы учиться к тому, что не способен противодействовать природе, иной бы Саске ничего не дал, но... Алё? Алё? АЛЁ! Происходило нечто вообще ненормальное, и если кто-то [змей поганый] считал это воспитанием или чем-то полезным, то Учиха, кажется, вот прямо сейчас подсознательно забивал в себе последние надежды на возрождение клана. Нет, спасибо. Могила теплая, хорошая. А в поглощенном теле вроде и разума не будет, значит к ото-сан и ока-сан, в лучший из миров. Как же отвратительно, Ками-сама. Если бы не некоторый рок от столь.. быстрого, скоро и наглядного перевоплощения, то мальчишка бы прямо сейчас и блеванул; а так

И нет. не то чтобы Саске не по возрасту: жизнь шиноби куда короче простого человека, потому часто встречалось так, что, влюбившись, скажи, лет в двенадцать, к шестнадцати или около того как минимуму женаты, нередко - не без детей, хотя бывали разные истории. Умереть молодым, оставить продолжение молодым - это норма жизни, потому не стоило перекладывать половые нормы на мерки, коих в их время и в их мире с их устройством не существовало. И тем не менее, Саске был в том самом возрасте, когда росло тело, а мозг не всегда успевал - или не всегда хотел - за ним следом. Рост тела не значил смену приоритетов или интересов. Не для Учиха Саске, в которого его цель буквально вбили. Всеми возможными, самыми едкими, травматичными, резкими и тонкими способами, грубой силой и психологическими поломками, какими только возможно было. У него не имелось ни повода, ни причин изменять своей единственной установке, снимать шторы с глаз, что нацеплены весьма сознательно и обдуманы сотни, тысячи раз. Не было, нет и быть не могло. Но... чёрт подери, почему тогда всё это происходило? Чего Орочиамру отбивался от него? Уже ведь взяло все возможные образцы, что только возможно (о, Саске точно знал и старался об этом не думать, потому что слишком на многие мысли наводило, а тошнота - это не то хроническое ощущение весьма чистоплотного и традиционного буквально во всём Саске, что способно принести пользу во взаимодействии со старым змеем и на тренировках). К слову об этом...

- Меня тошнит, - сухо констатировал, глядя прямо на змея.. или змею... короче, на эту тварь нездоровую, даже не моргнув. Потому что Саске в самом деле тошнило. Из-за абсурдности ситуации и того, что это, в принципе, Орочимару - чего от него ещё ожидать, другой стороны - только и не блеванул. Ну и потому, может, что сила воли: настолько красочной реакции змею дарить не собирался; снова, Итачи бы явно не подарил, вот и Саннину не собирался. Но тот, воде как, снова изучал... эм... ну... своё будущее тело - какой же сука больной, какой же ненормальный - и, раз так, Саске ему самую малость подыграет. Просто сказав правду. Вот прямо так, пока тот своими гениталиями расположился на несчастных бедрах Учиха, устроив его руки на груди. Да, вот именно тогда Саске и тошнило. Он бы очень хотел, конечно, очень бы хотел и всем сердцем желал убить этого ублюдка прямо сейчас, но ещё слишком слаб, чтобы одолеть Итачи, потому от части сдерживал себя; мотивировал; это упуская тот факт, что пока ещё не способен одолеть даже... "учителя".

И даже неважно, что, если посмотреть объективно и без предыстории, тело Саннина иного пола было весьма привлекательным. Потому что Саске не смотрел. Явно не с той позиции. Он уже впал в ту стадию дзена, когда ему мерзко и непонятно настолько, что пассивная агрессия начинала перерастать в агрессию. Просто потому, что никто_не_имел_права_вести_себя_так_с_Саске_. Никто. Никогда. Даже Итачи - ему просто нечего противопоставить и... там своя история. Но не этот чёртов Саннин, ублюдок.

Раз, два, три. Терпение лопнуло, и Учиха уже собрался вложить чакру в руки, взять за.. да что попадется и к чертовой матери скинуть всё это с себя, дабы прекратить этот нездоровый цирк, эту херню непонятную, сука, урок ни то биологии, ни то... да хера Кабуто ещё тут, а? Пускай эксперименты ставя на своих заключенных и телом Саске, когда мёртвый Итачи у его ног. С-с-сука, как же. Зубы буквально стиснуты, и, но...

Блядь, снова.
Саске -гений боя со сломанной и дисфункциональной по многим аспектам психикой - всё-таки оставлялся молодым человеком на пути к взрослению, что сейчас проходило крайне наглядно и быстро. А мысль же о том, что после трупа Итачи - вот он, его можно пнуть, черт подери, эта_сладкая_блаженная_будоражащая_победа, конец_ожиданиям, свершение_цели - это освобождение, после которого ТЕОРЕТИЧЕСКИ можно и жить, и вернуть величие Учиха, и возродить клан, и... Не самые дурные перспективы заставили напряжение в паху вернуться. Не столь выражено, как при пробуждении, но это смело можно было назвать реакцией большей, чем никакой. Всё же грудь вполне настоящая, как и гормоны, как и перспективы после_тела_Итачи_у_его_ног, и, но, как бы... Да ну к черту!

Саске сглотнул и обреченно (но стоически) выдохнул, собрав силу волю и здравый смысл - если он вообще наблюдался во всей ситуации. Контроль над ситуацией - это то, что должно у него оставаться. Всегда. Или хотя бы попытки таковой сохранять. Не сдаваться. Действовать. Напомнить Орочимрау, что Учиха Саске - это не кто попало, это не другие подопытные.

- Я бы ни с кем клан возродить не смог, кроме женщины - это естественно, чёрт подери! - всё-таки собрав чакру в руках, а его в силу эмоций. возраст аи потенциала имелось немало, скажем, он резко упер руки в плечами этому... этой... короче, легендарной нездоровой змее, с силой отталкивая. Не просто от себя, а заодно и приподнимаясь на кровати в положение сидя. Как это выглядело со стороны с учётом позы, положения, реакций, тел и прочего Саске не волновало совершенно. Его не волновал даже проступивший румянец, потому что.. что естественно, то естественно. Ни то возбуждение, ни то раздражение, ни то выброс адреналина, ни то тихой бешенство.

Саске очень злился. Очень. Ему мерзко, непонятно, он раздражен, почти оскорблен (в каком-то странном смысле), и более всего его напрягал абсурд. Почему из того, чего он мог достигнуть и сам без проблем, Орочимару развернул вот... это всё. За, сука, чем? Бессмысленна трата времени. То, что Учиха ненавидел больше всего; после Итачи, разумеется. В ненависти Саске Саннин уже успел убедиться. Бхмн. В непреодолимой неискоренимой ненависти. Его буквально трясло от обилия... да всего, но сдерживаться получалось неплохо. Бездна в глазах буквально полыхала, желая сворачивать всё живое - таких объекта всего два - что имелось в зоне доступа.

- Чего ты добиваешься, ублюдок? - одной рукой неизменно удерживая свой корпус на весу, упирая ее в кровать, он не произвольно и более чем резко устроил вторую где-то между белой шеей и челюстью, глядя прямо в глаза этому.. этой... какие отвратительные методы, чёрт подери. Близко-близко, да на большую дистанцию положение не то чтобы сильно позволяло (да, мать вашу, прикосновение груди к своему корпусу ощущалось, чего там вообще про расстояние говорить). Всё также концентрируя чакру в руках. С концами проснулся, вот уж точно. - Просто скажи, что тебе от меня надо. На этот раз.[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1070/94054.jpg[/icon][lz]они копались в моих мозгах. думали знают, что найдут. но ошиблись. они меня не знают. что было дальше, я не в курсе, но уверен в одном: <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1212">кто</a> причинит мне зло, об этом <u>пожалеет</u>.[/lz]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-02-26 01:51:00)

+2

7

Орочимару был гением, это признавали все (даже те, кто плевался от упоминания одного его имени, не пытались отрицать этот очевидный факт). Но, как известно, гениальность и непонимание широкими массами почти всегда идут рука об руку, так что Саннин давно смирился с тем фактом, что никто из его окружения (разве что Кабуто, но тот исключительно от зашкаливающего восхищения) не способен понять всей глубины его планов и замыслов.

Саске-кун, разумеется, тоже не понимал и отчаянно сопротивлялся собственному просвещению, выражая свой протест крайне агрессивно, как и полагалось всякому бунтующему подростку. К подобному Орочимару относился со снисходительностью старшего и умудренного опытом наставника, терпеливо пытаясь донести до Саске важность как собственных исследований, так и пользу транслируемой информации лично для Учиха.

Вообще-то тело Учиха Орочимару давным-давно и с полным правом считал своим собственным, значит и противоречий в происходящем не видел абсолютно никаких. А потому вопросы со стороны Саске (которые к делу не относились) успешно Орочимару игнорировались, как и недовольство ученика, за исключением тех моментов, когда проявлялась такая желанная и необходимая эмоциональная реакция. Ведь в таком деле как половое созревание без эмоций и гормонов попросту никуда.

― Интересно, ― задумчиво тянет Саннин, даже не думая сдвигаться со своего ученика, да и не придавая своему положению какого-то особенного значения. Какая разница, женщина или мужчина, голый или одетый, с грудью третьего (или первого, что опционально, но это уже на потом, когда дело дойдет до нюансов) размера, когда разум захватывает новая увлекательная информация о Саске-куне. ― Но испытывать брезгливость в таком положении не совсем нормально. Возможно с женщинами вышла промашка. ― Словно сам себе и сам для себя констатирует Орочимару, наблюдая вполне успешную реакцию, но вовсе не на собственное женское тело, а на слова, очевидно потянувшие за собой цепочку соответствующих фантазий, на которые юное тело и повелось почти моментально.
Снова Итачи. Плохо, очень плохо.

Как и то, какой рациональной оказывается оценка женского пола, что подрастающему и переполненному гормонами организму должно быть вовсе не свойственно. Вероятно, именно сейчас упоминать о том, что при умениях и оборудовании, которыми владеет Орочимару возродить клан можно гораздо более эффективно и без всяких женщин, сейчас не стоит. Он расскажет об Саске-куну чуть позже, если это вообще будет иметь значение.

Взгляд желтых глаз устремляется на Кабуто: быть может Орочимару слишком рано исключил мужчин из уравнения. Определенно, зацикленность Учиха на брате может привести к заострению интереса именно на мужском поле и для проверки этой теории необходимы методы не менее агрессивные, способные преодолеть фиксацию, пусть даже и временно.

― Кабуто, раздевайся, ― почти флегматично велит Саннин, обвивая брыкающегося ученика руками и ногами, чтобы не скатиться с кровати в самый разгар эксперимента. К слову кровать у Саске-куна слишком узкая и по-спартански жесткая, что следует исправить в ближайшее время, чтобы драгоценное тело не набило себе лишних синяков и не натерло мозолей, когда начнет постигать все нюансы своего созревающего тела.

Чужая рука на собственной шее не слишком смущает Орочимару и даже напротив, весьма радует, фиксируясь в сознании как аспект и проявление интереса со стороны Саске и вовлечения его в проходящий эксперимент.
Славно.

― Хм, возможно ты предпочитаешь пожестче, Саске-кун? ― Не то вопросительно, не то утвердительно уточняет Орочимару, в целом ничему не удивляясь ― с анамнезом в виде психических и физических травм, Саске безусловно светил и ряд сексуальных предпочтений, возможно даже выходящих за рамки строгой и по-своему травмирующей нормы, распространенной в мире шиноби. Что не говори, но сексуальное воспитание в Конохе оставляет желать лучшего, а мир в целом слишком скован и слишком традиционен в своих проявлениях (если уж подглядывающего за женщинами Джирайю сочли конченным извращенцем), что часто заставляет подростков подавлять собственные желания. ― Если хочешь, Кабуто-кун охотно позволит себя связать, - не обращая внимания на задушенный писк со стороны ассистента продолжает Саннин, задумчиво постукивая длинными пальцами по загривку ученика – ровно там, где оказались сплетенные в замок руки.

+2

8

Весь этот цирк, развернувшийся абсурд, какая-то нездоровая постановка [в нездоровой подземельной атмосфере] с непременно скрытым - изначально - в ней смыслом, потому что со змеиным ублюдком иначе, конечно же, не бывало - настолько выразителен, что психика Саске, кажется, начинала откатываться. В смысле, не восвояси, а в процесс. Вернее, в контроль. Вернее, в принятие этого бреда, в умеренное игнорирование происходящего, в простой анализ того, чего от него хотели, чтобы... это поскорее закончилось. Просто. Закончилось. Саске нужно тренироваться ЕЩЁ интенсивнее, чтобы у него - ни у кого из них - не было время тратить его на подобное; чтобы юноше не приходилось переживать это снова, чтобы он просто получил свою силу, убил брата, а дальше ему вообще плевать - пускай Орочимару сам себе с новым телом хоть что угодно устраивает; Учиха будет всё равно. У него простая - нет, почти неосуществимая в своей сложности, но фигурально выражаясь - цель и понятные мотивы. С Орочимару выходило обратным образом, но его, если честно, Саске даже не пытался понять. Ему оно не интересно. Оно ему не нужно. Оно... чёрт подери, какой позор, абсурд, неуместность.

-  . . . - скрипнув зубами, мальчишка глубоко выдохнул, а после вдруг расслабил все мысли лица, явно переключив своё состояние. На вынужденного наблюдателя, от которого не отстанут, пока чего-то там не выяснят, а потому он вяло - или, если надо, то будет торопливо, дабы поскорее закончилось - поучаствует, подождёт и.. забудет? Да, забыть было бы неплохо, Учиха знает всегда работающий со всем способ: тренировки и взращивание ненависти. То, что подсознание не забывает, помнит и имеет свойство заламываться очень просто - это уже другое, честное слово. Вероятно, найдётся хоть что-то, в чём можно будет винить не Итачи, а Орочимару. Вот же уж, а.

Он со своего странного положения боковым зрением мимолётно и не приветливо проследил за Кабуто, давно уже с концами проснувшись: несчастный человек, пустое место, хотя, казалось бы, у того имелся ряд талантов и исключительно полезных качеств, что, тем не менее, сливались в грязь в глазах Саске из-за... да вы только посмотрите, больные ублюдки; интереса в этом не нашёл [посмотрел лишь для того, чтобы отметить, что изменилось в лице подопечного и насколько выразительно], спустя буквально несколько секунд  снова вернув взгляд, казалось, прояснившихся, а оттого ставших ещё более тёмными глаз прямо в лицо Саннину. Плевать, краснел ли он, его уши или стояло там... что-то, где и положено стоять, как и на сколько. У Саске нездоровая, больная, противоестественная воля, возвращавшая себе силу от одной лишь мысли - вспоминании - о кулаке по ребрам, о растекшейся крови родителей на полу. Орочимару даже не представлял, с какой волей имел дело; насколько искаженной, сломленной, покалеченной, извращенной и перекрученной, но куда большей, чем мог бы похвастаться кто бы то ни было.

Какой.
Чёртов.
Абсурд.
С почти показательной флегматичностью позволял театру разыгрываться как... да как разыгрывался. Почему Учиха снова в это втянут? Вопрос, науке неизвестный. Потому что Учиха, быть может. Обычно данный факт отвечал на все вопросы. Вообще любой. Спросите о чём угодно, скажите: "Потому что я Учиха" и прознаете кое-что о всезнании и универсальности.

- Мне не хочется связать ни Кабуто, ни даже тебя, больной ублюдок. Даже если бы это позволило твоим рукам меня больше не трогать, - не ослабляя хватки у шеи и игнорируя постукивания по затылку. - И Итачи я связать тоже не хочу. Потому что он, во-первых, освободится, если я каким-то образом вообще смогу его связать, и, во-вторых, это бы не позволило ему показать всё, что он умеет, а мне - насладиться местью, - о, эти гиперфиксации. Вытягивали всё, что только можно, на себя-родимых. Почти даже вменяемый. Вернее, точно невменяемый: в такой-то ситуации, в таком-то положении говорить об... А чужие прикосновения всё же не любил, чем бы они не являлись. Личное пространство все расширялось, хотя самому Саске, казалось бы, вроде как и плевать. Оно само.

- Давай внесём в эту феерию упоительного абсурда и унижений каплю здравого смысла, - нет, подобие румянца - всё же, вероятно, от раздражения и резкой смены положения - максимально ложились под данное предложение; намерение. Максимально. Абсолютно. Да.

- У меня есть потребности, которые можно удовлетворить разными способами с разными затратами ресурсов и, что важнее, времени, - это если подытоживать то, что Саске знал, и то, что Орочимару его столь... своеобразно, обойдемся без оскорблений ровно на один раз, пытался объяснить, зачем-то выясняя ни то по ресурс Учиха, ни то... каков же больной ублюдок, Ками-сама, чёртов змеиный извращенец аморальный. - Я выбрал самый экономный и оптимальный. Мне не нужны другие люди, мне нужна месть, - с этим гением мысли [очевидного не отрицал], но никак не подхода, Саске находился уже дольше года, потому научился абстрагироваться от мерзкой тактильности Саннина.

- Какая разница для моей чакры, если инстинктом занята моя рука, а не чужая, не змея или человек какого бы то ни было пола? - Кабуто лучше бы вернуть себе первозданный вид, но вообще-то плевать, Саске и боковое зрение "отключил" также, глядя прямо в змеиные глаза Орочимару.  - Итог ведь одинаков, - инстинкт удовлетворен-подавлен-кончен, можно заниматься своими делами, более полезными и прагматичными.

- Если это важно, то ты не с того начал пояснения. И не тем образом, - оказался чуть ближе к сему нечто, потому что выпрямил спину (попробуйте не, когда всем всего охватывают), теперь ощущая буквально каждую часть тела омерзительного Саннина, и лицо ещё ближе. Даже, кажется, немного того прогнул назад. Смотрите, вроде готов послушать, поразительно не заботясь [ой ли?] положением. На деле не совсем, но глаза Орочимару при всём его вроде бы как спокойствии и флегматизме уже блестели так, что по ним понятно: не отвяжется, лучше дать ему шанс. Ещё один. Потому что в противном случае попытается ещё раз, и... тогда-то Учиха точно потеряет драгоценное время. Снисхождение к душевнобольным, пока эти самые больные способствовали его цели. Наверное, чем-то Орочимару всё же руководствовался, проворачивая... вот эту всю эпопею.

Не образы в голове по уровню тошноты же вымерять будут, в самом деле. [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1070/94054.jpg[/icon][lz]они копались в моих мозгах. думали знают, что найдут. но ошиблись. они меня не знают. что было дальше, я не в курсе, но уверен в одном: <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1212">кто</a> причинит мне зло, об этом <u>пожалеет</u>.[/lz]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-02-26 01:50:27)

+2

9

Вытряхнуть человека из его зоны комфорта, зоны самоконтроля и подчинения разуму, а не инстинктам, может быть довольно просто, особенно если знать, на какие болевые (или наоборот) точки необходимо надавить. С шиноби все может быть и сложнее, и проще одновременно: скрытых и плохо залатанных психикой травм у них в разы больше, как, впрочем, и самообмана, который легко позволяет игнорировать или скрывать нечто подобное даже от самих себя, даже когда предел перелома почти достигнут. С Саске все и вовсе запущенно. Стоит только капнуть и комплексы, травмы и скрытые доселе желания польются как из рога изобилия, но вот дальше... Добраться до корня проблемы, до самой сути, забраться за предел именуемый "месть" — практически невозможно. Словно бы сама личность выгорает и замещается одним единственным желанием, единственной потребностью, едва ли гранича с вменяемостью.

Вообще-то у проводимого эксперимента было несколько целей одновременно. Помимо очевидной (да, реакция Саске-куна была превосходной, а образцов никогда не было много), Орочимару, как порядочный учитель, должен был позаботиться о всестороннем развитии ученика, даже если оный этого не оценит (или оценит не сразу), было и иное. Необходимость заглянуть дальше и глубже, в ту скрытую ото всех часть, что открылась однажды (когда Саске пришел к нему) и открывалась время от времени, стоило только задеть этот болевой центр, зацепить немного (аккуратно или нет), потянуть и вытащить всю застарелую и уже гниющую, испускающую миазмами муть, что скопилась внутри. Да и как отказать себе во внутренней потребности разобрать желаемое - тело, личность, объект интереса - по косточкам, по кусочкам, по составляющим, чтобы знать все. От и до.

Зачем или почему это было нужно Орочимару, зачем ему было совмещать желание сломать и воспользоваться с желанием починить, Змеиный Саннин не то чтобы не думал, но не считал нужным формулировать.

Орочимару неуловимо улыбается пухлыми женскими губами, щурит глаза и усмехается, мешая смех с шипением. Смех не над, но от: от удовольствия, от удовлетворения, от получения желаемого, пусть и не в полной мере. Ведь это Саске-кун и любая мелочь о нем или от него, заведомое удовольствие, которого всегда мало. Почти болезненная потребность (если у Орочимару есть вообще хотя бы одна здоровая).

— У тебя удивительная способность сводить любой разговор к Итачи, знаешь, — с задумчивым весельем тянет Орочимару, выпрямляясь и опуская ладони на скованные плечи Саске. Еще немного и между ними вообще не останется свободного пространства, но в данный конкретный момент — это совершенно не важно. — Не думаю, что кто-то иной в такой же ситуации, — длинный язык выразительно обводит контур губ, —  Думал бы о брате. А ведь я мог бы позволить тебе сделать все, что угодно, Саске-кун, — совершенно спокойно, не подразумевая ничего сверх, просто констатируя факт (дело не в похоти, но исключительно в любопытстве и в Саске, разумеется) поразительного удобства собственного тела и гибкой психики (эксперимент и какая разница, какой). — Столь фиксированная и направленная сублимация выжигает все, Саске-кун, — Лоб прижимается ко лбу, исключительно для удобства разговора, а вовсе не по той причине, чтобы женское тело мимолетно изменилось, принимая вид мужского, вполне конкретного, тела, с расцветающим в зрачке образом мангеке шарингана. На долю секунды, на дыхание запечатлевая на лице "Итачи" змеиную ухмылку Орочимару. — Что останется тебе самому, если ты отдаешь ему все?

Образ мелькает, чтобы схлынуть как волна, оставляя на побережье мусор, ил и трупы несчастных животных, что заполнят запахом разложения идиллистическую картинку. Орочимару видит собственное (теперь уже свое, привычное) отражение в чужих темных глазах и склоняет голову на бок, не меняя позы.
— Именно в этом и есть разница. В удовольствии, Саске-кун. Которое вряд ли имеет для тебя значение, в свете открывшихся фактов, но... — Змеи выскальзывают из рукава, обвивают шею, руки и скользят по груди, почти ласкающе, достаточно, чтобы вынудить задуматься о многом, и речь не только (и не столько) об удовольствиях тела, но Орочимару этого не упоминает. — Вполне имеют значение для твоего тела. Оно не столь разумно и сосредоточено на одной цели. Оно может сломаться, если ты не уделишь ему должное внимание. И ты ошибаешься, итог одинаков не всегда.

Орочимару задумчиво прикусывает губу, позволяя Саске прочувствовать происходящее, подумать о том, что слова Саннина сейчас не только о теле и его потребностях.

— Давай посмотрим. Что будет, если я или кто-то другой принесет тебе труп твоего брата? Он будет лежать мертвым у твоих ног, в целом соответствуя твоему заявлению. Итог — желаемый тобой, достигнут. Разве ты получишь удовлетворение, разве ощутишь то, что желал ощутить все эти годы при прочих равных условиях? Ты можешь глушить голод сколько угодно, но рано или поздно тебе потребуется насытится и лучше, если ты будешь контролировать этот процесс, Саске-кун.

+1

10

Молчал, более не меняясь ни в лице, ни в позе, ни в положении, ни в собственном ощущении. Саске противно, Саске - теперь совсем отчетливо - считает это тратой времени, Саске не получает должных ответов. Однако Саске терпит: просто потому, что сам принял решение прийти, теперь вынужденно изучая повадки своего "учителя" точно также, как это делал и сам змей. Учиха оно не интересно, он едва ли заинтересован хоть в одном человеке во вселенной, если это не Итачи, а оттого упускал многое, забрасывая данные знания куда-то на подкорку и просто прибегая к ним. Ему плевать на историю Орочимару, на его его цели, на его мотивы. Ему нужна сила, взаимен чего отдаст всего себя, когда придёт время [ведь, в самом деле, останется ли от Саске хоть что-то, помимо оболочки, если убрать у него месть?]. Что, разумеется, связано и с "за всё надо платить", и с низкой самооценкой, наделившей мальчишку отсутствием всякой веры в то, что он хоть чего-то стоит и хоть чего-то значит. Но смысл не в этом - Саннин, какая ирония, не понимал. Точно также, как его не понимал "фаворит", подопечный, сосуд или любое иное определение, что тот применял по отношению к Учиха [на что ему, опять же, плевать, доколе это приносило ощутимый результат]. На деле всё просто, бесконечно печально и исключительно цельно: Учиха Саске в самом деле плевать; он готов. Учиха Саске уже отрезал всё, что держало его. Всё, что могло принести ему радость, удовольствие, семью, связи - всё то, что весило так много, но уступало в конечном счёте тому, что осталось в прошлом. Клан, Итачи, семья, Итачи, зависть и восторг, Итачи, безусловная, бесконечная, абсолютная, проклятая любовь, Итачи, персональный бог, Итачиитачиитачи, образец и смысл жизни - всё это стоило слишком дорого. Мальчишка отрезал все три времени - прошлое, настоящее,будущее - ради своей цели. Сознательно; отрубал кровью, болью, открытыми томоэ, раздавленностью и страданиями. Он отдал всю свою возможную жизнь на поста ленную цель. 

Саннин правда думал, что Саске могло что-то смущать? Сейчас? Что его могло что-то пугать? Что его могло что-то заставить сомневаться? Он состоял из одного желания: мести. Мечтал об одном - о смерти. После того, как цель будет достигнута. Для него в самом деле ничего кроме этой цели, как и после неё, не существовало. Он в самом деле жил, существовал, выживал и не покончил жизнь самоубийством только потому, что всё его нутро заполнил Итачи. Его воля, его манипуляция, его приказ: "Получи глаза, найди меня, сразись, попробуй убить". Его призыв: "Стань сильнее. Заслужи свою смерть". Единственная причина существования Саске - заработать, заслужить себе право умереть. Оказаться достойным смерти, потому что чего-то стоит. В глазах того, кто был для него всем, лишил его всего; и даже права уйти на тот свет вмести со своей семьёй; ты даже не стоишь убийства, глупый отото. Орочмару не понимал. Никогда не поймёт. Никто. Никогда.

- Мне плевать, - процедил, прямо глядя на змея. Ему всё-таки всё равно, что Саннин пытался донести. Мальчишка задал вопрос: зачем это мне, что оно мне даст, чего ты хочешь? Должного ответа не последовало. Значит, оно Учиха вовсе не надо. Не интересно. Не нужно. Значит, вся эта странная, позорная, мерзкая, да какая угодно ситуация перестала иметь всякий смысл; для Саске. Рассыпалась и...

"Н-е с-м-е-й," - щёлкнуло в голове. Юноша вздрогнул, замерев. На секунду ему стало холодно, а после жарко; момент - пробежался страх; следующий - по телу рассыпалась ярость. Зубы сжались сильнее, а тёмные глаза, казалось, приняли в себя все оттенки этого определения, заполнившись непроницаемой, непреодолимой, беспросветной чернотой.

- Ублюдок, - прошипел очень низко, совсем не по возрасту и не по тому, казалось бы, положению, в котором находился, сжимая пальцы до хруста в костяшках, до крови впиваясь - плевать. Ошпаренный, но не изменившийся внешне. Оцепеневший на мгновение-другое. Удар, второй, сердце замедлилось. Кровь продолжала циркулировать.

"Никогда. Не смей. Делать. Этого", - если бы воздух кругом мог охладиться, если бы мог загореться тёмным, изъедающим пламенем, если бы пространство было способно исчезнуть - оно бы это сделало. Но этого не произошло.

За секунду Саске пережил только всего - вспомнил, ощутил и снова пережил, чего забыть не сможет никогда; все то единственное, что его наполняло, что он оказался не в состоянии вытравить [исцелить] светом, ни размягчить розовыми волосами, ни выкорчевать глупым суррогатом смысла - что Саннин стал ему совершенно противен. Невыносимо. И, кажется, не важен.

Саске скрипел зубами, немигающим тёмным взглядом глядя в эти чёртовы глаза. Тьма в золото. Точная - единственная - цель в россыпь вопросов о мироздании и обходных путях. Следите за тем, каких птиц сажаете в клетку и каких рыб закрываете в аквариуме, если с самого начала не имеете интереса к посредственным, обычным экземплярам. Это опасно.

Окружающий мир менялся на ту реальность, что в состоянии создать Саннин. Впечатляло: шаринган не является единственным средством выстраивания гендзюцу. Однако шаринган являлся чем-то куда большим; не просто способностью. Он был душой, сердцем, наполнением. Он измерялся не томоэ или годами, но впитанной ненавистью, разорванной в клочья любовью и пролитой кровью. Шаринган не удивить фоном и бессмысленными деталями. Шаринган всегда видит только цель, выстраивая собственную реальность и отбрасывая всё лишнее.

"Тебе не следовало этого делать", - мрачно прозвучало в голове мальчишки. Его собственные глаза - без этого треклятого мангекю, от которого замирало сердце, уходя в пятки от трепета, ужаса и единственной задеваемой части внутреннего мира, что не позволила Саске умереть, но позволила оборвать все связи, сделав неважным абсолютно всё - блеснули алым. И не моргнул. Орочимару нравится касаться? Хорошо, Учиха даже не будет увеличивать дистанцию, меланхолично и бесстрастно -теперь - не демонстрируя, но являя собой факт: мне плевать на тебя, легендарный Саннин. Ты не достоин быть им. Ты не достоин моей ненависти. Ты, не, имеешь, права. Это не часть договоренности.

Змеи шумно зашипели, засуетились и, словно бы пытаясь в своей нежности задевать за чувствительные места - Саске откровенно плевать, реагировало ли у него там что-то, он нынче совершенно в другом, оно бы только прибавило ему ярости и агрессии в любом случае - медленно покрылись словно бы черной плесенью, истончаясь, а после рассыпаясь прямо на нём.

Мальчишка поддался вперед, заставляя Саннина - без всего этого цирка с маскарадом [ты не знаешь, куда лезешь, ублюдок; оно испепелит тебя, сожрет, не лезь, мне всё еще нужна твоя сила] немного прогнуться, всё также не разрывая этой лобовой связи и заведя свою руку тому на затылок, запустив пальцы в волосы. Хотел смотреть? Пускай смотрит не отрываясь, больной ублюдок.

- Всё то, чего я недополучаю, всё то, что я получал когда-то, всё то, что я мог бы получить в будущем - то, чего нет, делает меня сильнее, -  глаза горят той платой за бытие Учиха, что сквозила алым светом кровавой луны, в то время как приятный, еще юношеский голос чеканил, тихо тлея от ненависти - к Нему, от презрения - к нему, от равнодушия - ко всем этим бубнам да цацкам; говорил неторопливо и, кажется, совершенно не по возрасту [как давно он стал таким? насколько было бы иначе, не случись застрять в той чёртовой семёрке с самого начала?]. - Если эта сила сломает моё тело - мне плевать, Орочимару. Ты всё равно заберешь его, так какая мне разница, хах? Ненависть привела меня к тебе, ненависть дотянет меня и до Итачи.

Окружающее пространство, на которое Учиха вроде как даже и не обращал внимания, совершенно полностью - всем своим взглядом - собравшись на Саннине [глубже, в ответ на проникновение?]. Все эти странные формы, трупы, речи - всё это раздулось, запульсировало и лопнуло, чернотой и грязью стекая по потолку и стенам тёмного помещения, в котором они находились, собираясь на полу вязкой светонепроницательной гладью, прямо под кроватью, как и кругом, словно бы поверхность - это болото.

- Ты слаб, - раздается у самого уха Саннина. Тот голос. - Ты ничего не способен сделать против этих глаз, Орочимару. Думаешь, ты можешь научить чему-то моего глупого отото? Принести мой труп? - головы змея касается вторая рука другого Учиха, всё на том же затылке, чуть оттягивая за волосы. Властно, болезненно, крепко сжимая пальцы. - Не смей примерять эти глаза на себя, - в секундной иллюзии Орочимару не было ненависти. В его искусственных глазах не было того, что заполняло шаринган. Садизма, пустоты, поколений братоубийства и утраты всего. Но это было в Саске, и Саске видел это воочию; направленные и посвященные только ему взгляды брата, что прожгли дыру. Пускай ощутит это на себе.

Властная рука с затылка сползла к лицу, надавливая на скулу и глаза, оставляя на своём месте след такой же чёрный, как и болото. После чего - БУМ - надавил, то ли поцарапав, то ли проткнув, то ли оставив дыру, и развеялся на воронов. Саске помнил, что Итачи любил воронов; словно бы подсознательно знал, что у брата должна быть такая техника. Саннин и приблизительного понятия об их связи не имел. Что. Это. Такое.

Взгляд Саске всё это время не мигал. Он сам не проронил ни слова, оставаясь мрачной, забитой - не Орочимару, полной ненависти, перекрученной и переломленной системой, что, тем не менее, не сломается ни от одного ветра, урагана, волны или порыва. Потому что в этой своей деформации прочен ровно настолько, чтобы дойти до конца. Никто не посмеет осуждать его за это.

- Этого не будет. Ни-ког-да, - в голосе констатация, предупреждение, угроза. - Итачи - мой. Это только моя месть. Не лезь ни в своё дело; мы об этом не договаривались. [icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1070/94054.jpg[/icon][lz]они копались в моих мозгах. думали знают, что найдут. но ошиблись. они меня не знают. что было дальше, я не в курсе, но уверен в одном: <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1212">кто</a> причинит мне зло, об этом <u>пожалеет</u>.[/lz]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-02-27 02:12:09)

+1

11

То, что начиналось как обыденность, стало откровением, стало моментом перелома, точкой, что делит прошлое и будущее на до и после. Осознание истины — болезненное и неожиданно желанное, что бьет по венам экстатическим удовольствием, иллюзорным и реальным, стирающим грани между телом и сознанием, между стыдом и бесстыдством, между тем, что важно и тем, на что отныне и впредь будет плевать. Орочимару невыносимо не-об-хо-ди-мо осознавать, что именно он всколыхнул эту обманчиво-тихую водную гладь, поднял всю муть со дна души Саске-куна, и теперь может любоваться тем, сколько грязи, черноты и мусора запятнало эту ломкую безмятежность. Ему хочется быть причастным, ему хочется прикоснуться к запретному, вцепиться, впиться как клещ и не отпускать. Никогда.

Смотри на меня, Саске-кун, не закрывай глаз. Смотри.
Убей меня, ненавидь меня, люби меня, проклинай меня, нуждайся во мне. Еще. Больше!
Никогда не будет достаточно.

Чужие демоны рвут его тело, терзают и восхищают до забвения, до зашкаливающего пульса, до момента, разделенного с ним на двоих, личного. Саске даже не понимает (вряд ли даже примерно осознает), как близко пустил Саннина, не понимает, что раскрыл перед ним пределы, дал желаемое и ударил в самое нутро до трепета гнилой и мертвой души.

Этим проклятым откровением.

Он видит в Саске то, что невыносимо прекрасно, извращено, развращено и потому мучительно откровенно. Как развороченное нутро, раздавленная и пришпиленная к листу бабочка, что вызывает и отвращение, и благоговейный ужас и желание смотреть не отрываясь. Так и увиденное — надлом, болезненная, ненормальная страсть, осознанно-неосознанная потребность, жизнь и смерть, посвященные одному существу, связь и единство, что воплощается в искаженных образах, сублимируется и сужается до одной цели. То, чего у Орочимару никогда не было, то, что слепит его — змею, затаившуюся в тени, то, что он хочет украсть, присвоит, сделать своим.

И уничтожить. Потому что то, что создал Итачи — суррогат, подделка, лишь жалкое отражение того, что есть такое Саске Учиха.

Мальчик думает, что он смотрит на Итачи, мальчик думает, что обожание и запредельная страсть — все то, чем заполнены золотые глаза змеи — для него, для старшего. Глупый мальчишка. Орочимару никогда не знал любви и забыл все похожее на человеческие чувства, но сейчас вся его сущность, не менее больная и не менее изломанная, устремилась к одной цели, к настоящему совершенству, к преклонению, как бесконечному обожанию, что уничтожит, задушит и не отпустит никогда. Ни одного из них.

Саске — его ключ ко всем тайнам мира.

Саске — его совершенство.

Саске. Его. Божество.

Вот он, истинный лик (не Итачи, нет; глупцы все те, кто не видит иного), что прятался за слоями масок, за сонмами сомнений и неуверенности, не то, что Учиха Саске показывает иным, не то, каким он мнит себя (ошибочно, не понимая, что он есть за всеми уровнями фиксации, травм и боли), но то, что он есть такое.

Это было подобно озарению, подобно вспышке сверхновой, что разогнала тени и выявила истину, разорвав наносное и лишнее. Орочимару ослеплен, Орочимару заворожен, когда чужие глаза напротив расцветают кровавым так непозволительно близко.

Мелькнуло и погасло.

И словно бы погасло все вокруг, вынуждая выть от невыносимого чувства потери. Ведь если увидел однажды — не прекратишь желать.
Даже если его испепелит, сожжет, затянет в омут — Орочимару готов смотреть, ибо в этих глазах есть ответ и в них есть вопросы, еще не заданные, неосознанные, несозревшие, забитые в глубину сознания и забытые до тех пор, пока все сдерживающие факторы не исчезнут. В них есть мольба, которой не видит их владелец, за них заплачено болью, и они кричат от боли (предчувствуя невыносимое страдание будущего) там, где сжаты уста Саске.

И Орочимару желает увидеть эти глаза в тот момент, когда они прозреют и разобьются.

А сейчас…
Орочимару смотрит остро с болезненным интересом, собирает осколки деталей в мозаику и радуется тому, какой изломанный и больной получается узор. В этом есть своя красота, своя эстетика, которую он находит прекрасной, но неполной.
Зацикленной. Цикличной, что варится сама в себе, растет и расширяется, становясь в себе совершенной, но замкнутой и потому не имеющей роста во вне. Как свеча, самая яркая, почти обжигающая, но ограниченная пространством фитиля, как бы не прекрасна она была, ей не сравниться с пламенем, что питается всеми ветрами и пожирает все, что ему доступно.

Итачи — помеха.

Он затмевает Саске взор, не дает ему покинуть отведенных пределов, словно для брата он до сих пор мальчишка, достойный парить лишь вокруг гнезда под бдительным присмотром. Ненависть к Итачи мешает Саске увидеть, ненависть к Итачи ломает его и пусть то, что Орочимару видит перед собой — произведение искусства, но это произведение — дело не его рук. Это произведение — не предел совершенства, только мимолетное отражение того, что он видел своими глазами сейчас.

Но Саске не видит того, что осознает Орочимару, не видит и потому направляет свое презрение на него и Змей смеется от невыносимого осознания, от раздирающего грудь хохота, от того, как слепо к самому себе его ослепленное божество.

И Орочимару не жаль отдать себя за то, чтобы оно прозрело.

Фосфены расцветают перед широко распахнутыми глазами. Он мой, мой! — ядом капает с узких змеиных губ, вязкими ниточками слюны повисает на клыках и все пространство вокруг них заполняет скользкая и холодная жидкость. Орочимару чувствует, что ломается сам, и в этой иллюзии сбрасывает кожу, оплетает чужое тело змеиными кольцами своего истинного облика и душит до тех пор, пока они падают с кровати и проваливаются куда-то в темноту, чтобы упасть на деревянный пол, залитый кровью. Такой знакомый (такой знакомой) для Саске, что вырос здесь, в этом доме и умер здесь же много лет назад.

— Ты думаешь, что знаешь все, Саске-кун. Но Я знаю об Итачи гораздо больше, чем ты. Никто в мире не знает о нем больше меня, Саске-кун. Тебе нужна моя сила, чтобы победить. Тебе нужен я и никто другой не сможет помочь тебе в этом, Саске.

Смотри же, смотри на меня. Нуждайся во мне сейчас и впредь. Ненавидь меня, терзай, поглоти!

— Он создает тебя по своему образу и подобию, и если бы мир был так просто устроен, как ты мнишь себе в своем невежестве, то быть может, я и согласился бы с тобой. Но лишь ты один прячешься от правды за этим простым и доступным твоему пониманию чувством, ведь если бы только ты сумел заглянуть за него, если бы только ты попытался увидеть мир таким, каков он есть на самом деле, ты завопил бы от ужаса и вырвал бы свои глаза. Маленький глупый неоперившийся птенец.

Змея шипит ему на ухо, касается раздвоенным языком ушной раковины, а после разевает пасть, позволяя ему выбраться наружу из ее нутра и толкнуть Саске на пол, прямо в эту кровь, всем телом прижимая и не давая вырваться из хватки.

— Правда такова, Саске-кун, что Итачи спас тебя, уберег тебя и не позволил осознать истинный ужас этого мира.  — Острые зубы впиваются в уже единожды поставленную метку, напоминая себе ли, ему, об их соглашении, смешивая кровь свежую и старую, что веет тиной и болотом.  — Когда твой Бог не оставит от тебя и горстки пепла в пустой оболочке, ты придешь ко мне, Саске-кун, потому что никто не сможет заполнить эту пустоту, кроме меня. Ты отдашь мне свое тело не потому, что обещал, а потому что только я смогу дать тебе что-то, после того как не останется ничего. Потому что ты не будешь нужен больше никому, только мне.

+1

12

Мне боль придаёт одержимость и силу.
Гендзюцу - это интересная область. Одна из наиболее трудных, хрупких и неоднозначных. Она также считается непрактичной: гендзюцу легко развалить, оно слабо применимо на практике и, к тому же, затратно как в плане чакры, так и с точки зрения внимания; роскошь, некий признак скуки и изощрённых предпочтений. Вне шарингана её воспринимали достаточно скептично, когда речь заходила о продвинутых шиноби, способных за несколько мгновений отправить все труды коту под хвост.

И тем не менее, в гендзюцу имелась своя эстетика, свое созидание; для них необходима память, фантазия и умение подмечатьдетали. Если данный навык попадал в нужные, умелые, правильные руки, то выбраться из поддельной реальности было совсем не просто; иногда - и вовсе невозможно. Если знать, каков реальный мир, и уметь внедрять гендзюцу естественным, не противоречившим ему образом. Так, чтобы человек даже не догадался, где оказался, а когда понял, что обведён вокруг пальца, стало уже поздно: чакра истрачена, ошибки допущены, время потеряно. Но, в самом деле, общепринятое мнение в целом верно в данном случае. Просто потому, что таких пользователей слишком мало; даже Учиха не всегда отличались продвинутым мастерством в данной области, нередко фокусируя и развивая иные особенности глаз, поскольку предлагаемый спектр возможностей делал это возможным.

А ещё наличие - или отсутствие - шарингана никак не мешало смешивать формы гендзюцу. Саске не знал - только на практике сам выяснил - что Итачи как-то сказал: "Я могу навести гендзюцу движением одного пальца". И это будет истиной, ведь если начать с обычного гендзюцу, подключив шаринган после - это в самом деле будет отдельной формой. куда более сложной, продвинутой, закрученной и изысканной; даже если для того, чтобы выйти из неё, требовалось неизменное ничего.

Пояснения, разумеется, неуместные на первый взгляд совершенно, но ведь так красноречиво подчеркивали эстетику и красоту момента. Не для кого попало, не для всех подряд, но для того, кто прославился своими иллюзиями, и того, кто был блеклым гением на фоне другого яркого гения, наделенный шаринганом. Зародившиеся спонтанно, не спланированные и не предсказанные, гендзюцу накладывались одно на другое; создавали уровни, слои, стирались, уничтожались, корректировались, выстраивались вновь. Орочимару начал это - единственное понятное в сплетении иллюзий, однако теперь так просто не сказать, кто выстраивал, кто вёл, кто наблюдал, кто испытывал, где грань и что из всего реально; это, какая ирония, по большому счету даже не имело смысла. Форма общения, показательность, демонстрация, реакции, не менявшие ни договоренностей, ни целей, ни - даже так - результата. Для Саске оно не меняло вообще ничего, а для Орочимару... в нынешнее время он, несмотря на свою зацикленность на вопросах и ожидании, был личностью; персоналией куда более широкой, нуждавшейся в спектре и нюансах куда большего спектра, нежели Учиха, не нуждавшийся ни в чём за пределами одной точки. Эстетика, познания, секунды, стоившие годов жизни - это всё к Саннину, ставшему легендарным не за золотые глаза или сухую любознательность.

Даже жаль, что Саске не намеревался оценить красоту - перспективность - момента, нисколько им не наслаждаясь. Он уже сделал необходимые выводы для себя и, выпустив наружу то, что, как и полагается [как и всегда] оказалось не понято, закрылся; прочнее прежнего. Наглухо. На все заслоны. Он не выпустит ни капли ненависти, не отдаст никому, помимо Итачи. А Саннин...

Не мог не среагировать: 1:1, равнодушным не остался никто. Не важно - в который раз - что обе трактовки вылились не тем, чего хотелось. Саске не пытался понять, ему оно не нужно, а Орочимару, разбирая поверхность того, что попало ему в руки, капнул верное, но непрошеное направление - в этом не было смысла; снова, для Саске.

Да и знал, что змей ему ничего не сделает. Поиграет, попытается прописать в глазах авторитет, оближет, отбуянит да успокоится. Саске ушел в себя, став наблюдателем ситуации; она слишком странная, чтобы что-то доказывать; он уже всё доказал. Захлопнулся, для внешнего мира состоя разве что из слепой не проницательности и отвращения. Достаточно вяло посопротивлялся, прекрасно понимая, куда они снова проваливались. В каком-то смысле, чтобы проверить вложенную чакру, ощущения [это всегда интересно Саске, в каком-то смысле он только рад нарываться на гендзюцу, что непременно стоит делать почаще для познания бытия внутри как стороннему обывателю, дабы после умело обращаться с другими в своей власти], глубину и переплетения - границы - с реальностью.

"Мерзкое создание", - лишь цедит его сознание из раза в раз, когда Учиха недовольно фыркает, чуть вздрагивая из-за того, что змей пережимал его сильно, не позволяя полноценно дышать. Да, будь то реальность или иллюзия, а ощущения непременно оставались теми же, и чем лучше вторая, тем менее отличима она от первой. Сжал кулаки, неизменно стиснув зубы.
Запомнит опыт. Каждую деталь. Вот это - обучение; вот это - то единственное, что ему нужно от змея. Сухо. 

"Я больше ничего тебе не дам", - шипел сам себе, с прищуром смотря в глаза сначала напротив, а после вовсе закрыв их, сфокусировавшись на своих ощущениях. Нет, не спешил пропускать чакру, не спешил пытаться - хах, ага, змеем-то огромным окутанный [ублюдок давно не человек, ничего удивительного] - сложить печатать или сделать хоть что-то. Орочимару выражал себя и, коли так, Учиха проследит за ним до конца. Ему это полезно. Это то, что ему и нужно от Орочимару, в конце-то концов. Он пришёл учиться. Всему - полезному - чему легендарный шиноби способен научить его; будь то полученное в реакции, в сопротивлении, разговоре или сутках, просиженных в "библиотеках" убежищ. А змей пускай догоняется чем пожелает по ходу дела: хоть грёзами о теле Саске, хоть силой Итачи, хоть собственным знанием всего на свете. В конце-то концов, в одном [единственно важном] он исключительно прав, и именно потому Учиха здесь: без Орочимару младший на данный момент не способен одолеть брата. Даже близко к нему не приблизиться. Этого не способен сделать даже сам Саннин, что уж говорить про жалкого Саске? Однако, если сложить их усилия, у мальчишки хотя бы появится шанс. Либо этот, либо никакой другой. Выбор очевиден, как и выводы.

Ничего личного. Через раздражение и отвращение он переступит тоже.

Когда под спиной снова стало твёрдо, мальчишка открыл глаза не сразу, сначала по возможности нащупывая пол руками, как смог в своём положении; дерево, хорошо. После приоткрыл один глаз. Не бросил его на Орочимару, а вместе с лицом [щекой] уставил в сторону, чтобы осмотреться. Сильнее сжал зубы, а заодно и кулаки.

"Ублюдок", - он знал это место. Как облупленное. Ночной кошмар. Кладбище. От него каждый раз подкатывала злоба, а ненависть пробегала по венам, заставляя почувствовать себя живым; живым, но мёртвым. Настолько сильная и составляющая его всего, что даже при наличии желания мальчишка не смог бы перенаправить её на кого-то ещё.

Он не поднимал глаз на Орочимару - словно бы чувствуя, что тот желал этого - как и не активировал шаринган. Лишь только косил взгляд на пол, сжимая шубы; лужа крови, тёплая и вязкая. Липла к нему, или он к ней - какая к черту разница. Вдавленный и неизменно не способный изменить ни-че-го. О, нет, не сейчас, но тогда, в ту ночь; единственное, что он способен изменить - это очистить имя Учиха. Убить Итачи. Это станет и его собственным очищением, его собственным возвращением долга, искуплением вины: тогда не был силен, оказавшись недостойным [даже смерти со своим кланом] и беспомощным, значит сделает это в будущем, когда станет сильнее. 

Не задевало [не после того, как выродок переступил черту]. Он не нужен Богу, так какая разница на кого-то ещё? Смерти оказался не нужен тоже - Бог договорился и с ней, отсрочив.

- У меня нет причины быть нужным и тебе, Орочимару... - то ли процедил, то ли прошипел, то ли выжал из себя, пытаясь инстинктивно упереться в чужие плечи, цепляясь за кожу, дабы отодрать, вырвать, выдрать чужие зубы из своей шеи. Но, чёрт подери, это больно. Как в прошлый раз. Или больнее. Зубы Саннина в нём - это отвратительно; это - его плата, его решение, напоминание о том, насколько Саске решителен, насколько сильна его жажда и глубоко отчаяние. Орочимару знал это. Они оба - пользовались.

Мальчишка глухо усмехнулся сквозь боль и отвращение, через не уют от нарушенного личного пространства и бытия кого-то в нём: Саннин отчего-то завелся, заделся, ему отчего-то стало важно сыграть в этот спектакль, даже зная, что единственный зритель [?] смотрит... не на него; даже когда обращался к нему, казалось бы - всё равно видел кого-то другого. Кто-то другой транслировал через него, и это, должно быть, ни то досадно и раздражающее, ни то занимательно и иронично. Плевать. Кто-то другой умрёт, даже если Саске придётся отдать себя в руки Дьявола - он уже сделал это; ещё давно, когда поверил в Бога. Ни Рая, ни Ада не существовало. Все обитатели в нём - твари одного пантеона.

- ... как и нет причины считать, что ты - это лучше, чем ничего. Это одно и тоже для меня, - буквально прорычав, потому что боль расползалась по всей шее, по плечу, доходила до лопаток и частично даже заставляла лицо неметь. А пальцы впиваться в чужую кожу до крови, напрягаясь всем телом. Глаз неизменно щурился из-за ощущений, как и неизменно не смотрел на Саннина своей бездной: того не хватит надолго, Саске точно знал. А второй зажимался сильнее просо потому, что рефлекс. Правда ведь больно, правда ведь неприятно, правда ведь, правда...

Получил ли ублюдок то, чего так жаждал, для чего всё это затеял изначально? О, ему непременно способна понравиться и импровизация тоже.

Саске, помимо равного счета [2:2, если глядеть в перспективу, или всё-таки 2:1 в его пользу в моменте настоящем?], не получил ничего, потому что ничего не желал - он не затевал всю эту ситуацию вовсе. Лишь только опыт из спонтанности, противной, непонятной и угнетающей, а тем не менее; не терять время в пустую нив коем случае. В очередной раз полил плод своей ненависти, позволив пустить корни ещё глубже в себя, зарастая двери - не выйти. Выхода нет.

Итачи - помеха. На пути очищения клана Учиха. На пути успокоения их гордости. На пути, ведущем единению всех его членов; от первого и до последнего.

Итачи - цель, причина, виновник, судья, мастер, падший бог, ведущий, жертва, предатель, охотник, стена, планка, планка. СТЕНА, ПЛАНКА, "мы ведь особенные братья, Саске; мыведьособенныебратьясаске, такихбратьевбольшенет; это нормально, если ты возненавидишь меня". Он исполнил своё обещание, теперь всегда оставаясь рядом. Внутри. Куда глубже, чем входили клыки чёртового змея.

Сжав губы натолкать сильно, что прокусил их до крови, он активировал шаринган, всё также не глядя на Орочимару, но отвечивая своей ненавистью в полутьме; кровь, что так вязко липла к телу, что ощущалась в горле вместе со змеиным ядом и безумием Саннина, которое Саске, хах, не способен трактовать правильно [ни у одного существа на свете не имелось причин интересоваться или восхищаться им, он этого не достоин, он жалок, слаб и недостоин даже смерти], принялась подниматься вверх, заполняя собой пол, постепенно становясь все более высоким и вязким уровнем, дабы после и вовсе покрыть все тела. По крайней мере, скрыть Саске в реке крови. Всей той, что была тогда; всей той, что осталась в нём отпечатком, забрав у него жизнь и смысл. Дабы после смыть этот пол, до тошноты изученный ночной кошмар. Саске строил иную реальность, и для этого ему необходимо находиться в ней. Чтобы убить его. По-настоящему. Саннин - средство. Метод. Способ.
[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1070/94054.jpg[/icon][lz]они копались в моих мозгах. думали знают, что найдут. но ошиблись. они меня не знают. что было дальше, я не в курсе, но уверен в одном: <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1212">кто</a> причинит мне зло, об этом <u>пожалеет</u>.[/lz]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-02-27 03:09:02)

+1

13

Сложно было сказать, удовлетворен ли Орочимару результатом. И что считать результатом здесь и сейчас, когда они лежат в луже крови на деревянном полу главного дома, пропитанные тленом, ненавистью и восхищением, четко разграниченными и поделенными пополам. Каждому — свое.

Достиг ли чего-то Саске? Достиг ли чего-то Орочимару, желавший и планировавший вовсе не этого (но достаточно гибкий и достаточно изощренный, чтобы быть способным оценить новый итог эксперимента, что вышел из-под контроля и породил нечто особенное). Восхитительное настолько, что все в Змее сочилось желанием, вписывалось в плоть острыми клыками, замедляло и растягивало время, чтобы перебрать кусочки мозаики и сложить их в полотно. Саннин оценил это спонтанное мгновение молчаливого понимания; возжелал в этом появления достойного противника (собеседника?) в чем раньше попросту не нуждался (не считал возможным и сколько-то необходимым); прочувствовал погружение друг в друга, которого один вовсе не оценит, но другой запомнит так надолго, как только позволит его память.

Орочимару казалось, что его извечная жажда поутихла, что неизбывное глухое раздражение на мир, на его несовершенство и ничтожество (завораживающее не менее, но цепляющее так, что хочется зацепить в ответ еще сильнее и погрузить в хаос) отступило, пресыщенное видением чего-то большего. Словно ему позволили заглянуть за грань, увидеть изнанку мира — грязь, смрад, изломы, гарь и, вместе с тем, великолепие. Росток нового, что пробивается на пепелище из-под слоя сгоревшего прошлого. Что-то, что должно выбраться наружу и явить себя миру как нечто прежде неизвестное.

Красота момента, ужас прозрения — все великое и прекрасное должно вызывать изумление и трепет, граничащий с невыносимостью для восприятия, должно подавлять, должно быть чем-то запредельным, неуловимым, не воспринимаемым ни чувствами, ни умом, лишь постигаемым, как величайшая загадка, как истина, как тайна, на которую не жаль тратить часы, годы, жизнь. И Орочимару был готов. Это то, что завораживало Саннина то, ради чего он жил, то, ради чего он хотел жить вечно.

И Саске-кун давал все это. Давал самое важное — вдохновение. Знание о том, сколь многое ему ещё необходимо постичь и сколь многое он сможет постичь благодаря ему, какие горизонты (прежде недоступные, даже немыслимые и беспредельные) откроются ему. 

Но сейчас Учиха глух, Учиха слеп, Учиха не понимает, как многое они смогли бы, если бы разделили все на двоих. Но Орочимару может насладиться за них обоих, чтобы потом,… (когда,… (если,…) разделить все это с Саске. Подарить ему то, что никто и никогда не мог бы подарить, то, что будет лучшим подношением —  не просто взгляд, но видение, не просто знания, но мудрость.

Орочимару не испытывает и капли досады за то, что все произошедшее прошло мимо Саске. Не испытывает злобы в ответ на его упрямство или раздражение за упорное отвержение слов Змея (да и должен ли испытывать, коли оценивает все лишь из своей перспективы). Все будет рано или поздно. Саннин умеет ждать, умеет планировать, видеть частности и собирать их в единое целое, изменяя нюансы в свою пользу.

Сейчас важно все: маленькие детали взаимодействия, мельчайшие крючки и нити, за которые можно потянуть после, если понадобиться, добавить в чужую картину мира чуточку своей и смотреть, сработает ли, сыграет ли, это ведь тоже своего рода эксперимент. Орочимару на такие не скупится, рассыпает их щедрой рукой, впрок и на будущее.

Подбрасывает не вопросы (вопросы каждый задает себе сам), но варианты ответов, соблазнительные, манящие, насыщенные, пахнущие как кусок мяса для голодающего. И вправду ведь, ждет пока жучие вопросы затмят сознание как голод, истерзают его, истощат и потребуют ответа. Не-любого. Не-ближайшего. Такого, за который можно ухватиться обеими руками и заполнить эту терзающую бездонную пустоту в своем сознании. Он делал так и прежде. Саске не первый из тех, кто был растерзан и склеен, кто не жил и не выживал, кто существовал, конструируя себе смысл из подручных элементов, пусть даже важных и значимых.

И вот он замкнул круг. Нет, на самом деле лишь начал новый виток спирали, вернув их в рамках гендзюцу туда, где было начало и был исток. И да, ошибкой было бы считать, что это начало было здесь и сейчас, в иллюзии той страшной ночи, что обратила живое в мертвое, а город в руины. Начало был раньше, гораздо раньше. Корень всего того, что Орочимару постиг сейчас, того проклятого искажения и той же подлинной красоты Саске он видел в его глазах еще в детстве. В тех наивных темных радужках, таивших в себе безмерное, почти слепое обожание, что сподвигало и останавливало, что возносило и ломало. То, из чего Саске кун должен был бы выстроить себя сам, но пока лишь по намеченному другим чертежу.

— Пусть так сейчас, Саске-кун,… — выдыхает Орочимару, — …но так ли будет в будущем? Это уже остается непроизнесенным, но подразумеваемым. Пусть даже и для одного лишь Змея. Пусть только в рамках того желаемого и проектируемого исхода, который сейчас выглядит несбыточным, и лишь упорство и упрямство Орочимару поддерживают в нем надлежащую уверенность. Ведь сейчас за наглухо замкнутыми глазами Саске-куна, за стянутым в узкую и безразличную точку зрачком нет ничего. И Орочимару не испытывает по этому поводу горечи или азарта. Это что-то другое, глубокое, требующее долгого и тщательного осмысления, встраивания в планы и их выстраивания заново с новыми переменными.

Нукэнин выпрямляется — по клыкам, губам и шее сбегает кровь, теплая и сладкая, сливается с той, что окутывает Саске и Орочимару разжимает хватку, лишь слегка усмехается одними губами, без привычной экспрессии, без затаенного торжества, с каким-то скрытым и чуждым ему пониманием. Позволяет Саске нырнуть во тьму и вынырнуть в реальности, где они по-прежнему сцеплены воедино на разворошенной и смятой постели.

— Если это то, что тебе нужно сейчас, Саске-кун, то я сделаю тебя достойным Его любви. — Едва слышно выдыхает нукэнин.

Губы у Учиха прокушены и в реальности и рубиновая капля в ярком свете кажется драгоценной, но Орочимару не тянется чтобы стереть ее пальцем, а после попробовать на вкус, просто молча поднимается с бедер юноши, босыми ногами ступая по ледяному каменному полу и выходит из комнаты, более не оборачиваясь.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » sex education