POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » what am i?


what am i?

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

зачем ты меня создал?
кто я и зачем?
в какие игры ты играешь теперь?
тебе не страшно пытаться быть богом?
осторожно

[nick]Mitsuki[/nick][fandom]boruto[/fandom][icon]http://cross2cross.f-rpg.ru/img/avatars/001a/85/79/114-1575923639.png[/icon][char]Мицуки, 16[/char][lz]истинное совершенство заключается не в том, что человек имеет, а в том, что он из себя представляет.[/lz][sign]иной раз прекрасные творения более привлекательны, когда они несовершенны, чем когда слишком закончены[/sign][status]душа из атомов[/status]

+1

2

* Учиха Сарады не существует

Долгое время он не задавал никаких вопросов. Не возмущался, оставался уравновешен, терпелив, предан и безропотен. Знал, что всё происходило потому, что должно происходить, и балансировал между собственной волей и закономерным следованием поручениям отца-матери, создателя и единственного родителя. Это не было для Мицуки проблемой, это не вызывало в нём конфликта или выразительного протеста: кажется, он так и не приобрел, не раскрыл в себе этих качеств в полной степени. Первое время они ему были не нужны вовсе, ведь мальчишка познавал совсем другие аспекты. Учился совершенно иному определению "что такое и как быть человеком". Просто потом странностей - того, с чем необходимо было уживаться и мириться - стало слишком много, а еще мальчик вырос. А вместе с ним выросла и выносливость тела, и осознанность.

Он терпел многое. И то, как во время тренировок с ним происходили странные вещи. И то, что время от времени заместо одной стихии он уходил в контроль другой, что в неподходящее время приводило к проблемам, последствия которых приходилось расхлебывать. Он кое-как терпел боли и разбитость попеременно с приливами чакры такой силы, что, казалось, готов был свернуть горы. Мицуки понимал, что по какой-то причине отличался от других. Изучил данные об Орочимару достаточно, чтобы понять, насколько мало знал о себе и насколько многое создатель мог заложить в нём.

Это вызывало всё более выразительные вопросы и сомнения. От банального "что ещё" и "откуда он мог взять то и это" до куда более масштабного "зачем Орочимару подобное в мирное время, когда общество начало отказываться от шиноби и выбрало иной путь". Что саннин запланировал, какую роль в этом играл Мицуки и что он вообще, черт подери, такое? В свои пятнадцать уже стал джонином, заимел репутацию и, казалось бы, друзей, однако по мере взросления связь с ними ощущалась всё более поддельной и тонкой. Казалось, что мальчишка получал знания и социальные умения, однако чего-то внутри него не хватало; разница между ним и миром становилась слишком большой и очевидной. Мышление, возможности, потребности и интересы - разлёт давил на того, кто сначала считал себя таким же человеком, как и другие, и теперь тяжелой глыбой день за днем сводил его с ума. Пока собственное тело подбрасывало всё новые и новые "пасхалки", что давали Мицуки ещё больше силы, но временами, казалось, конфликтовали между собой, желая найти себе место в ещё не окрепшем и не безлимитном на внутреннее содержимое тело.

Последней каплей стало зрение. У Мицуки всё чаще болела голова, а глаза то и дело стремились словно бы отказать. Он всегда видел в темноте и в немного ином тепловом спектре, как это умели делать змеи, но сейчас... что-то новое. Кажется, в нём пробуждалось нечто, перестраивалось и пыталось вылезти наружу, вот только эксперимент великого саннина, его ребёнок, и близко не имел понятия о том, чем это могло быть. Что в нём сокрыто? Чьи гены? Чего ждать? Когда это прекратится? Мицуки становилось физически плохо, когда вместо нормального восприятия окружающего мира он видел ни то какую-то ауру, ни то чакру, ни то передвижения, что то ли опережали, то ли отставали от реальных действий, оставляя после себя след подобный рисованию, разводу света по воздуху или замедленной съемке. Его тошнило, всё кружилось, а иногда юноша даже терял сознание, потому что перенасыщенное всем на свете тело справлялось с трудом, а зрение буквально добивало его понимание. Нет, это ненормально. Так не должно быть. Как и Боруто, как и Мицуки в деревне, как и... последняя капля заставила все имевшиеся вопросы всплыть, надавить на шиноби и заставить в который раз наведаться к родителю-создателю, но не для профилактической проверки и стабилизации состояния, как оно случалось обычно.

В который раз Мицуки оказался под сканером. Орочимару в который раз опросил и изучил его, растягиваясь в своей загадочной улыбке с описания того, что испытывал сын, и того, что видел перед собой в понятных только ему данных. Какое-то время мальчишка умудрялся сидеть спокойно, однако в гнетущей тишине его терпение наконец-то треснуло. Непонятно, этого ли ждал саннин или нет, однако взгляд на себе Мицуки словил спокойный, заинтересованный, как всегда - наблюдающий.

"Я - это просто эксперимент, не так ли?" - красивое бледное острое лицо мальчишки скривилось от раздражения, негодования, горечи и неприятных в целом ощущений, он выдохнул.

- Скажи, что я такое? - процедил он негромко, очень медленно и отчетливо. Глядя не на саннина, но куда-то себе под ноги, под провода да иглы, что уже по отработанной схеме были в нём. - Что со мной происходит?

Кое-что Мицуки уже знал, кое-чего понял сам, кое-чего успел выяснить (очень многое, на самом деле), однако начать разговор с чего-то необходимо. Может быть родитель не будет юлить и даст Мицуки то, что его успокоит. Однако... почему-то юноша сомневался. В его памяти слишком четко отпечатались воспоминания о том, как Орочимару говорил за стеной со своими "сотрудниками" о том, что, вероятно, Мицуки лучше "отключить", стереть память пустить по кругу вновь; когда он был меньше, чем сейчас. Не то чтобы имелся повод думать, что сейчас хоть что-то изменилось. В конце-то концов, по каким-то свои причинам каждый раз саннин не предпринимал этого шага. Или Мицуки о таковом не помнил. И это самое ужасное: сколько всего из него могли стереть? Что настоящее? Мог ли он доверять хоть какому-то из своих знаний? Ничтожная униженность, неуверенность и тихая отчаянная безысходность. [nick]Mitsuki[/nick][status]душа из атомов[/status][icon]http://cross2cross.f-rpg.ru/img/avatars/001a/85/79/114-1575923639.png[/icon][sign]иной раз прекрасные творения более привлекательны, когда они несовершенны, чем когда слишком закончены[/sign][fandom]boruto[/fandom][char]Мицуки, 16[/char][lz]истинное совершенство заключается не в том, что человек имеет, а в том, что он из себя представляет.[/lz]

+1

3

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/53982.jpg[/icon]
Что такое самосознание? Тождественен ли этот процесс обретению свободной воли или же это не процесс вовсе, а молния, вспышка, разряд, что сверкнув однажды и при случайных обстоятельствах разворачивает из себя все прочее в один единственный миг, сходный по своей сути с рождением этого мира.
Орочимару так не думал, будучи уверенным, что этим процессом можно управлять, его можно конструировать и тем самым создавать желаемое. Орочимару полагал, что все вокруг есть результат тщательного планирования, вдумчивого выстраивания картинки, в которую в равной мере вплетаются и факты и прогнозируемые вероятности, на фундаменте коих развивается прогнозируемый и ожидаемый результат. Но от того ничуть не менее восхитительный.
Создание новой сущности процесс кропотливый и трудоемкий, сопряженный с неизбежными провалами, мимолётным отчаянием (знакомым ему по вспышками черной ярости) и разочарованием, когда каждая новая попытка не ведёт к желаемому итогу. Но ничто из этого не заставляло Саннина остановиться. Это не было для Орочимару идеей фикс, не было сопряжено и с той одержимостью, что прежде диктовалась ему поисками бессмертия, словно все предшествующее вело его именно к этой точке его бытия. К этому моменту, когда он осознал себя в силах создать нечто прекрасное, существо лучшее, совершенное и куда более заслуживающее существовать и жить, чем человек.
Человечество в целом вызывало у Саннина раздражение и жалость; конкретные люди - безразличие, граничащее с сухим прагматизмом и тем, что иные назвали бы жестокостью. Орочимару же считал, что жестокость можно проявить только по отношению к тем, кто тебе равен, а всё прочее будет лишь работой с материалом, чье назначение только в том, чтобы давать информацию, давать знания, что позднее могут быть использованы для чего-то большего. И даже если некоторые экземпляры были чуть интереснее, чем иные, это ничего не меняло в общей картине мира.
В той картине мира, которая абсолютно не устраивала Орочимару как целое.
У Саннина был опыт. У Саннина было множество возможностей наблюдать, оценивать и делать выводы. Как истинный учёный он сомневался всякий раз, всякий раз откладывал окончательное решение до дефинитивной убеждённости, но Четвертая Мировая Война шиноби стала тем финальным фактором, что убедил — проблема корениться гораздо глубже, чем он думал. Проблема в самом человеке, в сути его искаженного мышления, что идёт рука об руку с его не менее несовершенной природой. Мир не изменится, пока не изменится человек, что было решительно невозможно.
Именно эту ошибку он должен был исправить. Именно эту ошибку призван был исправить Мицуки. Тот из них, кто в полной мере заслужил носить свое имя, уникальное имя, отличное от всех предыдущих образцов. Имя — как первый успех и первый шаг в обретении себя.
С имени и началась точка отсчета в направленном (и направляемом) движении вперёд и каждого следующего шага Орочимару ожидал с нетерпением, подолгу смакуя новые достижения своего создания, подвергая их скурпулезному анализу и оценке. Как и для Мицуки, для Саннина этот путь был столь же нов и неизвестен, с той лишь разницей, что Змей имел право на ошибку, а вот сын — нет.
Помимо прочего Мицуки был для Орочимару способом испытать себя, понять, смог ли он сам переступить свою природу, собственные  вполне человеческие категории мышления, что прежде диктовались ему страхом смерти. Сумел ли он создать действительно 'новое'.
И вот теперь его творение, его 'дитя', было настолько переполнено вопросами, что он ощущал его испытующий (вопреки обычной сдержанной вежливости) взгляд на себе все то время, что они следовали почти обыденному ритуалу из измерений, процедур и сбора данных. Орочимару намеренно игнорировал очевидную нервозность и подавленность Мицуки, позволяя ему самому решить, как и, главное, когда он захочет заговорить со своим создателем.
Результаты были обворожительными, впечатляющими и крайне любопытными, и дело было отнюдь не в новых пробуждающихся способностях Мицуки, но в тех вопросах, что его природа неизбежно пробуждала в нем. Эти вопросы были очевидны, они рвались из его рта, плескались в его глазах и Орочимару, подавляя жадный блеск в глазах собственных, ждал, когда они вырвутся наружу неудержимым потоком.
Ему удалось скрывать свою заинтересованность в происходящем до последнего и даже не выказать и малейшего довольства, когда Мицуки решился заговорить.
— Что заставило тебя задать мне именно такой вопрос? — Кажется, что Орочимару совершенно не обеспокоен происходящим. Спокойно закончив свои записи, Саннин медленно откладывает бумаги, педантично поправляет растрепавшуюся внушительную стопку и лишь после этого обращает свой взгляд на Мицуки, — Твоя природа вызывает у тебя сомнения?  — Голос Змея звучит ровно и размеренно, ничуть не выдавая того, как давно желанен и ожидаем этот разговор.
Мицуки должен знать, что создатель никогда не даёт прямых ответов на вопросы, но вряд-ли понимает, что такое поведение порождено отнюдь не стремлением запутать сына ещё сильнее. Напротив, исключительной заботой о том, чтобы все его достижения не оказались бессмысленным.
Орочимару опирается бедром о столешницу и скрещивает руки на груди. Мицуки — сама скорбь. От него буквально разит страданием, созвучным всякому вопрошанию о бытии, о сути, о том, что есть фундамент всякой личности, и это не может не радовать Саннина.
— Ты же понимаешь, что никто не может ответить на твой вопрос лучше, чем ты сам, Мицуки?

+1

4

В Орочимару хотелось видеть поддержку и ответы, хотелось много и непременно, однако Мицуки ничего от родителя не требовал: искал ответы сам, лишним не задавался, был послушным, по возможности самобытным и, что важно, познавал окружающий мир деталями, изначально не имея моральных или этических лимитов - их не имелось и сейчас, сколько бы мальчишка не пытался проникнуться ими по-настоящими. Пытался втиснуться, понимать, приспосабливаться, вникать и учиться трактовать. И это кое-как получалось.

До определенного момента. Пока не стало тесно и душно.

Просто потом оказалось, что Мицуки отличался не только пониженными потребностями и странной генетикой. Как оказалось, отсутствие воспоминаний, детства и подобных житейских - личностных? - элементов - это важно. Что, оказывается, в прошлом скрыто многое, и без него в настоящем выходило нечто странное, а будущее не вырисовывалось ни во что чёткое, что не выходило за пределы поставленных задач. Оказалось, что без прошлого не хватало внутреннего наполнения; что без прошлого тяжелее переживать; что без прошлого - можно быть свободным, однако одним-единственным свободным в мире тех, кто им обладал, исходил, спотыкался и учился - дико, неестественно, отторгающе; мир принял Мицуки, однако он при всех попытках и адаптивности к системе так и не нашёл в них себя. Что-то было не так. В них, в нём?

Бесцветный, подавленный, однако при том тлеющий опасностью голос прозвучал ровно, сухо, констатируя:

- Я знаю, что не человек. Что ты мой создатель, а я твой эксперимент. Ты никогда не скрывал этого от меня, а мне нет причин обманываться.

Но юноша подразумевал не это. Ведь у всякого существа есть смысл, сколь мизерным бы оно не являлось. Каждый наделен потенциалом, целью, смыслом и корнями, что выстраивали человека. У Мицуки имелся потенциал, свободное мышление и мозг, что, казалось, смотрел на шаги вперед и на километры вглубь, однако под этим, за той мягкостью сена... ничего. Он так и не понял, чем плоха жесткость и радикальные методы, зачем людям врать, обманываться и делать ряд абсолютно алогичных, не рациональных вещей. Но больше всего он понял про Боруто; что его стремление к свету, как и сам свет - это простой обман, управление, манипуляция и ошибочность собственного помешательства, за которое ухватился в имитации выбора. Потому что, как оказалось, ничего о нём не знал, как и Узумаки о нём. А, не зная о нём, оказалось вдруг, что не знал ни о себе, ни о своем создателе, ни о ... чём?

- Что ты вложил в меня? Вернее... есть ли то, чего не вложил? - душа, к примеру? Смысл? Знал про огромную базу ДНК и экспериментов, много чего знал о легендарном Саннине, не просто так являвшимся легендой, и это само по себе не вызывало вопросов: наука - это естественно, иначе не будет развития, а развитие из пустого места не бралось. Мальчишка умён и прекрасно анализировал. Однако Мицуки... ведь вроде как живой и, наверное, от него чего-то да хотели? Делали? Просто... просто... проверяли? На лимиты, на вменяемость, на то, что и сколько [как долго] он способен перенести...

Глаза снова назойливо заболели, ударяя по вискам и черепушке изнутри, стоило только углубиться в размышления, что причиняли джонину невыносимую боль и мучения, кажется, склоняя его нейтральную, рациональную натуру к ненависти без конченого адресата; почти слепую, почти всеобъемлющую, раздражавшую, но не ту, что сдерживалась - как и гнев, как и досада, как и обида. Мицуки зажмурился, сжав поверхность кушетки, на которой сидел, настолько сильно, что та под его пальцами треснула.

- Каждый раз, когда я пытаюсь найти ответы по-настоящему, я... мне кажется, ощущаю что-то настолько сильное, что оно заставит меня ослепнуть, - физически ли или речь о сём-то другом? Мицуки не знал, но это непременно подразумевало всё, что только могло вкладываться в определение "ослепнуть".

- Я не понимаю, почему. Зачем ты собрал меня. Что ты задумал. Для чего... захотел, чтобы я прошёл чрез это. Что твой эксперимент должен выдать в итоге? - Мицуки долго исполнял свою роль подобно идеально настроенным часам: сына, ученика, части команды, юного исследователя мира и того, кто пытался встроиться в жизнь да понятие счастья. Однако, того, что в него вложили, становилось слишком много, при том, что чего-то важного не добавили; это сказывалось на масштабах мышления, на непонимании мизерности и непоследовательности окружающего; это заставляло с одной стороны сдерживаться - как и было велено, стараться познать ещё больше, а с другой бояться самого себя - не зная ни лимитов, ни того, насколько он сам не такой как все остальные. Для чего он такой. К чем это должно было привести. А если не должно было, то...

- Нет того, что я бы ненавидел, когда появился на свет, создатель. Во мне не было ненависти. Ничего, кроме желания познать мир и найти себе в нём место, хватаясь за это слово - "жизнь", - голос стал тише, глуше. Он открыл глаза, не мигая уставившись на Орочимару непроницаемым, светящимся стеклом, то ли переполненным, то ли желающим наполниться, но не способным на это. - Но теперь я чувствую, что не могу сделать этого. Я не уверен, что хочу. Я... - из его рукавов начали вылазить небольшие змеи, покрывая пол и расползаясь по стенам подобно корням, на что мальчишка не обращал никого внимания.

Они или он сам заставили Мицуки почувствовать то, что не являлось ему родным; но смогло зацепиться.

- Я ненавижу, Орочимару-сама, - взгляд потяжелел ещё сильнее; в нём словно бы что-то менялось, а давление в самом деле до тошноты бесило, до тошноты зажимало, изъедало и тянуло, хотелось вырвать себе глазные яблоки к чёртовой матери, но Мицуки держался, игнорируя как происходившее кругом, так и свою боль. Её в последнее время было слишком много, и он уже перестал понимать, от чего именно она происходила. Какие её части реальны и реальны лишь хоть какие-то из них.

- Ни то этот мир за то, что наполнен бессмысленными вещами, ни то себя за то, что был создан, - змеи своим давлением и напором обматывали всё, что попадалось им на пути, сдавливали колбы и приборы, заставляя те трескаться, в то время как он неизменно глядел на Саннина. Так, как не смотрели люди. Так, как крушилась преданность. Так, как наступало что-то хаотичное, проступившее на свет, прежде не видевшее тьмы, что содержало в себе точно также, как и желание обнять и защитить Солнце. Но ведь он и не являлся человеком. Он являлся... чем?

- Мне страшно, - прошипел настолько низко и сухо, что сам бы не узнал свой голос. Отчаянный, смирившийся, словно бы что-то сдерживающий, непонятно для чего.

За себя? За Орочимару? За Коноху? За мир?
Страшно за то, что страха не было. Только свобода мысли, понимающая - это страшно. Страшно отсутствие.
[nick]Mitsuki[/nick][status]душа из атомов[/status][icon]http://cross2cross.f-rpg.ru/img/avatars/001a/85/79/114-1575923639.png[/icon][sign]иной раз прекрасные творения более привлекательны, когда они несовершенны, чем когда слишком закончены[/sign][fandom]boruto[/fandom][char]Мицуки, 16[/char][lz]истинное совершенство заключается не в том, что человек имеет, а в том, что он из себя представляет.[/lz]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-03-08 19:49:57)

+1

5

Ты мне нужен, если выстроил себя как крепость, если внутри тебя я чувствую плотную сердцевину. Садись рядом, ты есть.
[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/28028.jpg[/icon]
Маскам более нет места, ибо эксперимент стал актом творения, стал актом рождения и безграничного ужаса, что сопровождает появление всего живого в этом бренном мире. Спокойствие и отстраненность, что стали для Орочимару вечными спутниками в компании Мицуки, слетают с него как шелуха и в чертах его лица проступает алчущее и дикое, от его истинного змеиного облика.

Орочимару создал Мицуки сосудом, полым и переполненным одновременно. Потенциал его был огромен ― фактически, но в нем целиком и полностью отсутствовала всякая интерпретация, любые границы, кроме тех, что были необходимы Орочимару, кроме тех, что были неизбежны как стартовая площадка для развития или ориентир. Потому появился Боруто, потому и была та схватка и тот выбор, потому сказал некогда: Я ― твой родитель и ты ― мое дитя. Ибо авторитет создателя непререкаем, создатель никогда не может быть пустым местом и чем-то незначительным.  Осознанно оставил ему якорь и точку, с которой начался отсчет, дабы оставить пути отступления и себе, но теперь… все это меркло и теряло значение перед тем, куда вел Мицуки его путь.

Это были не шаги и даже не бег, а лишь свободное падение туда, где нет и не может быть дна. А может быть и не падение, а полет.

Орочимару идет ва-банк, ставит все, да и себя тоже на эту минуту, жертвует всем, ощущая, что отступление уже невозможно и не нужно, ибо то, что сейчас произойдет, будет или успехом, или провалом уже окончательным.

― Но так ли ты понял, что значит быть «созданием», Мицуки? Понял ли ты, что я дал тебе целый мир таким, каков он есть, без прикрас и без изъянов, коими богата человеческая природа? Я вложил в тебя все, что мог дать тебе, но остальное только в твоих руках.

Как объяснить это тому, кто и не человек вовсе? Кто им никогда не был, а потому не осознает, сколь возвышен он сам, лишенный тех искажений, которые так долго и кроваво изживал в себе Орочимару. Изжил ли? Справился ли? Не уверен и потому так жадно и полно нуждается в своем творении, в его взгляде и его видении. Ловит каждое слово, подается вперед и впитывает все, что потоком ужаса, желчи и боли льется из души? сознания? бытия? Мицуки.

И да, Мицуки прав, его испытывали. Орочимару не рассчитывал на тот результат, что видел сейчас, он видел в своем творении одного из многих, того, кто уйдет со сцены, выполнив заложенную в нем функцию, дав необходимые знания, быть может оставшись подле как прототип, как Лог, но не более.  Но теперь…

Теперь Мицуки жаждет свободы, сам того не осознавая, но до сих пор не может перешагнуть очерченных ему Орочимару границ (необходимых вначале установок) или впитанных и воспринятых правила и законов, порождаемых людьми. Словно бы погрузился в человеческую суть слишком глубоко и стал мерять себя их мерками.

- И ты боишься, - уверенно произносит Орочимару, - Боишься, потому что пытаешься судить себя мерками людей, пытаешься понять их или меня, но понять ты должен только себя. Познать, что ты есть такое.

И, кажется, все вышло из-под контроля. Чужие змеи оплетают его лодыжки и колени, скользят по бедрам и с шипением разевают ядовитые пасти, но Саннин отмахивается от них как от чего-то незначительного. Он задумчиво смотрит на свое творение, прикладывает к губам длинные пальцы, чуть постукивает, словно бы сдерживает острое желание хищно облизнуться как когда-то при виде желанных глаз Учиха и после улыбается Мицуки очень ласково, только ласка эта не касается холодных нечеловеческих глаз, в которых вся суть Саннина. Нет, он способен испытывать к своему созданию долю извращённой привязанности, ненормальных и вывернутых наизнанку родительских эмоций, в которых твое дитя принадлежит тебе, и ты способен в любой момент сотворить с ним то, что пожелаешь. Даже стань Мицуки личностью в глазах Орочимару — не изменилось бы ничего, ведь его личность ― плод усилий Саннина, фундамент им созданный, а, значит, как понять в чем он самостоятелен, а в чем нет? Он не может любить его до тех пор, пока Мицуки не совершенен, и лишь тогда, когда он станет таковым, Орочимару полюбит, но не его, а себя еще больше через него. Ибо тогда Мицуки поднимет его на новую высоту, сам станет для него ступенью и тем будет ценен. Как ответ на незаданный вопрос.

Неужели ненависть, что Мицуки испытывает, закономерна? Орочимару не вкладывал в него этих качеств, напротив, в это мирное время он дал ему цель, дал ему порыв и дал ему историю (Мицуки мог выбрать любую, мог остаться с ним, мог попробовать убить его, но он избрал третий путь). Саске научил Орочимару, дал ему понять, как важна мотивация и змей оценил этот урок сполна, вложив в Мицуки нечто схожее. Дав ему цель, но после отпустив в свободное плавание, познавать мир и пробовать самому. Мир, что сейчас стремился к покою и, казалось, должен был бы быть идеальным для взращивания идеальной личности.
Но Мицуки ненавидел. Как и почему?

Кого?
Или же это его суть бесновалась, пытаясь проявить себя, вырваться через ненависть на свободу и во вне.

Что дальше? Экспрессия или самоотрицание? На что падёт гнев его создания? На что-то во вне, на мир или на создателя, или же на себя самого, обратится во внутрь выжига то, что еще не явилось на свет. Его создание ломалось... Почему? Потому ли, что не было наполнено или потому, что рвалось из оболочки, дабы из гусеницы стать бабочкой?

Орочимару воодушевлен и обескуражен масштабом того, что происходит. Все его планы трещат по швам, все рушится перед шквалом того, что творится в душе его создания, что бурлит и выплескивается в попытках найти адресата. Ибо, как и люди жаждут убить Богов, так и Мицуки, должно быть, должен возжаждать его смерти, чтобы увидеть свой путь.

― Мой создатель тоже не дал мне ответов, Мицуки, что же я могу сказать тебе? В тебе есть все и нет ничего. Куски, осколки, пустота, забвение, я лишь жажду, чтобы ты сложил из них нечто. Ибо только нечто и имеет значение, только тогда ты станешь кем-то, не отправишься в утилизатор как мусор и ошибка.

Орочимару подается вперед, зарывается жесткими пальцами в волосы Мицуки и тянет его ближе к себе, прижимается лбом к его лбу и позволяет этим опустевшим диким глазам уставиться в свои собственные. Близко. Чтобы виднее было и сходство, и различие, чтобы Мицуки видел в его глазах зверя.

― Не держи себя, Мицуки. Ты не человек и не должен пытаться быть им.

+1

6

Его основная стихия - это воздух. Символично, наверное. Раздувать огонь, создавать цунами, опустошить землю ураганами, а после удаляться восвояси ласковым ветерком или смертоносным штормом, являясь при этом чем-то не материальным, что ни в руках подержать, ни ведром измерить. Наверное, это Мицуки подходило. Наверное, природа, выбирая в нём доминировавший первичный ген, всё-таки не ошиблась, даже если природой послужил один конкретный человек. Над ним, в конце-то концов, тоже кто-то был подвластен.
Правда, сейчас  плевать он на это хотел: спокойно не подумать, слишком долго и слишком много обо всём думалось прежде, и делу оно нисколько не помогло. Напротив. Сейчас.

"Думал ли Ками-сама о людях, создавая их, наделяя разумом и душой? Заложил ли он в них хоть какое-то предназначение?" - мальчишка часто задавался этими вопросами, и невозможность ответить на них в каком-то смысле его успокаивала. Значило, что всё в порядке; значило, что отец-мать-создатель непременно спросит об этом же, ответа не найдётся все также, круг замкнётся. Значило, что всё как надо и развивалось своим чередом. Значило, значило, значило. Да ничего оно не значило на самом деле.

Мицуки не создал Ками-сама.
Мицуки такой был один во всей чёртовой вселенной, и даже если создать десятки, сотни ему подобных, то... у этого будет цель? Идея. Задумка. Потенциальные развития событий, конечный итог, удовлетворительный или нет, который с большей вероятностью невозможно будет контролировать. Можно попытаться предсказать и направить, но до какой степени? Даст ли это мальчишке хоть какой-то, хоть сколько-то удовлетворительный ответ?
Нет.
Сейчас, когда об этом же самом спросил Орочимару, озвучив то, чем задавался мальчишка, буквально вытащив из его из головы, Мицуки точно знал: нет.
Нет.

- Ты хотел, чтобы я смешался с ними? - собственные зрачки в золотых глазах сужаются, когда после долгого молчания он всё-таки говорит вновь, прежде ничего не отвечая Саннину и лишь глядя ему в глаза, ощущая его прикосновение. Ни теплое, ни холодное, ни родное, ни чужое. Никакое. Простое касание одной живой оболочки к другой. Когда самого между тем изнутри колотило, чему переживаемый переизбыток эмоций лишь способствовал.

- А может хотел, чтобы я стал как они? - Орочимару не даст ответа, хах? Его глаза почти пусты, нездоровы, он не может дать ответа, не хочет, не в состоянии, в иной кондиции, да что угодно... Мицуки спрашивает, не моргая и не отводя взгляда, чтобы выразить эти мысли, наконец. Чтобы разрушить их, или чтобы найти подтверждения в малейших изменениях. Только чем дальше, тем более низкими глухим становился его голос. Не выразительное лицо - это у них общее. Мириады вопросов в черепушке, за которые можно осудить [и отвечать] - тоже. Но на этом... всё?

- Или хотел, чтобы я заменил их? - кажется, змей стало настолько много, они давили настолько сильно, будучи тяжелыми и разъяренными, что стены, как и потолок, как и пол, затрещали. Кое-где начало ссыпаться, то Мицуки и глазом не повёл, совершенно не обращая на это никакого внимания. Они здесь - отец и сын... нет, создатель и творение - подобно двум застывшим змеям, что заняты лишь друг другом. Даже если Мицуки - это внимание Орочимару, но самого мальчишку последний сейчас интересовал не сам по себе, а как нечто... способное дать информацию, стабилизировать или не дать ничего, таким образом рассыпавшись в его глазах.

Между тем руки собирают несколько печатей, неторопливо и не открываясь от чужих глаз, вообще не отвлекаясь на эти самые печали, едва ли как-то меняя положение в целом. А после, когда таковые казались сложены, закинул свои руки за шею родителя, собрав их в замок позади. Они так близко.

- Тебе совсем не страшно от того, что ты создал? - в лёгких кольнуло и отдалось тяжестью, как случалось с Мицуки время от времени, чем ближе к настоящему - тем чаще и тем навязчивее. Его тело выносило все те странные вещи, что происходили с ним, однако это давалось с трудом, это не было стабильным, это чёрт пойти чем закончится; только если к физической боли и испытаниям можно привыкнуть да что-то сними поделать, как-то бороться, то всё то, что происходило в голове Мицуки - он ведь самый умный в Академии, он ведь уже джонин, он ведь анализировал свои изменения и из возможные причины, к сожалению зайдя слишком далеко и подойдя к слишком-правде - и что им испытывалось - нет. Он не ощущал себя живым. Не ощущала себя свободным. Его разум, его тело, условности, мир кругом, Орочимару, собственные сформированные принципы, строение любой из систем - это буквально вызывало тошноту, словно бы являлось тем самым, из-за чего Мицуки не способен избавлять от боли в теле и облегчить себе участь. Оковы.

Из-под змей между тем вылезло несколько древесных корней, что покрошили пор, расшатали всё и принялись расползаться по стенам - прямо как эти самые змеи, только не из плоти или грязи, совсем стирая рамки этого помещения и придавливая стены. Кажется, если не бы  эта новоявленная опора, то всё рухнет: уже отваливалось, обваливалось, трескалось, крошилось, облазило.

"Ты создал", - эгоцентризм, возможности, гордость за родителя или родителя самого собой - Мицуки не знал. Однако глаза Орочимару... в них не было той нежности, что мерещилась мальчишке, когда тот был помладше; когда был окружен иллюзиями, заданными взрослым, а после дополненными самим собой. Но теперь их не было. Теперь... было ли у Мицуки вообще хоть что-то? Волновало ли это Саннина? Почему так много вопросов и от них куда больнее, чем от тела, словно бы вмещавшего в себя несколько сразу, желавших пожрать друг друга? Физическая боль проще. Она - ничто. Боялся Мицуки вовсе не её.
[nick]Mitsuki[/nick][status]душа из атомов[/status][icon]http://cross2cross.f-rpg.ru/img/avatars/001a/85/79/114-1575923639.png[/icon][sign]иной раз прекрасные творения более привлекательны, когда они несовершенны, чем когда слишком закончены[/sign][fandom]boruto[/fandom][char]Мицуки, 16[/char][lz]истинное совершенство заключается не в том, что человек имеет, а в том, что он из себя представляет.[/lz]

+1

7

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/28028.jpg[/icon]
Глаза – такие одинаковые и такие разные — друг напротив друга, не разрывая контакта, не отвлекаясь на мелочи вроде крошащихся стен или панических криков за стенами лаборатории. Ничто не имеет значение кроме них двоих, что сейчас могут стать чем-то новым, чем-то большим, чем были еще несколько часов назад. Или не стать, но даже тогда прийти к какому-то итогу.
Глаза Саннина не так пусты, как могут показаться, и вовсе не безразличны - они внимательны, текучи как расплавленный мед и цепки как древесная смола, в которой может застыть неосторожное насекомое. Они единственные живут и дышат на бледном асбестовом лице в такт каждому слову и каждому вопросу, что задает Мицуки — ему стоит только присмотреться внимательнее.

— Нет, — в ответ на все вопросы. В голосе Орочимару привычное чуть насмешливое и тягучее спокойствие, но ни капли снисхождения — он беспредельно серьезен и не изменяет себе даже тогда, когда привычные условия их общения нарушаются и Мицуки позволяет себе не то объятие, не то угрозу, не то полный безысходности жест в попытке зацепиться за последнее, что еще может остаться стабильным в его разбитом зеркальном мире. Орочимару может лишь догадываться по дрожи, что сотрясает юное тело, по трепещущим незаметно зрачкам и заострившимся скулам что переживает его творение и как глубок ответный взгляд той бездны, в которую он заглянул. И Саннин жаждет узнать, что он увидел там и что может родиться от столкновения этих взглядов. — Для тебя до сих пор так важно, чего я хотел? Ты сделаешь то, чего я желал, потому что я так скажу, но не потому что сам захочешь? – Слова Змея — и вопрос, и утверждение, и скрытый укор. 

Все это ещё лазейки, которые его создание жаждет отыскать совсем по-человечески. Мицуки в ужасе, Мицуки в панике, Мицуки боится того, что рвется изнутри и становится чем-то новым, а потому так отчаянно ждёт ответа от Орочимару. Ловит его реакцию, привычно пытается вылепить себя через взгляд Другого, через его отклик и его желания. Прежде это были Боруто и Орочимару, а теперь, похоже, остался только Создатель, как и было должно. И Саннин мог бы дать Мицуки желаемое, мог бы написать инструкцию, мог бы поделиться всем тем опытом, что получил за долгие годы жизни, но это значит сломать, перекроить, надеть на растущее дерево прочную сеть, чтобы выросло той формы и размера, которого хочет от него садовод. Орочимару проделывал подобное сотни раз и не желает повторения, но все же его творение вот-вот сломается, если ничего не предпринять. Нельзя перегнуть палку. Саннин не будет строить лестницу, но даст своему созданию молоток и гвозди, даст ему то, с чем тот сможет сравнить себя. Посеет семена, но лишь укажет, как ухаживать за всходами, если почва окажется плодородной.

— Но я скажу тебе, если ты хочешь. — продолжает Орочимару по-прежнему мерно и спокойно. Мальчишка уже не мал, пусть ему и всего пятнадцать, но силой, в том числе и физической, он во многом превосходит Орочимару, но Саннину как и прежде, почти нет равных в том, как с собственной силой управляться. Разумеется, Орочимару не позволит убить себя так легко, не тогда или не потому, что его цель не достигнута, а эксперимент не завершен. Однако дело вовсе не в этом, а в том, что привлечь Мицуки ближе к себе, несмотря на змей, несмотря на закинутые за спину руки и печати, несмотря на беснующееся в нем желание разрушать и нестабильность всего вокруг. Это оказывается не так уж и сложно: обнять по-отечески, склонив лохматую голову на собственное узкое плечо, ощущая всем телом дрожь чужих эмоций и вполне физическую боль от того, как острые зубы чужих змей впиваются в плоть. — Я желал. Желал создать не то, чего буду бояться, но то, чем смогу и буду восхищаться.

Нового себя, тебя, нас.
Тех, кто будет достоин этого мира.

Орочимару создавал многое, можно даже сказать — многих. Но никогда не испытывал к ним привязанности большей, чем та, что измерялась их успешностью, полезностью и степенью развития.  Но Мицуки — иной или может стать иным, сейчас балансируя на той самой грани, что сделает его больше чем все то, что было прежде. Ибо Мицуки слеплен, сконструирован, создан с нуля, никто больше не имел к нему отношения, никто не смеет претендовать на то, что вложил в него что-то, кроме самого Орочимару.
Глупый-глупый Кабуто, что когда-то посчитал себя способным на то, чтобы стать тем, кто превзойдет Орочимару, идя его путем и по его следам. Как узко и как незначительно он мыслил, так и не сумев избавиться от этих стереотипов и повторений. Он боялся зайти дальше, исследовать все границы дозволенного, останавливался то ли в страхе, то ли в остаточном человеколюбии. Но Орочимару не боялся, он пошел дальше всех, желая стать не богом, но творцом.
И ему это удалось или же он приблизился к этой ступени ближе, чем любой другой до него.
Испугается ли Бог, если перед ним предстанет лучший из людей и задаст ему те вопросы, которые задает Мицуки своему создателю, будет ли Ками-сама столь же заинтересован в своем творении, как заинтересован в нем Орочимару или он сам был не более чем заигравшимся ребенком, что от скуки слепил себе игрушки из глины, о которых забыл, едва шагнул в сознательный возраст? Какая разница, если Орочимару и сравнивает себя с богом, то уж точно не с таким.
Границы сейчас у обоих и с двух сторон и суть Мицуки в том, чтобы расширить их, уничтожить, ибо если Мицуки станет чем-то, станет тем, кто больше и лучше людей, то таковым станет и Орочимару, как его создатель.

— Ну же, Мицуки, — психика и физика связаны в одно и приятие одного ведёт за собой стабилизацию другого и наоборот. От того и бунтует тело, от того и боль, и искажения и невозможность контролировать себя. Мицуки на той грани, когда готов или разрушать то, что не стало его миром, или созидать, если обретет себя. И Орочимару, как это не парадоксально, жаждет последнего, пусть одно не идет без другого. На руинах нужно будет воздвигнуть новое, но никак не повторить то, что уже было. — Ты должен выбрать что-то одно. Ты можешь убить всех и вся, убить меня и остаться один — я приветствую это. Только выбери. Заверши себя, стань тем, что я так давно желал видеть. Стань чем-то новым, перешагни границы человеческого, стань моим совершенным творением.

У Мицуки много путей, но лишь два итога и одна стагнация. У Мицуки есть шанс повернуть назад, есть шанс шагнуть вперёд, есть возможность остаться на месте.

— Что ты ненавидишь, Мицуки? Неопределенность, что зреет в тебе? Незнание, непонимание того, что ты есть? — ледяные пальцы проходятся по мягким волосам, по загривку и вновь повторяют свой путь, поглаживая, вовсе не безразлично или машинально, но вдумчиво. Орочимару сжимает крепко, не отпускает, вынуждает чувствовать свое присутствие и свою близость.  — У тебя единственного в этом мире есть шанс дать ответ на свой вопрос. Ты спрашиваешь меня, потому что ждёшь, что я дам отвечу? — Орочимару замолкает на мгновение, а после шепчет — Ты боишься себя, Мицуки и потому ждешь, что я скажу тоже самое. — ладонь не прекращает своего ласкового движения, как и змеи, что сжимают Орочимару крепче, как и корни, что рушат лабораторию. В дверь раздается стук и за стеклом мечутся растревоженные тени ассистентов, но никто не сможет и не решится к ним войти, они останутся здесь вдвоем, — Ты боишься того, чем можешь стать? Того, что ты есть? Боишься перестать быть человеком, или… — Орочимару слегка приподнимает чужую голову и склоняет свою, вновь возвращая ответный взгляд, — ты до сих боишься разочаровать меня? Боишься, что я от тебя откажусь, Ми-цу-ки?

+1

8

Паниковать Мицуки не привык, но сейчас и это странное ощущение - холодной, постукивающей паники - набирало в нём обороты, пока зрачки сужались от пристального всматривания в глаза напротив. Надеялся ли мальчишки там что-то увидеть? Надеялся ли найти ответ, что приведёт его к принятию решения с концами? Чтобы действовать, или чтобы успокоиться, или чтобы хоть что-то.

В голове мысли. Их слишком много; даже больше, кажется, чем ощущений в теле. Физическое хотя бы можно уловить, описать, определить источник, будь то кости, конечности, глаза или кожа. То же, что происходило внутри, мальчишка описать не способен, как и отрезать, как и структурировать, как и игнорировать... опять и снова, как это было первое время, пока в нём? в самом деле, не имелось ничего. И даже сейчас: самое страшное испытывалось Мицуки из-за мыслей. Именно они вызывали переживание, они провоцировали. От разума, но не от сердца. Даже не переживания за других. Чтобы переживать за других в первую очередь, разве не стоило для начала разобраться с собой? Как оказалось, что являлось ключевым вопрос. И важно - влиятельно - оно было не только для самого недо-или-все-же-человека. Как теперь понимал Мицуки, его натура могла затронуть.. чёрт подери, всех. Ему лучше бы не существовать, но вот он; есть.

- Это неправильно, - мальчишке не стыдно, его не гложила совесть, его не раздирала жалость или страх жертв. Им руководило иное, разбавленное фокусом на себе, как у любого другого ребенка или подростка, что ищет объяснение себе в мире. - То, что ты создал - неправильно, - глухое шипение. Столько всего неправильного. Ещё до Мицуки, но он - наивысшее в неправильности. Превосходящее всякую неправильность. Он один, кажется; не Орочимару или кто бы то ни было ещё. И если Орочимару издевается или действительно не знает ответа, то... то... и... но...

- У тебя не может быть ответов, потому что я - не ты. Ты собирал, чтобы собрать, не зная ответов и... Просто чтобы собрать, - Мицуки не заметил, однако останавливать себя и не стремился, как его влияние на всё, что происходило кругом и между ними, усилилось. Как укрепились змеи, как собственная рука скользнула за чужой ворот, туда, где билось такое же сердце как и всех других. Как пальцы видоизменились ни то в острие зубов, ни то в кости, ни то пойми во что, врезаясь в плоть, сквозь все ткани, прямо к сердцу. Мицуки не знал, каким именно способом, но он точно знал, что делал, зачем делал, чего желал добиться. - Может быть, чтобы это заменило собой ответ. Или стало.

Чужое тепло, чужая натура, чужое сердцебиение. Всё быстро и медленно одновременно. Глаза неотрывно в глаза. Шипение неизменно шипение. Дерево неизменно похрустывает, расширяя и деформируя помещение; кажется, пробив стену корни и вовсе двинулись далее.

- Я хочу быть для тебя чем-то большим, чем просто экспериментом. Но это, наверное, невозможно. Но это, наверное, и не важно, - пальцы длинные, огибают сердце. На лице, бледном, даже непонятно, здоровом или нет, не  читается ничего, по нему ничего не понять.

- Я бы хотел, чтобы мы могли познавать вместе всё... всё-всё, но... Знаешь, Орочимару, есть то, чего я не могу позволить тебе сделать. Больше никогда, - близко-близко, касаясь. Даже не замечая, какого цвета и как выглядели глаза, если с ними что-то в теории могло быть не так, как и того, что у него текли слёзы. Тёплые, мерзкие, живые; от разума. Неминуемого разума. - Поставить точку и добиться честного результата можно лишь одним способом.

Эксперименты зашли далеко.

Только лишь один имел право это сделать.
Собранный им.
Орочимару не был совершенным, не был собран по факту рождения, и всё, что было в нём - оно появлялось неестественно, постепенно. Его мышление лишено всяких рамок - здоровых и нет, - но не лишено личного.
Всё противоположное можно было сказать о Мицуки.
Внедрение в него внешнего, во внешний мир, вне колбы - это стало высшим творением, что должно было предотвратить подобные ошибки. А затем начать искать себя. В полном, абсолютном одиночестве [иакиз больше нет; могут быть лишь копии; Мицуки помнил свои "старшие", ранние версии; это серо]. Среди чужих ошибок; ошибок, избавляя от которых мир обещался стать таким же, как Мицуки - собранным, способным, изначально пустым и одним лишь чертям ведомо, на что способных после внедрения себя во внешний мир. Как Ооцуцуки ли, хуже ли, не стоило остановить это всё сейчас ли?

Разумно.
Одного когда-то так и не сделал беспощадным; тот теперь слоняется.
Из второго исключил это с самого начала, наблюдая за тем, возможно ли это внедрить; и что будет.

Паника и не паника.
Разум и что-то ещё.
Слёзы-слезами, о пульсация чужого органа и глаза перед ним ощущались понятнее.
Отчаянное отсутствие ответов. В глазах напротив. И в сердце среди когтей.[nick]Mitsuki[/nick][status]душа из атомов[/status][icon]http://cross2cross.f-rpg.ru/img/avatars/001a/85/79/114-1575923639.png[/icon][sign]иной раз прекрасные творения более привлекательны, когда они несовершенны, чем когда слишком закончены[/sign][fandom]boruto[/fandom][char]Мицуки, 16[/char][lz]истинное совершенство заключается не в том, что человек имеет, а в том, что он из себя представляет.[/lz]

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » what am i?