POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » Я плачу кровавой данью, чтоб утолить тоску свою


Я плачу кровавой данью, чтоб утолить тоску свою

Сообщений 1 страница 29 из 29

1

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/t92338.png[/icon]

http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/17277.png

http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/13211.png

http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/41484.png

http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/12360.png

этот мир для него — сонная лощина. карабкаешься вверх, пытаясь сбежать от темноты, но она наступает, глотает тебя целиком, и понимаешь, что спасения не найти. стараешься выживать, как можешь, но силы постепенно покидают тебя, и бой заканчивается поражением. в конце концов, ты сдаешься и становишься пленником, обреченным на пожизненное заключение в камере, где стены покрыты гниющими ошметками надежды.

http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/90031.gif

ㅤㅤㅤ「 и если вовремя не придушишь свою слабость,
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤона сделает это с тобой. 」

ㅤㅤㅤㅤㅤ

Отредактировано Orochimaru (2020-04-01 20:45:10)

+1

2

Коды перегружаются раз за разом, раз за разом. Внутри собственной головы и перед глазами мелькают шрифты и цифры, которые приходилось править на ходу радикальными методами, торопливо выбрасывая целые блоки кодов, хотя перед глазами рябило и обещало вот-вот погаснуть. Совсем. Нельзя. Раз не умер - нельзя, нельзя никак, чёрт подери; вирусная навигация вела в точном знании, куда идти, ползти, тащить себя. И теперь, когда он хоть что-то узнал, когда увидел то, насколько глубока яма, в которой оказался по рождению... просто не мог умереть. Обязан добраться. По частям или целиком - не имело значения. О-бя-зан.

Тело кое-как затянулось кибернетическими частицами, не дав умереть от серьёзных увечий, однако и оно не всесильно. Когда отравлена программа, когда ты одной ногой в том мире, что тебя не выстукает, а второй в этом, в обоих из них покалеченный и осознающий себя разве что в адовом бреду - так даже трудно дышать. И идти. Проходилось буквально падать.

С самих высоких этажей, что простирались на километры, почти вслепую перехватывая контроль над машинами, чтобы падать на них, соскальзывать дальше, а не кубарем вниз от преследования; чтобы, зацепившись взглядом за высотный тёмный переулок с одной из машин, перенести себя туда и, хватанув рукой за угловой карниз, буквально полторы сотни метров съехать вниз по нему, пока не почувствует резкий шлепок об асфальт; плевать, что ладонь, кажется стерлась, как же ему плевать. Пока ощущал ноги, плевать на отнимавшиеся руки и готовые захлопнуться легкие. Пока кровь нездорово стучала в висках, затмевая все звуки на свете, а глаза мылились вместе с разумом, но не теряли тикающей отмеченной красной точки в голове, знакомой до тошноты - всё в порядке.

Саске выяснил хотя бы что-то. Он увидел Его. Он... просто не мог теперь взять и подохнуть. Не мог. Потому, буквально вжимаясь в стену, сумел подняться на ноги и, с трудом отдышавшись, двинулся вдоль неё по знакомым путанным закоулкам первого уровня, что так разительно отличался от  километровых высоток, что возвышались над странной квинтэссенцией классической Японии и неона, предлагая окунуться во что угодно, если найдется, что предложить взаимен. В эти дни, знаете ли, не только деньги могли отказаться платой, и даже не только тело - о, каково разнообразие возможностей, если только включить воображение и подумать, пока разглядываете традиционные японские фонарики, что оставляют на больной сетчатке отпечатки, не проходящие ещё несколько минут.

https://www.awesomepostersonline.com/uploads/2019-03-22/cbbe0910/e39d9192a32.jpg

Плёлся среди этих магазинчиков, разномастных людей, фонариков, вывесок; плевать, что привлекал внимание, будучи потрепанными буквально в одних лишь телесных нано-трусах, разве что причинное место и прикрывавших. Учиха плевать. Последние вещества, что у него были, он автоматически вкололо для того, чтобы отцепилась свеже-навязанную как результат схватки слежку, дабы отравить её, тем самым, правда, стерев часть собственного кода [в который раз] тоже, а там и догнаться остатками лекарства. Плевать на последствия и вред: доберётся до нужного смета - выбора иного тупо не имелось - там что-то с этим и порешают. Как всегда прежде.

То и дело гаснущий взгляд тёмных глаз, в коих на секунды мелькал шаринган и томоэ риннегана, а также отражались неоновые огни, зацепился за такую нужную вывеску и из последних сил, буквально волочась да едва ли не на колени падая, дотащил себя. Надавить на дверь, чтобы открылась, чтобы отодвинулась, и, заглохнув её за собой традиционных "хлоп", рухнул на одно колено, на несколько секунд потеряв картинку мира полностью. Лишь тьма и ничего более.

Вирусная красная точка растворилась, в сам юноша смог дотащить себя до невысокого японского диванчика с несколькими подушками, повернувшись на спину и плюхнувшись туда. Вдох-выдох, дышать тяжело, грудь так и разрывалась, как и бившая в виски крови. Что же, по крайней мере, успел. Смог. Добраться.

Глаза уставлены в потолок, по которому проходили десятки проводов, но более ни на чем не фокусировались. Лишь коды в голове перед глазами, что продолжали крутиться, правиться, переписываться. Пришлось с концами деактивировать шаринган, набрав больше воздуха. От блеклого света нескольких традиционных светильников и животных глаз местных питомцев Учиха не щурился, даже не обращая внимания да так и не отойдя от неона и ламп наружных. Кончики пальцев блекло ощутили, как их облизывают - знакомый язык и скользнувшее где-то в стороне "мр-р". Юноша никак на это не отреагировал, едва ли вообще заметив или имея силу это сделать, а спустя энное количество секунд перемещения по изголовью беззвучных лап, мурчанье повисло над ухом; усы задели частично онемевшую щёку и шершавость ощутилась на ней. Словно Саске - это чёртова валерьяна или то, что непременно стоило облизывать - вот прямо сейчас, Ай, когда он буквально умирал и едва ли способен дать хоть какую-то реакцию, кроме тяжело вздымавшейся из-за дыхания груди.  [icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-03-19 14:23:15)

+2

3

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/t92338.png[/icon]

"ссаске, ссаааскее," — сквозит в шипении, с которым кибернетические белые змеи встречают у порога вернувшегося юношу. Дверь в убежище гостеприимно распахивается, но не для всякого — это знает каждый на этом забытыми всеми нижнем уровне. Пестрые обитатели неоновой клоаки ходят мимо на цыпочках, обходят стороной эту неприметную дверь со свисающей над ней музыкой ветра и красным бумажным фонарем (что виден даже сквозь ослепительные цветные вывески). Знают, что это вовсе не гостеприимство, не для всякого страждущего горит этот свет над входом, но только для одного.

Орочимару скользит по проводам резвой электрической искрой вслед за своим подопечным, смотрит чужими глазами за его нелегким путем домой, выжидает, наблюдает, наслаждается, прежде чем выплыть из своей комнаты, привнося в запахи горячего пластика и паучьих лилий, осевший на коже легкий горько-сладкий оттенок опиума. Полумрак оттеняет и заостряет черты его лица, высветляет бледные тонкие скулы яркими голубыми бликами сквозь щель в плотных жалюзи: то ли мужчина, то ли женщина и не разберешь. Орочимару в сладковатых грезах и сам не помнит, чьим было это тело до аугментации, до того, как он захватил его, помести в него свой мозг, заключенный в титановую оболочку, и сковал его кодами своего разума, выбив их в коже чернильными змеями.

Саске словно бы и не видит ползучую тварь, что выбралась из своей норы по его душу, а может просто привык к нему, ведь не в первой представать перед ним в подобном виде: обнаженным, измученным, перестраивающим себя почти на ходу.

Тишину нарушают легкие шаги и томные вздохи тяжелого алого шелка, скользящего по деревянным половицам - в его движении слышен шорох чешуйчатых колец — Орочимару приближается как истинный змей, медленно и неотвратимо, пробует раздвоенным языком воздух, переступает стянутые пучки проводов, стекает на край диванчика подле Саске потоком алого, белого и черного и долго, не мигая, смотрит в изможденное лицо, ловит мутный плавающий взгляд, в котором сквозит желанное и потребное волшебство уникальной генетики и человеческого гения, что довело его до совершенства.

Решение получить давно желаемое приходит почти спонтанно вместе с очевидной (временной) слабостью Саске. Подопечный и прежде бывал на грани и прежде приходил к нему едва волоча ноги, изъеденный хищными вирусами и перекроенный чужими кодами, кои они после мучительно выплетали из его собственной программы, но сейчас... о, сейчас Орочимару словно наяву видит крошащиеся и осыпающиеся в чужом сознании шрифты, россыпи букв, цифр и символов, что никак не соберутся в нужной последовательности в нужную строку и от того тонкие ноздри точеного носа хищно подрагивают, затягивая переполненный запахами полумрак в настоящие, живые в этом полусинтетическом теле, легкие. Это его шанс, самый подходящий за все годы, что они провели в своем извращенном взаимодействии.

Орочимару склоняется ниже, упирается тонкой, костлявой рукой в диван слева от встрепанных свободным падением темных волос, и вскидывает голову, встречаясь змеиным взглядом с яркими кошачьими глазами. Черное тело Ай изгибается угрожающе, животное клокочет в низком утробном рыке, обнажает узкие клыки, пытается отпугнуть его, отогнать прочь от своего обожаемого хозяина, но отступает перед тяжелым ледяным взглядом, уступает светящейся желтоватым неоном радужке. Глупое животное, бесполезное животное. Орочимару надменно улыбается, невесомо проходясь кончиками пальцев свободной руки по холодной синтетической чешуе проползшей по коленям змеи.

— Что же случилось, Саске-кун, — длинный заостренный ноготь невзначай касается щеки юноши, чуть надавливает, вызывая пробегающие по сливочной коже остаточные электрические импульсы от недавнего напряжения. — Неужели этот код оказался тебе не по зубам? — В голосе Орочимару неприкрытая ласка, ни капли издевки, да и слова эти обращены вовсе не к Саске, а словно бы к самому себе. — Или произошло что-то еще...

Орочимару замирает, нависает над самым лицом, ловит чужое сухое дыхание, ждет ответа и реакции. Не спешит, ибо знает, Саске может дать отпор даже так. Если загнать подопечного в угол, он может укусить не хуже ядовитой твари. Цепкие руки с узкими кистями оглаживают скулу, скользят по чужой сливочной коже подобно бледным паукам, ложатся на грудь и не встречают сопротивления.

Орочимару медленно считает до пяти и спокойно лежащие на чужом теле руки враз ощетиниваются, впиваются острыми ногтями в грудину, пропарывая верхний слой кожи. Наночастицы наползает на пальцы мазутом, вытатуированные на коже змеи сливаются в сплошную черноту, плотную и вязкую, удлиняют когти и медленно, неотвратимо впиваются Саске в грудь, затекают под ребра, проникают глубже, потоками чужого кода расползаются по его телу. Орочимару знает, что это мучительно больно, почти невыносимо, как загнанные под ногти иглы или битое стекло под кожей, и то не сравнится с тем, что неминуемо пожирает тебя самого.

— Не нужно сопротивляться, Саске-кун, — мягко шипит Орочимару, накрывая свободной ладонью чужие глаза, — Все давно шло к этому, не правда ли?

+1

4

Все составляющие его сознания, разума, интеллекта, программы, да как угодно считайте, в нынешний век определение уже не имело важности, не выключились, продолжая функционировать как единое целое; единое целое, частично переписанное и перенесённое на коды, что усложняло само определение слова "жизнь" и границ, что обычно таковая подразумевала. И тем не менее, Саске правда оставался жить и, как ни крути, даже являлся человеком. Усовершенствованным, исключительным, в какой-то далекой перспективе способным потерять все ключевые атрибуты бытия человеком, но все же. Ещё нет. Пока нет. Не коды управляли им, а он сам управлял кодами, лишь используя их как инструмент и средство, чему способствовала генетика.

В конце-то концов, испытываемая боль и бытие на грани - это более чем физическое, ощущалось телом, затрагивало в первую очередь его. Нет тела - и ты заперт в кодах, будучи неспособным ни повлиять на что бы то ни было вне их, ни жить, ни выходить за отведенные пределы, что точно также, как и тело, - и даже проще - могут быть ограничены, заражены или вовсе стёрты. И, наверное, в том и заключалась одна из особенностей подобных Саске в целом и Учиха - как самым среди самых - в частности.

Пока перед глазами то и дело гас-включался свет, всё мылилось, а легкие от обилия ароматов не воспринимали никакого из них, лишь пытаясь дышать, Учиха старался держать себя в кулаке. Не распадаться. Немного подождать. Либо умрёт, либо не умрёт. Если останется жив, то значит, стал ещё сильнее и пережил не зря, узнав кое-что ценное да желанное. Теперь, когда он снова у Орочимару, снова в этой такой странной, а вроде бы как и не очень лавке, беспокойство конкретно за тело, за сохранность тела накрыла его полностью: Змей никогда не позволит Учиха умереть так просто, скорее спалив всё это место; такого ни ему, ни кому бы то ни было более в руки не попадёт никогда, а некоторые вещи, в самом деле, совершенно не имели цены, если учитывать всё то, что они в себя включали.

Когда чужое присутствие стало более очевидным - близкое, буквально вот оно - Саске лишь попытался скосить взгляд, но бросил эту попытку, вернувшись к потолку. Саннин знал многое, понимал многое, и пускай был бесконечно скользким и мерзким типом, имел завидные связи, багаж навыков и так далее и так далее, потому Учиха никогда ему в полной мере не доверял; однако, признавал и наградил каким-то альтернативным, нетрадиционным доверием. Достаточным, чтобы тот знал о целях Саске. Достаточно, чтобы позволять модифицировать свое тело. Достаточно, чтобы ослабленным или запутавшимся приходить к нему из раза в раз, будь то порученная самим Змеем миссия или что-то ещё. Их бартер каждому приносило своё, а выгода, как известно, временами дорожи и веры, и любви.

- Я нашел Его, - искривив практически онемевшее лицо в ухмылке, моргнул, сгоняя с глаз наваждение, очередную ошибку и считывание пространства. От того лишь голова кружилась, потому деактивировал шаринган, как и риннеган, на какое-то время вовсе. Чужой коготь на лице практически заставил скоситься, если бы только юноша не был столь усталым; сквозь онемение сцарапываемые вместо с кожей коды ощутились разве что как свежая царапина, однако рефлекторно повести мышцами лица не получилось. Кажется, в этот раз Саске в самом деле оказался близок к своему лимиту, теперь разъедаемый... да чем только не разъедаемый. Вдох-выдох, чтобы на очередном выдохе выплюнуть:

- Но нам помешали, я... Он... там был Обито, - тот самый, на которого в своё время работал Учиха, кто вёл, учил и опустошал его, дав немного правды, что сыграла систем на руку, позволив заполучить разрешение Саске опустившись себя, как и полагалось программой; впрочем, сам он уже считал, что Обито - едва ли не пустышка, и настолько стёртых и перетертых людей Учиха не видел прежде. Никогда. Даже Итачи. Даже чёртов брат был словно бы... А, да, Орочимару, хах, не о том спрашивал. Или? Зрачки расширились, пытаясь сфокусироваться над нависшим сверху змеем, что с учетом подбитости и освещения, как и состояния в целом, достаточно сложно; впрочем, его золотые глаза тяжело не заметить, если ты не умудрился каким-то образом полностью ослепнуть. Его взгляд имел свойство ощущаться даже сквозь закрытые веки, даже сквозь кожу, спиной, затылком, нутром. Специфическая персона, скажем так; с иным, впрочем, Саске не нашел бы общего языка, что актуально в оба направления. Что-то на подкожном уровне их непременно роднило, и речь не о какой-то внешней эстетике и необходимости... впрочем, не без того.

А затем глаза [тёмный - один, риннеган - второй] широко распахнулись, и на какой-то миг [два, три, вечность] Учиха не хватило дыхания, стало вообще невозможно набрать воздуха. Он лишь очумело и болезненно скосился туда, откуда исходила боль, а после обратно прямо в лицо Орочимару. Шевелиться не выходило, онемение охватило всё тело; ничего нового, и не такое случалось прежде, чай Учиха и без того хреново более чем. Однако помимо того - всего, что и без того испытывал - Саске пронзила боль. Невероятная, сильнейшая, нестерпимая. Он тренировался выносить боль, он испытал её разную, всякую, казалось, не было той, что не испытал, но сейчас... Словно бы каждая клетка твоего тела стиралась, сжималась, перестраивалась, подогревалась и пронзалась иглами. Поверх и без того болезненного, наложилось ещё. И ещё.

Если честно, вообще непонятно, каким образом Саске не потерял сознание. Одной рукой он умудрился впиться в диван, буквально дырявя материал, а вторую кое-как переместил к запястью Орочимару, перехватив, что было сил. Вязкое, подвижное, оно и полезло по руке Саске, не позволяя отпустить, даже если бы тот теперь пожелал. Что-то мертвое, отвратительное и...

- ... ублюдок... - прорычал, изгибаясь от происходящих внутри метаморфоз, с рыка буквально срываясь на крик. Легких надолго не хватило, как и голоса, но винить Учиха не в чем: от такой боли умирали, её способен пережить не каждый; наверное, именно в такие моменты молишь свою генетику, чтобы она давала сбой, чтобы оказалась не так сильна, как говорили ему с определенного момента, чтобы что-то пошло не так и ...

"Не так быстро."

Когда голос с концами перестал вырываться из груди, почти как и дыхание - весь лишь замер, уйдя вовнутрь, в коды, в то, что происходило не снаружи, а в системе, в иной плоскости, что в конечном счёте имела значение, когда речь заходила о контроле; когда он покрылся потом, а дыхание стало учащённым, нездоровым, животным; когда перестало становится понятным, что приходило, что реально, в какой из плоскостей; когда цвета и контрасты исказились, застывая подобно цветомузыке в набитых клубах с людьми, напичканными чем угодно; когда Учиха лишь на секунду словил себя, чтобы осознать, что, чёрт подери, за руки, что, чёрт подери, происходило, что, чёрт подери за коды...

"Не выйдет."

Саске не спрашивает "почему", не задаётся этим вопросом, не строит драмы. Драма - это то, на что люди готовы ради его генетики, драма - это то, чем он стал и чем приходилось быть из-за этой этой самой генетики, драма - это провальные попытки копировать генетику Учиха, от чего их приходилось сохранять и на них же полагаться в невозможности передать это кому-то ещё подобно штампу или клонированию. А в решении Орочимару, в общем-то, ничего из того, с чем Учиха не сталкивался прежде. Эгоцентризм, алчность, жадность, жажда, страстное желание [много чего и сразу], все самые понятные человеческие мотивы, что оставались внутри несмотря на наличие или отсутствие в теле или мозгу модификаций.

- Что, тоже не удержался, ха?... - прохрипел мальчишка, болезненно хмыкнув и сильнее сжав чужое запястье, заставляя ногти проникнуть ещё глубже, сделать _ещё_ больнее, впиться в ещё более мертвое хваткое, задевая под ребрами как можно большее.

- ... давай посмотрим... насколько тебя хватит... - снова свело от боли и пришлось прищурить глаз, пустив порцию крови изо рта да прикусив собственную губу, что терялось на общем фоне. Заодно второй рукой умудрился преодолеть онемение, лишь сильнее притягивая к себе сраного ублюдка за шиворот, когда удалось за него ухватиться. - Ну, давай, проникни так глубоко, как сможешь... - в глазах мелькнул шаринган, а голос мог казаться острым и ядовитым, вот только под этим лишь утлость и обжигающий холод, от коего коченели руки; смешанный с болью и ситуативностью.

Чёрная вязкость покрывает глаза, однако в ней - в этой ладони - коды, в ней пробирающая тяжесть, в ней болезни, вирусы, чужая натура, что стремилась проникнуть и заполнить, и Саске видел буквально каждую - ещё не случившуюся, но через несколько моментов обязанную случиться - смену в данных, перепись, напад....

Вот только важный момент: Орочимару - не Учиха. Не Учиха Саске. Никогда не будет. А ещё он не знал, не полагал, не хотел видеть, сколько в слабости столь желанного тела преимуществ сейчас. Ведь часть ценнейших отсеков кода, часть корневых фрагментов уничтожена или искажена настолько, что для эффективного захвата общего контроля и замещения собой змеиному вирусу придётся перетекать из места в место, ища обходные пути, что не вели бы в оборванную не завешенную прерванную цепь, не обваливаясь бы в пропасть. И Саске в этом - хах - максимально открыт.

О, пускай просовывает свои лапы, пускай цепляется за всё, жадно и неразборчиво, пока есть шанс; пускай ненасытно всматривается в коды, замещая своими и переписывая - веря, что переписывает - по своему усмотрению, проникая всё глубже и глубже, недопустимо глубоко, тем самым наводя в чужой голове и самой реальности настоящий коллапс. Пускай убеждает себя в том, что является акулой; Саске позволял ему делать всё. Сам лишь удерживал фокус на дальнейших шагах и отслеживании цепочек, почти безучастно наблюдая за действиями внутри себя. Ведь всякий процесс есть взаимность, не так ли? И чёрная патока с чужой руки, что поникала вовнутрь, стремясь отпечататься на костях и коже, перехвачена - допущена - чужой не просто так. Но пускай Орочимару дуреет. Пускай насладиться тем, что ему никогда не достанется; пускай обмазывается и обзывается, веря в случай.

О, пускай отведает, как ощущалась предоставленная им Саске дурь, к которой приучил его, чтобы оказаться невидимым для ряда систем. Пускай испытает на себе все побочное эффекты лекарств и силы; пускай забалдеет, одуреет и окажется прижат тем, что ему самому никогда не было под силу, но что приходилось выдерживать и вынашивать - телом, мозгом, рассудком, программой - Учиха Саске. Пускай поймёт, что опиум - это не то, чьим решениям стоило верить, когда желаешь заполучить _его.

"После того, что я увидел и узнал, не позволю. Не так просто. Не имею права"[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

+2

5

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/t92338.png[/icon]

Людские тела приводили Орочимару в трепет как исходный материал, он воспринимал их плотью, что жаждет усовершенствования, модификации, вмешательства и стремится изменить свое состояние в бесконечности. Меняя собственные оболочки с той же легкостью, что и одежду, в которую он их бережно закутывал, он неизменно смотрел с брезгливостью на людей, что были изувечены и отказывались восполнять себя или не были модифицированы вовсе. Принципиально. Упорное их желание цепляться за собственную плоть, думая, что в ней и есть их сущность, за глупые убеждения в том, что модификации сделают их не_людьми вызывали лишь брезгливое недоумение Саннина.

Быть запертым в плотской оболочке так глупо и так недальновидно теперь, когда горизонты развернуты так невозможно широко, когда оставаться людьми это отставать от всех прочих на шаг, а то и на два… Ах.

Отчего Орочимару сам не ушел в виртуальное пространство, что снимало все ограничения, давало полную свободу от тела собственного, дарило в распоряжение тела чужие и бесконечные просторы системы? Ответ прост: паранойя, болезненное понимание того, как их изломанный и задыхающийся от технологий мир работает на самом деле, как зависимы и подчинены все те, кто отдает свои тела на модификацию, кто вынужден глотать бесконечные лекарства против отторжения имплантов только потому, что их генетика не столь совершенна, как у избранных, коих же превращают в оружие и эксплуатируют.

Противоречие и тупик? Вовсе нет, лишь необходимость найти лазейку, просочится по тонкой грани, получив и свободу, и преимущества, уйти в подполье и освободиться ото всех возможных оков. Скромная мечта Саннина. И потому он всегда стремился к автономии, к возможности существовать сразу везде, к тому, чтобы прожить, даже вырвав из тела бесконечные провода, что соединяют его со всем и всеми, иметь возможность быть. Как-то. Где-то. Когда-то.

От того и бытие в двух плоскостях, от того и эстетическое обожание собственного тела, больного, хрупкого как хрусталь и совершенного при всем при том; от того и к нему же ненависть, вечные опиумные пары и черные змеи проводов, впивающиеся штекерами в разъемы у основания шеи.

И потому атмосфера в их доме тоже словно бы сшита из лоскутов, из упрямой традиционности даже века не прошлого, но ему предшествующего; атмосфера, прошитая пластиком и встроенными во все и вся чипами; темнота, звучащая надрывными щипковыми и даже отблескивающий медью, мятый и исцарапанный традиционный чайник для чая из настоящих высушенных листьев, которые Саске притаскивал невесть откуда. Все это роднило их обоих, сейчас застывших в изломанной позе на мягких подушках низкого диванчика.

—  Я рад, Саске-кун, что ты сумел его отыскать, — кончик раздвоенного языка задевает чужую щеку. Орочимару и впрямь слушает с интересом, как и всегда слушал то, что юноша говорил ему. Ах, их странные беседы, сдобренные опиумным дурманом и хмурыми юношескими взглядами: отвращение пополам с вниманием. Орочимару будет не хватать этого. На мгновение Саннин задумывает о том, чтобы оставить в себе часть чужого кода, но отбрасывает эти мысли. Нельзя, слишком опасно, когда речь идет об Учиха. — Жаль, что ты так и не успел отомстить им всем. Ты ведь понимаешь, что я не стану продолжать то, что ты начал? Мне не хочется оказаться в том состоянии, в котором ты находишься сейчас. Стать для Итачи легкой добычей вовсе не входит в мои планы.

О, а он станет, если попробует сунуться. Старший из Учиха может вспомнить ему многое, если в его изломанном, потертом и переписанном сознании осталось хоть немного места для ненависти или для воспоминаний об ученом, со змеиными глазами. Безразлично. Орочимару не горит желанием проверять.

Это все вовсе не важно сейчас, неинтересно даже. Да и ничто, кроме Саске, не интересно. И этот процесс, практически убийства чужой личности, медленного пожирания, когда пожираемый осознает все то, что происходит, вызывает у Орочимару восторг. Прежних он глотал не глядя, просто стирал их сознания, оставляя пустые высосанные оболочки, впрочем, без боли и без страха с их стороны. Но та агония, которую он намерен подарить Саске, есть извращенное проявление его любви и восхищения. Саске будет чувствовать все до самого финала: и свое тело и свой разрываемый, пожираемый, и поглощаемый разум и то, как много и неотвратимо становится в нем Орочимару, когда достроенный до целого код перепишется враз и мгновенно, стирая Учиха Саске навечно.

И тело собственное сотрясается от восторга, когда юношу под ним выгибает и корежит криком до сорванного горла, и по узким черным зрачкам бежит и расползается электрическая зелень, словно бы их, глаза, коротит помехами от того, что не выдерживают невыносимой красоты этого момента.

Орочимару, кажется, готов убивать Саске вечно.

—  Я всегда желал, —  доверительно мурлычет Орочимару в ответ на озвученное, ощущая на тонком запястье чужую хватку. Ледяные, словно бы помертвелые пальцы, будто кровь отхлынула куда-то к сердцу, спасаясь от чудовищной боли.

Саннин не умел любить, не умел испытывать привязанности и знал лишь жажду обладания. А сейчас он понимал лишь то, что тело Саске ему необходимо. Он знал лишь то, что эта жажда была продиктована не прагматизмом, не потребностью сменить износившееся прежнее тело, но чем-то чуждым всякой рациональности, чуждым даже тому, что вело всех тех, кто некогда желал себе Учиха.

О, Саске должен был его понять, Саске всегда его понимал: даже сейчас Орочимару не улавливал в нем ненависти, что была бы закономерна в этой ситуации. Ничего личного, Саске-кун. Ах, нет, слишком много личного, слишком много. От этого личного даже коды коротило и зашкаливало, словно они по своей воли жаждали найти бреши и пустоты, встроиться в чужие пробелы, заполнить их собой в каком-то интимном, чувственном процессе созидания и слияния, ощущающемся почти как экстаз, если бы это слово было применимо к подобным не_материям. Коды и программы не ощущают, они лишь действуют наиболее разумным и выверенным способом, исполняя заранее поставленную задачу. Орочимару хочет и жаждет занять тело Саске и потому его программа бережно латает и заполняет оборванные края чужого кода, сплетает их вязь в рисунок более целостный, чем было прежде, за неимением лучшего, со всей щедростью вписывая туда собственные части. Почему собственные? Почему не взять из сети готовые куски, чужие обрывки - ведь виртуальное пространство пестрит такими щедротами, выбросами доморощенных хакеров и остатками чужих расщепленных сознаний.

Нельзя. Просто потому, что это Саске. Кощунственно и не должно вписывать в это совершенство что-то, что от него так далеко. Орочимару не метафорически морщится, представляя эти топорные заплатки на изящном узоре кодов Учиха. Его собственные, хищные и ползучие шрифты и без того смотрятся едва ли уместными среди чужих четких и летящих, как силуэт ястреба в далеком и невидимом с нижних уровней небе. Нет, только так и никак иначе.

Орочимару почти заботлив, почти бережен и восхищен, когда собственное его сознание оплетает чужое в столь тесном взаимодействии, что, кажется, они никогда прежде не были ближе и уже не будут. Черный витиеватый узор расползся почти по всему телу Саске, расписывая его кожу тонкими чернильными линиями, что перемигиваются неоновыми росчерками пробегающих электрических импульсов. Наночастицы сплетают их в единое целое и физически, вытекая из пальцев Орочимару и расползаясь схожей же вязью по его предплечьям и ладоням.

О, Саске оказывается столь жаден и ненасытен, что тянет и тащит всю суть Саннина на себя, оставляя ему самому лишь тонкие связующие нити, что едва в силах удержать контроль над телом, закутанным в алый шелк. Он весь там, в другом, в чужой сути, в чужой программе, посреди чужих кодов, торжествующий будто паук, которому удалось захватить в свои сети не муху, но ночную бабочку, прекрасную и чуждую красоте одновременно.

Орочимару торжествует, упивается и не замечает, как много самого себя вложил и потратил на то, чтобы починить другого. Увлекся процессом и наблюдением, не понимая, что его самого завлекали глубже яркими огоньками, блеском и доступностью желаемого, давали ощутить эйфорию, оттягивая на себя всю ту боль, что накатила разом, едва последний кусочек кода встал на место зияющей пустоты.

Опиум —  лишь легкий допинг, что не может сдержать выворачивающей нутро боли, отката от тех последствий, что переживало тело Саске после того, чем ему долгое время пришлось быть. Все тело Саннина пощелкивает и оседает, как марионетка с обрезанными нитями, уже ему не подконтрольное как прежде; только кончики пальцев вязнут в теле Саске как в трясине, затянутые в плоть своими собственными наночастицами, теми, что содержат вписанную в коды квинтэссенцию его рассудка. Его корежит и рвет на части то ли от боли, то ли от удовольствия одновременно, ибо так он переживает бытие Учиха, то, о чем так мечтал и чего не мог даже вообразить.

—  Нет. НЕТ! — В голосе Орочимару невесть откуда взявшаяся мглистая, злая нежность, торжество и ярость, что вынуждают его вгрызаться в Саске еще глубже, понимая, что тот делает и куда пытается затянуть его.  Это извращенное, нет, это единственное возможное между ними, понимание, доступное только тем, кто выброшен этим миром на обочину, выплюнут и пережеван. Да, в этом мире — вообще и в целом — людям нет места, они лишние, но необходимые лишь для того, чтобы технологии продолжали быть, развиваться, жить за их счет подобно паразитам. Но такие как Саске и Орочимару чужды ему иначе, ибо лишены эйфории и флера ложного воодушевления перед тем, на что способны и что даруют технологии.

И потому, как и Саске, должно быть, не испытывает ненависти за желание Орочимару заполучить его себе, так и Орочимару, на деле, совершенно восторженно и инфернально хохочет, осознав, что задумал его подопечный.

Но он еще не готов сдаваться. Страх и ужас от того, что собственное тело не выдержало и сломалось, вынуждает его рвануться вперед, бросая всего себя в глубь чужого естества. Его код, вирусный и хищный, агрессивно расползается теперь уже как зараза, а не как лекарство, неотвратимо беря под контроль все функции чужого тела. Вот пальцы Учиха дергаются против его воли, а вот и язык чувственно проходится по собственным чуть обветренным губам даже сквозь досадную слабость, а вот и ладони сжимаются на собственном горле под шипящее хихиканье в голове.

«Ты мой, Саске-кун, смирись. Сдайся. Я смогу дать тебе покой. Разве не прекрасно?»

+1

6

А разве Саске искал покоя? Или чего-то прекрасного? Разве оно ему было нужно? Что-то из плоскости Орочимару? Отнюдь.  Если бы он был способен в полной мере не видеть, но ценить и наслаждаться эстетикой - как жизни, так и разложением таковой, если бы способен был смотреть на мир иначе, то отношение к себе, как и собственной жизни, непременно стали бы другими; жизнь повернулась бы иным образом, и никакая месть, ненависть или пустота не стали бы выбором Учиха Саске. Однако полномерным эстетом он не являлся, потому осознавал некоторую свою техническую особенность, но не умел - с наслаждением - отмечать всего прочего в себе, не делая на том акцента и отчего-то игнорируя. Что с лихвой, нездоровой и избыточной, компенсировал и покрывал Саннин. У них так со всем выходило: одно покрывало другое, заполняя ниши так, чтобы плоскость выходила идеально ровной, без ям, трещин и провалов. Или, в каком-то смысле, так могло показаться.

Улавливаете, как описанная картина не совпадала с тем, что происходило сейчас?
Саске плевать. Стабильность, константа, неизменный элемент.
В конце-то концов, его в том или ином смысле всегда пытались либо использовать, либо подчинить, либо обладать, либо грохнуть. Рано или поздно квинтэссенция всех этих определений должна была выйти и от Орочимару.

На этот раз Саннин наглухо проигнорировал состояние Учиха, посчитав собственным преимуществом: повреждение его тела, его кода, сам факт того, что подопечный, на минуту, буквально убирал, добравшись до этого даже сбродом обходимого места на одной силе духа и каком-то извращённом везении самого рока. Ничего не вколол, кроме себя, как бы оно не звучало. Явно не то, на что рассчитывал Учиха, но... в общем-то, правда лучше, чем ничего. Даже если испытываемая  боль, не сравниваемая ни с чем прежде, едва ли походила на всякую меру "чего-то хорошего", благодарность и прочее. Он по крайней мере не умер, а значит, особенности паразитического по своей натуре Саннина работали на то, чтобы тело не умерло. Большего сейчас не требовалось. Разум же у Саске на месте, в то время как его перенесённая на коды структура... Хах, этим Орочимару занялся тоже. А Саске не мешал. И, на тему этого... Хах, понял-таки?

"Ты не можешь дать мне то, чего не получишь сам, "- холодная меланхоличная констатация где-то между шифрами; Учиха никак очевидно не препятствовал Саннину предпринимать то, что тот делал. В кокам восторженном экстазе бился, жадно и кропотливо наслаждаясь каждым разрывом и его восстановлением, пытаясь отхватить всю систему, даже не подозревая о её необъятности и том, какой процент из неё вовсе не являлся... естественным для Саске, по сути умещавшегося всего в нескольких кодах, утерянных среди мириад. И среди этого всего не было ни умиротворения, ни покоя. Нигде. И близко. Не существовало, не заложено, не задумано. Учиха покажет ему, чуть позже, из чего состоял заместо этого, раз Саннин настолько ненасытен и желал обладать.

Тело между тем терялось в осязании, став сплошной болью, что постепенно - растянуто и показательно медленно - заглушалась чужим вязким холодком, когда поглощали одну клетку за другой, оставляя другие в агонии и борьбе. Восстанавливались цепочки кодов, но не тело, местами поломанное и ослабленное, напичканное и способное давать сбои не хуже, чем содержимое черепушки. Впрочем, плевать и на патоку, и на инородное чёрное обтекание. В данном случае физика, в самом деле, вторична. Учиха стоило максимально уйти вовнутрь, вовсе позабыв о внешнем. Самое интересное, занимательное, очаровательное, опасное и интригующее происходило в искусственной, но настоящей на последействия реальности; междумирье виртуальности и материализма. Чудное время, однако.

"Ты считаешь, что сильнее меня сейчас?" - донеслось из-за спины, у самого уха, а руки с тяжестью легли на чужие плечи. Можно было почувствовать прикосновение торса к спине. - "Быть может, и так: я действительно ослаблен. В таком случае, попробуй заменить меня, Орочимару. Ты ведь веришь, что тебе это под силу, не так ли?" - сильный толчок в спину теми же руками, что убраны с плеч. Учиха расселся, а вместе с ним коды из коридоров да закоулков сложились в развалины огромного города, где когда-то непременно жили десятки миллионы душ. Покрушенный, мрачный, мокрый, провонявшийся гарью, холодом, покрытый инеем и тонким слоем пепла.

Орочимару попал в очень большой перенасыщенный пласт, являвшийся тяжелым бытом Учиха Саске, державшем этот блок под контролем. Целый мир, визуализация всех тех поисков, что пытались отыскать его; вирусы, хакерские атаки, взломы, выдаваемые перекосами системные и не только ошибки. Странные огромные робото-подобные существа, быстрые инвизы, похожие на Чужих, юркие большеглазые клоны в шлемах, что молчали, но двигались точечно подобно пришельцам. То и дело что-то взрывалось: огнём на небе и земле, плазмой, электричеством, обвалами и пылью. Огромный, шумный, подвижный пласт, где яро желали пробить стены этого блока, дабы стереть его и раковой опухолью пробраться до остальных; захватить самое важное, чтобы получить над телом контроль. А дальше... что же, слишком очевидно, что можно сделать руками исключительного Учиха, если не просто уничтожить его.

Ослабленный и напором подавляемый Орочимару, юноша позволил себе немного ослабить контроль; попустить, чтобы всё это давление и тяжесть рухнуло на плечи того, кто очень хотел тело Учиха себе, вместе со всем его сопутствующим прицепом. Пускай пытается делать вид, что сознание не мельтешит, фокус не мылится, что чужие нападки - или вирусное запертое существование чужеродных элементов внутри Учиха - не ощущалось волнами и иголками под коей, что не отяжелили ноги.

Пускай ощутит силу. Ту, что так желал. Ту, что теперь пребывала на грани. Ту, что пытался заглотнуть, искажая ещё больше - на первый взгляд [ведь, о, цепочки восстановлены, смотри, оно может функционировать; как красиво, твоя работа, ты доволен? тем, во что сам себя запустил]. Пока Орочимару наслаждался своей властью, демонстративно удушая руками не-свое-но-свое тело, и без того испытывающее проблему с дыханием, пока тот_мир не ждал и не стоял на месте. Целый или поврежденный, Учиха никогда не находился сам по себе [попробуй скрыться от них всех, Змей, только с помощью подсаженного тобой; получится, а?], всегда являясь частью огромной сети, временами даже более опасной, чем реальность, где достаточно просто спрятаться за углом.

"Хочешь больше? На", - шаринган, риннеган, что считывали движения, что считывали коды, что выдавал и без того сложную виртуальную плоскость ещё одной - или двумя? - дополнительными плоскостями, заставляя ориентироваться во всём этом и сразу. Попробуй удержать, приложи всего себя, ведь если не сможешь, то система окажется заражена и испорчена, а ты вместе с ней. 

Тёмные нано-частицы между тем продолжали расплываться по строкам. Глубже, дальше, восстановив ряд последовательностей и взяв кое-что что под контроль - всё у Саннина в кармане?... Тогда пускай нырнет ещё глубже. Туда, где личность была стёрта и царила та самая мотивация-генетика, огромное, словно бы бескрайнее море из чёрной вязкой ненависти, едва отличимой от крови. Промозгло, ни тепло, ни холодно, и поиски: Его. Того, кто сильнее; того, кто сделал это место таким. Того, кто сегодня изничтожил тело - в который раз - и засел в сознании не просто воспоминанием, но вирусом, что невозможно искоренить, не получится контролировать, не удалить. Параллельно с тем, как поле брани - в ином отсеке иного глаза и части мозга, расщепленного сознания - продолжало крошиться и трещать по швам, обещая впустить все последствия чужого наслаждения ситуацией вовнутрь; с не меньшим рвением, чем когти Орочимару в теле Учиха.

"Не посозидаешь, слишком выразительный покой, м? Тогда попробуй найти хоть одно место, где ты сможешь скрыться от этого, получив то, что желаешь. Попробуй, если тебе не слабо", - этот блок распался, принялся собираться иной. В сразу нескольких наслаиваемых друг на друга плоскостей. Часть из них понятна и знакома Саннину по его собственному опыту и традиционным для подобных модификаций визуализаций; часть - лишь шифры и кодовые комбинации; часть - шум, что давил на мозг и не останавливался; и ничто из тех блоков, в которых он побывал прежде, не останавливалось ни на минуту. Пускай распределяет свои силы, свой контроль, свои приоритеты, внимание, волю, умения; пускай не выпустит ничего из рук, пускай даст обещанный покой.

Саске ещё сильнее сжал руку на собственной шее, потакая прежней установке-приказу, данной "не собой": ты хотел лишиться воздуха, Орочимару? Это твое доказательство власти и контроля? На. И это тоже. Твоё ведь тело, тебе не нужен воздух, хах? Ты ведь совершенно не знаешь, как оно - он - это всё - работает, не так ли? Рождённый [собранный] вирусом системой не станет, а система [заложенная] никогда не сожмётся до паразитического выживания; это с самого начала совершенные разные явления. Системе нужен простор, вирусу - система, чтобы стала его простором. Развлекайся, только не кричи так громко больше. И не тормози. Следуй по тонкой цепи в успокоение, вылови её длинным когтем, чтобы можно было отдышаться; или теряйся дальше.
[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

+2

7

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/t56415.jpg[/icon]
Чернильные змеи скользили по чужому юному телу, сплетались в узоры, рвали друг друга на части, распадались на кляксы и пятна, не в силах уже собрать себя из разрозненных частей. Некоторые буквально "умирали" становясь простым и неподвижным рисунком на коже, теряли свои цвета и растворялись, до тех пор, пока все оставшиеся части не сплелись в одну сплошную черноту, что укусила себя за хвост подобно уроборосу, оставшись напоминанием о себе где-то на спине юноши между шеей и плечом.

Опасность осязаема на уровне кодов, красной лампочкой и тревожной сереной бьется в сознании, и Орочимару понимает, что душит уже сам себя, что змея укусила себя и пожирает с жадностью, думая, что поймала желанную добычу. Паника рябью проходится по шрифту, колким импульсом отдает в почти бездыханное тело и Саннин, не думая, бросается назад, чтобы вернуться в себя хотя бы частично, но натыкается на прутья вовсе не метафорической клетки.

Его тело в реальности безжизненно падает на пол, неизящно заваливается на спину и переходит в режим автономного существования, достаточного лишь для того, чтобы сохранить самые важные его части, пока все прочее будет гнить и отмирать за ненадобностью. Да, Орочимару всегда оставлял для себя обходные пути, всегда был параноидально осторожен, а теперь попался так глупо. И так сладко, словно вдохнул опиумный дым напрямую сразу в легкие.

Ужас и восторг, сумасшедший хохот, что сотрясает все цепочки программ, в переплетении подсистем и юнитов, в которые он вцепился щупальцами собственного вируса. Пустышки, подсунутые Саске болванки, которые он своими же руками довел до совершенства, сделав из бессмысленных кусков кода нечто, что стало послушным подобием его самого. Вот только послушным не Орочимару, а Саске. Саннин практически подарил самого себя, отдал лучшее в чужое распоряжение, пока ошметки того, что было сутью Орочимару, голой, обнаженной, лишенной всех своих модификаций, бросали в самый эпицентр воронки, что и являлась тем состоянием, в коем пребывал Учиха. Перманентно.

Это ослепляло, это выводило из себя, это являлось худшим кошмаром Саннина, подавляло и ломало его своим объемом, с которым не способен справится человеческий разум. Ни один разум не способен вместить в себя все эти плоскости, все эти фрагменты, воплощение виртуального и в физическую форму, и в двоичный код. Как же Саске мог вмещать в себя все это? Как он мог существовать в этом программируемом, но хаосе, что одним своим наличием крошил вписанное в коды сознание Змея?

Орочимару не желал оказаться посреди поля боя, посреди выжженной пустыни, что являет собой визуализацию того, что в реальности происходит лишь как борьба кодов, как попытки взломать, подобрать пароль, запустить вирус, шпионскую программу: да что угодно. И ведь Саннин мало чем отличался ото всех тех, кто был прежде, ото всех тех, кого Учиха Саске уже запер здесь, оставив блуждать по лабиринтам и разрухе думая, что они на пути к своей цели. Оставил им иллюзию контроля и деятельности, чтобы не искали выхода из этой папки, этого ответвления в системе, где, на деле, заперты надёжно и навечно.

Орочимару же такой милости не удостоился. Или, напротив, это и было данью уважения? Ему дали понять где он и что он теперь такое. Что он не более чем очередной вирус, который Саске изолировал в этом надёжном месте, и — вот здесь начинался извращённый ад, личный ад Орочимару — оставил ему четкое осознание того, кто он и где находится. Осознание, что Орочимару никогда не выберется из этого переплетения кодов, что обречён остаться здесь навечно, не имея тех иллюзий, коими владеют все прочие в этой гиблой пустыне.
"Нет, Саске, ты не можешь!" — жёлтые глаза расширяются в ужасе, а губы сводит каким-то диким оскалом. Орочимару почти воет на одной ноте, прекрасно понимая, что загнал себя туда, откуда бежал долгие годы. - "Я нужен тебе, нужен!"

Он словно на ладони, как жук под лупой, притягивает взгляды и не имеет возможности скрыться, ибо даже если Саннин и хищник, то изворотливый и никак не тот, что идёт на пролом, полагаясь на грубую силу. Эти программы, эти хакеры, эти вирусы — ищейки, они чуют иное, отличное, полезное. Они почуют и Орочимару, если переводить все на язык материальный и физический. Он станет объектом охоты в едва ли меньшей степени, чем Саске. И сейчас, здесь он — урезанная, слабая версия себя, то, что он есть сам по себе без модификаций и дополнений, только код, на который записано и перенесено змеиное сознание, код ставший болезнью, заразой, разъедающие любые нейросети и чужие цепочки. Опасный, но вовсе не неуязвимый.

Орочимару оборачивается, тщится схватится за чужие ладони, за руки, запястья, заглянуть в холодные, не менее жёсткие чем его собственные, темные глаза, ибо Саске слишком хорошо знает его, ибо его подопечный изучил его так, как никто, а Орочимару этого даже не заметил.

Это месть? Что это, Саске? Почему для Саннина эти особые условия, почему для него осознанность, почему для него весь ужас этого состояния? Бойтесь своих желаний? Бегите своей мечты? Он жаждал ощутить все это, воспринять бытие Учиха, и Саске щедро поделился с ним этим, желанным. Вот только Саннин не учел, как мало сам знает о своем подопечном.

Или это награда? Дозволение и допуск быть тем, кем желал, ощущать его фантомную боль, ощущать это вечное давление, эту силу, что прижимает к полу и ломает позвоночник, ощущать пристальное внимание Саске и то, что даже сейчас он — особенный. Ощущение собственного тела давно пропало, но будучи вписанным, пусть и подавленно, пусть и контролируемо, в основные нейронные цепи чужого тела, он прекрасно ощущал отголоски той физической муки, что испытывал Саске.

Больше? Да, больше, настолько, насколько это возможно!

"Дай мне еще!" —  Экстатически рябит помехами по кодам, и вой почти переходит в стон. — "Если тебе так хочется, Саске-кун, так и быть, я развлеку тебя."

Да, он был одним из тех, кто некогда творил все эти модификации, создавал самые извращённые коды и импланты, безжалостно ища тела, что выдержат столь большую нагрузку и не менее безжалостно выбрасывая те, что не справились. Но знать в теории вовсе не тоже самое, что видеть наяву, оказаться перед лицом всего этого, фактически увидеть если не плоды своих трудов, то хотя бы оказаться с той, другой стороны, в теле того, что вечно переживал это искаженное и исправленное бытие, что давало преимущества, но вместе с тем требовало за них огромную плату.

Эти программы, эти отпечатки хакерских атак и ошметки вирусов чужеродны Саске, как чужероден и сам Орочимару, но они не способны оценить его, воспринять его как целое, наслаждаться им так, как наслаждается Саннин. Они лишь портят картинку, портят идеал, и он расправляется с ними безжалостно, направляя свою ярость и свой страх на каждого из тех, кто оказался заперт с ним в этом пространстве. Они рвут его на части, а он стирает их, переваривает, кропотливо встраивает в свой код все то полезное, что может обнаружить здесь.

"Выпусти меня!" —  то и дело скребется острыми черными когтями в непроницаемые стены, то ли змей, то ли потерявшее всякий облик чудовище, что представляет из себя нагромождение и надстройку кодов, обрастая "трупами" поверженных программ и вирусов как броней, защищая себя, мимикрируя, скрываясь. Ты смотришь, Саске? Чувствуешь? Орочимару выполняет свое обещание, выживает на зло тебе и себе. Он здесь, рядом, никуда не денется и никогда не уйдет.

"Ты вернешься за мной, Саске-кун. Не забудешь, не сможешь выкинуть из своей головы. Я в тебе навечно." —  Прорывается в чужие сны, просачивается сквозь щели в его клетке, ведь кусочки его кода так или иначе в самом Саске. Он может дотянуться до него, мимолетно напомнить о себе, едва ощутимо, на грани, не зная и не предполагая, сколько прошло времени и чем он стал. И чем за это время стал Саске.

А нужен ли? У Саске осталось все: его знания, коды доступа и контроль над их жилищем. Он без труда сможет подлатать свое тело и без Саннина, получит доступ ко всем модификациям, сделать все то, на что был способен Саннин. Орочимару в его полной власти, в изоляции, из которой не выбраться самому, остается только уповать на милость Учиха, если таковая в нем еще осталась.

+1

8

Не должны были найти Саске. Не должны были найти Орочимару. Они ведь именно на этой почве сошлись когда-то, не так ли? Скрой меня, потому что скрываешься сам, а раз здесь и жив, значит умеешь это делать - упрощая, не так ли оно звучало? Не с того ли всё началось? Для Саске - банальная необходимость и прагматизм, лучшее из решение в той ситуации, в которой он оказался, в какой-то момент выступив едва ли не против всего мира. Для Орочимару - ещё одно средство выхода в тот самый мир и умелые руки, наделённые уникальностью; он ничего не терял, соглашаясь на просьбу-предложение Учиха. То, что в этом могло наблюдаться что-то ещё, что легендарный и ставший уникальным по своей сути Саннин способен разглядеть в том использованном и практически обнуленном мальчишке, что держался за восстановленного за грязного деньги кота, буквально состоя из чужой крови, выпущенной по чужой указке, нечто иное, прекрасное, эстетичное, привнести в картину своеобразное видение и живость - этого Учиха не планировал и не допускал, попросту не будучи способным.

Именно потому даже сейчас всё сводилось к понятному: тело Учиха Саске - это непосильный, но желанный приз для многих, потому тот, с кем всё началось с "дела", рано или поздно должен был возжелать его также, как и остальные; прагматика и человеческие амбиции, ничего большего Саске в отношении себя рассмотреть не способен. К лучшему ли? Ему плевать. Это чёртово понятие, что почти целиком описывало положение Саске в мире и его же к таковому отношение. Детали не важны. Ему плевать.

Орочимару - исключителен, умён и многое знал о Саске; кое-что о нём знал и сам юноша. Достаточно, чтобы констатировать: он не безопасен. Не простой вирус, ещё и остаточного типа, уже вписанный в замещённые элементы кода, что стоило переписать полностью, если захотеть избавиться от него; не то, что нужно Саске сейчас, он слишком разбит и на иное ориентирован. К тому же, сглупил единожды, значит способен сделать это и во второй, и в третий раз - не имелось смысла отпускать Саннина обратно, как и технически - тело-то отмерло. Доверие - это тоже не удел Учиха. Такие как Орочимару не были бытовым мусором, они влияли на то, во что проникали; удалять таких - не практично, большая потеря, кто бы чего ни говорил. Саске не привык разбрасываться тем, что ценно, предпочитая контролировать и использовать. Да и... не то чтобы его что-то связывало со Змеем, конечно, но, наверное, таки да. Просто... и... Так было надо, так было лучше.

Сейчас, оказавшись на ладони в отсеке мировой сети, Орочимару занялся [очередным] полезным делом, но пришёл к тому же, к чему и прежде: необходимости спрятаться, потому что потянуть ещё и это в открытом пространстве с ходу оказалось слишком трудно, непосильно, не практично, опасно. Саске дал ему эту возможность, пустив того по кодам сначала в один отсек, потом в другой, а там и... приведя в тупик. Сокрытый от открытой сети, уютный и запертый. Орочимару попал в ловушку; вполне способную потянуть как его беснование, так и затишье - Учиха не сомневался, что встретит обе формы существования Змея внутри своей системы. Несколько папок в папках, не одна закодированная переадресация, и вот оно: спокойное место, куда имел доступ один ишь Саске. Знакомая им обоим форма заключения, через которую проходили многое: не видеть, не двигаться, ограниченное пространство. Учиха заключал так людей, когда работал на Корень, потом Корень заключил его в подобное; Орочимару заключал в подобном, может быть и сам заключался в подобном. Потому, в каком-то смысле, практичная обоим аутентичность, в которую Саске закинул чёрное почти бесформенное нечто. Пускай беснуется, ищет-обретает свои контуры, обустраивается. Саннин выбора не имел; по крайней мере получил прагматичную - не только? - пощаду. На том и порешали.

Саске не привыкать к "новшествам" на своём теле, потому подвижная змея, что время от времени из вредности меняла своё положение на спине, поднимаясь то выше по шее, то ниже лопаток, до самого кобчика, не стала исключением. Причиняла свою долю дискомфорта, приносила свои преимущества - всякий вирус как вредил, так и защищал, наделяя чем-то особенным, что в случае Орочимару имело везде приписку "мега". Преимущества в конечном счёте перевешивали. Потому, в общем-то, ничего страшного, что привыкший блуждать чёрт знает где в поисках Учиха стал немного чаще бывать в логове, курить опиум, закинув голову назад да рассматривая выпускаемый белый дым, или стал смекать прелесть одежды вроде кимоно, китайского и японского кроя - в самом деле, такие детали... Вероятно, Саннину стоило бы отметить, что прекрасное стало прекраснее, наполнившись чем-то ему приятным и в принципе приятным как минимум глазу. Оно Учиха до определенного момента не волновало. Пока Змея не стала слишком назойливой, то и дело подбираясь к уху да стремясь задеть языком; пока голоса Орочимару - изменившегося, кажется - в закрытой папке не стало слишком много, а бытия буквально никем в вечном тумане и пыли разрушенных полей битвы внутри пространства и реальностей Учиха стало меньше - слишком много инородного, даже если это капля в море [капля могла состоять не обязательно из воды, что не делало все капли равноценными]. К тому же, пускай юноша и был автономен да сам себя способным обеспечить необходимым, вынужден признать: иметь Орочимару вне собственных программ, материальным телом и вот этим всем, куда полезнее. Так Саннин способен на большее, приносил пользу, да и... К чёрту. Решения, принимаемые под действием опиума, как и те элементы вируса, передавшиеся Саске, что разрушали самого Саннина, пускай и сдерживались Учиха - это, правда, не история юноши. Пускай Змей сам с этим разбирается, Учиха не намеревался допускать ошибок, несколько раз уже пройдясь по тонкой грани. Ему не нравилось наполнение, ему нравилась собственная звенящая пустота-темнота-тишина, ведущая к конкретике. Он не философ, не ученый и не бесноватый.

Прошло около полугода, прежде чем Саске принял остаточное решение. Чем больше времени утекало, тем реже он заглядывал к Саннину, тем меньше присматривался, чего-как тот творил - его и без того было много, чтобы ещё сильнее раздражать себя и занимать тем, что не имело значения. Цели никуда не делись, нужен был кристально прозрачный и чистый разум, занятый лишь поиском и расшифровкой той информации, что юноша находил буквально везде: от свальных борделей до программ самого элитарного класса. Потому, как-то уже почти даже не замечая - принял этот побочный эффект, что даже словно не такой побочный, чем кажется, он занял своё тело опуимной трубкой, не прогоняя круживших вокруг него и вынужденно с концами поладивших между собой питомцев; пускай. Подключившись к своей сети, отпаривался по переадресациям и папкам туда, где запер Орочимару. Запер цинично, но так - почти благородно, хах - не убил и не переписал под себя, оставив самого Саннина почти без изменений. Со своей стороны.

- Ты знаешь, что мне надоело, - устроившись у камеры с заключенным всё в том же знакомом обоим по собственному опыту виде констатировал, скрестив руки на груди да уперев спину о железную стену. Орочимару всё равно не увидит ни этого, ни того, как выглядел Учиха - всё те же знакомые им надзиратели в своей тёмной форме, аутентичность - это о Саске куда больше, чем богатое воображение; на хлеб Саннина Учиха не претендовал.

- Потому расскажи, как ты ищешь тела. Тебе нужно новое, - даже не стремясь разглядывать Орочимару, он смотрел ни то перед собой  в никуда, ни то под тяжелые ботинки. - Мы найдём его во внешнем мире и ты покинешь эту клетку. Тебя во мне слишком много.

Нет, никаких: "Выходи, выметайся обратно, я скучал по твоему назойливому взгляду и дыханию над своей заколебавшейся душой". Разумеется, нет. [icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-03-22 19:25:46)

+2

9

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/t56415.jpg[/icon][sign]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/49582.gif   http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/92575.gif

[/sign]
В этой эпохе так сложно быть незаметным. Твои следы остаются не только на земле, но и в сети, отпечатки тебя, твоей "личности", твоих кодов, твоей жалкой жизни — в системе хранится все, даже твой последний вздох, зафиксированный на дешевой черно-белой камере наблюдения. Но Орочимару неприметен, словно бы не он скользит по грязным дождливым улицам в своем ярком и вычурном одеянии, звенит шпильками в замысловатой прическе, стучит деревянными подошвами гэта о щербатый асфальт нижних уровней, держа над головой лазурный бумажный зонт. В прошлом веке это назвали бы "кич", "эпатаж", а сейчас никто и не смотрит на него то ли из страха, то ли из безразличия, люди обтекают его торопливыми ручьями, и он сливается с пестрой толпой, подсвеченной розовым неоном.
Орочимару редко покидает свое жилище, но сегодняшняя встреча стоит того, чтобы затратить усилия, призванные не дать ничему и никому зафиксировать его недалекий путь к фиксированной точке на виртуальной карте города.

Младший. Учиха. Но Саске. Должно быть еще совсем юный, а в воспоминаниях Змея и вовсе лишь сырой, еще не обработанный материал.

Но это тогда, а не сейчас, когда минули годы.

Орочимару ушел из Корня тихо и почти незаметно. Ускользнул гибкой змеей из захлопывающейся ловушки, скрылся в трущобах, среди мусора и отбросов, таки же, как и он сам. Стал почти Королем в этой клоаке, прозябая в статике без всякого смысла. Но Саске ушел шумно, ушел с помой, принеся на хвосте слежку, тяжелое прошлое и сожаления, которые Орочимару смутно знакомы, и смысл, о котором Змей давно позабыл. Лишился в дороге половины себя? Да, из Корня не уходят, не отдав взамен часть своего "Я", виртуального и физического.
Орочимару понравилось то, что он узнал, привлекло достаточно, чтобы стряхнуть с себя вязкий морок замкнутого цикла самопереписывания, остановить фрагментацию и сползтись воедино, оживляя почти автономное тело своим разъедающим присутствием.

"Помнишь это, Саске?" — едва слышно раздается в одном из сновидений и Орочимару не позволяет, но Саске может увидеть происходящее его глазами, ощутить насмешливое любопытство и жадное любование, в котором нет и десятой доли ожидаемого прагматизма. Юноша может видеть себя через Орочимару, может чувствовать тяжелый и прилипчивый взгляд и на коже и изнутри, наблюдать как сходятся на сетевом пласте их рваные отпечатки, совершенно не похожие на скучные и прозаичные коды обывателей.

Так, как тогда видел это Саннин, когда зашифрованное послание-просьба достигло его, прорвавшись сквозь все кордоны защитных программ, когда этот холодный и безжизненный вопль рябью прошелся по системе, ища своего адресата, уже в тот момент, в этой неизящной, но четкой и словно бы вдавленной в пространство строчке кодов Орочимару увидел собственную вечность.

Да, Учиха верит, что они сошлись к обоюдной пользе и с этим невозможно спорить. Змей задал четкий вопрос: "Я приму тебя и что ты дашь мне взамен? Будешь ли ты полезен мне в моем уединении?" Саске ответил не менее четко, даже показательно, сияя в темноте узкого переулка алым во взгляде, что для всякого означало только смерть. Что для всякого несло один сигнал: чудовище, лоскутная и пустая личность в человеческой оболочке, средство, инструмент, оружие. Но глаза Орочимару опущены и тусклы сейчас, Саске не знает, что Змей смотрит вовсе не на него, любуется не этой явной демонстрацией силы и умений, но видит только мальчишеские руки, что сжимают тощего и оборванного кота, руки, знавшие столько крови, сколько и не уместить в одну хлипкую человеческую жизнь.

Что ведет тебя, Учиха Саске? Что от тебя осталось? Он спросит это много позже, даже не спросит, а просто узнает, когда юноша возьмется за узкую протянутую ладонь и оцарапает свое запястье кончиками острых ногтей, прежде чем Орочимару отведет его в дом, полный полумрака и душных сладких запахов. Когда кропотливо и тщательно сотрет все возможные упоминания о Саске вне далеких и скрытых папок в закрытой структуре Корня, когда взломает следящий чип, сделав из слабости оружие и приманку, когда позволит мальчишке вдыхать горький травяной дым от своей трубки сидя близко-близко, а чужому коту дремать на потертых подушках в общей комнате.

Этих воспоминаний много, часть из них недоступна ему сейчас, скрытая и заархивированная в дальних закоулках памяти, дабы не занимать и без того скудное пространство, не оттягивать ограниченных ресурсов, иные куски рассыпались на фрагменты и достались Саске, передавая ему часть самого Саннина, его личности и его ощущений.

Саске может отрицать, может не осознавать, что знает Орочимару слишком хорошо, знает и порядок его действий, и их последовательность, знает лимиты сил и то, что Саннин способен потянуть, а что станет для него фатальным. Саске дал ему сбежать, позволил слишком многое, запер в безопасности (для себя или для Змея?), дал время восстановиться и дал (осознанно?) доступ к кодам Орочимару в себе. Да, превратил это в загадку, сделал это мучением, каждый раз требующим от Орочимару подбирать новый шифр, выстраивать новый путь и искать новую лазейку за пределы своей темницы. Иногда днями, иногда неделями, иногда месяцами. Дал Орочимару желаемое, сделав самого себя пищей для сознания Саннина.

И Змей занялся тем, что ему оставалось, подобно пауку собирая всю попадающую к нему информацию, все просачивающиеся отголоски, пересобирая самого себя заново, занялся дефрагментацией, превращая разорванную и раскрошенную структуру в целостную, только бы не допустить распада и окончательной ассимиляции с тем местом, в котором он заперт. Не то чтобы Саннину не нравилась идея навечно стать частью Саске, но он не желал потерять свою личность, к чему, во многом, и могла привести его вирусная природа. Она же и позволяла ему выживать, она же и убивала его, если иной "пищи" ему не находилось. Знал ли об этом Саске, запирая его здесь? Если так, то месть была изощренной и сладкой, а если нет, то его мог бы ждать сюрприз, явись он сюда чуть позже.

— Я ведь говорил, что ты придешь за мной. — Шелестит безжизненный механический голос, к концу фразы обретая плоть и облекаясь привычными тягучими интонациями, но без прежней хрипоты, что сменилась шелестом, будто голос стал чуть выше и тоньше. Орочимару не терял времени зря, конструируя свой облик на удивление кропотливо, копил силы, освобождал оперативную память, чтобы собраться из бесформенной темноты в новый визуальный образ. — Ты до сих пор злишься, Саске-кун?

Руки тоньше и изящнее, да и весь облик куда более женственный, чем они оба привыкли, чуть менее вычурный, сбросивший шелуху ярких красок в одежде и только глаза горят прежней золотой кислотой. Саннин подходит ближе к прутьям своей клетки, пытается поймать чужой взгляд, что сияет в темноту не меньше, что раздражает своим невниманием, занятостью, анализом, кодированием чего-то постороннего, пока сам Орочимару сосредоточен только на одном объекте, пока все его ресурсы уходят на то, чтобы не распасться обратно в бесформенность рваных строк и символов.

Алые ногти царапают металл, скрежещут и скользят по безразличным к этому стальным прутьям. Орочимару прижимается всем телом, тянет гибкую руку за границы, силится прикоснуться даже так, зная, что не будет никаких тактильных ощущений. Разве его усилия останутся незамеченными?

— Надеюсь ты не погубил мои цветы, Сассске? — Едва дотягивается, цепляет на излете плечо и ключицу, шипит рассержено тому, что Саске застыл, замер в каменеющей статике, не поддаваясь, не поворачиваясь, не одаривая своим вниманием. Думает, Орочимару это заденет? О нет, ведь он пришел сюда сам и, чтобы не говорил, пришел чтобы его выпустить. Не стереть, не удалить и не бросить во внешний мир. Большего Змею и не нужно, чтобы сфокусировать внимание и остановить распад, ведь с Саске не нужно быть везде и нигде одновременно.

— Подойди ближе, и я скажу тебе, — сладко, словно надышался опиума, произносит Орочимару.  — Подойди, дай мне на тебя посмотреть, ведь я так скучал по тебе, Саске.

Отредактировано Orochimaru (2020-03-23 15:45:18)

+1

10

Ничего в нём не дрогнуло, ровность осталась ровностью. У них так всегда: статика и движение, обилие красок в лицо и чёрно-белая реальность с вкраплениями алой крови, нескрываемые эмоции, подкрепляемые прагматизмом, и холодный прагматизм, способный [ставший не сразу, осторожно, опасно, крупицами из высеченной, выжженной, искусственно опустевшей натуры] пропускать сквозь себя некоторые из эмоций. Взять с одного, взять с другого, и вот вы получаете полный набор, заполненный шар без пустого места и пузырей. Там может не хватать каких-то цветов и оттенков, плотность может выйти неравномерной, однако вы в конченом счёте не сможете не признать, что при этом в шаре есть всё - всё, чтобы запомнить его из тысячи и признать красоту. Нездоровую, искореженную, странную, показную,  но исключительную. Неповторимую, уникальную. Такой можно завидовать. Ради такой можно рассыпаться на части. Но подобной не найти и не получить, лишь завидовать, не верить и не понимать, что это и как работало; как собралось и на чём держалось. Простой факт, оттого со стороны Учиха не вызывавший, собственно говоря, ничего. Факты положено принимать и, если не приносили вреда, не оспаривать. Равносильно ли удовлетворению? Вполне вероятно.

- . . .

Нет, не злился. Он уже сказал, что испытывал и зачем пришёл. И не смотрел вовсе не демонстративно; вовсе не потому, что не лишён едкой вредности. Вовсе не потому, что деталями вырисовывалась их картина, в какой-то момент ставшая общей, как ни крути. Один ляпал чёрное небо, а другой рисовал на нём серебряный дождь да золотые раскаты; один заливал чёрную землю алым океаном, а другой поселял в нём маленьких рыбок, что прекрасно чувствовали себя в крови, блеклым светом проглядываясь сквозь вязкую жидкость, в которую время от времени ударялись и растворялись капли, на секунды оставляя на поверхности сверкающие разводы.

Придёт - логично. Иначе бы для чего оставил живым? Воспитание, показательность, прагматичная месть. Пускай подумает над своим опрометчивым поведением, окунётся в прошлое, перепишет себя, подумает, сделает выводы, соскучится по... жизни, скажем. Чтобы все последующие ошибки допускать в иных направлениях, не затрагивающих генетически неповторимое, утонувшее в крови тело уникального оружия.

- Надейся, - бесцветно хмыкнул, понятия не имея, на самом деле, что там стало с этим сраным цветником. Так-то Саске ничего поливать не планировал, ему сугубо всё равно. Вот только Змей - это нечто назойливое и буквально застрявшее в мозгу, потому, как и опиум, как и все эти отражающие атласные ткани, что мягко тёрлись о кожу, неосознанная поливка цветов вполне могла случиться тоже, затерявшись где-то неосознанно; пускай Учиха и ставил скорее на свою вредность, что либо дала бы половине засохнуть, либо вовсе избавилась бы от горшков. Детский сад имел место быть, а как иначе.

- Ты начинаешь дуреть, - не спеша ни смотреть, ни поворачиваться, ни приближаться. Посидите полгода в тех условиях, в которых оказался бережно заперт Саннин, при том будучи, в общем-то, самим Саннином, да ещё не в ком попало, а в Учиха Саске, со всей его спецификой, красотой и рискованным, нервным для кого угодно образом жизни: поводов тронуться остатками себя более чем достаточно; даже если вы откровенно получаете от этого извращенное удовольствие. Особенно если получаете.

- Скучал, значит? Вот как это называется, - юноша всё-таки скосился на "заключенного", мимолетный взгляд глаз, когда с такого ракурса в основном виден риннеган, что сам по себе мало выразителен и едва ли читаем.

Дело Орочимару, впрочем. Оба знали, что его выпустят, Учиха лишь нужно направление и... всё. Поскорее бы обрести обратно своё священное ничего, ощущая лишь опасность и адреналин, подобно жидкому железу, пускаемому по крови, когда снова ударяется в свои приключения. Без звонков, скрибков и сомнительных мыслей в голове, что имели дурную привычку ш-ш-шипяще-щ-ще застревать где-то у уха, временами ощущая, как татуировка холодящими движениями щекотала языком где-то в попытке задеть мочку. Не мешало критически, но просто было... не о Саске. Система - отдельно, вирус - отдельно. На своей кушетке, с трубкой, в тканях и взаперти. С редкими полезными встречами, когда очередной пункт оказался исполнен или найдена новая информация, важная для конченой цели. Саске максимально просто, не привыкши себя усложнять; ничего в нём особенного кроме генетики, ибо. Чёрное и есть чёрное, прохладное и есть прохладное. В нём никаких перепадов. Только временами отдающий опиумный след, что тоже дань вовсе не себе - а вот этому вот, что тянул свои... более худые, нежели прежде, руки из-за прутьев.

Оттолкнувшись от стены, Саске развернулся и на шаг приблизился, собрав руки за спиной. Едва наклонил голову, без фокуса уставившись на Орочимару. Одна длинная прядь коснулась ключиц из-за такого ракурса.

- Ну? Валяй. [icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

+2

11

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/t56415.jpg[/icon][sign]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/49582.gif   http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/92575.gif
[/sign]

Переписывая себя, Орочимару не статичен по сути, обновления системы идут один за другим и в каждый следующий миг он уже не тот, что прежде, но при этом тот же самый, ибо сборка никогда не меняет его уникальных черт. Потому в Орочимару слишком много всего, чем он охотно готов поделиться, заполнить чужую пустоту, ибо сам он есть переполненность, но не хаотичная, а рациональная, выверенная, расчетливая, что до Саске стремилась стать всем и одновременно, но больше не видит в этом смысла. Задача вируса — разрушать и захватывать, паразитировать на чем-то, чтобы вместе с этим стать иным и новым, тем самым входя в замкнутый круг изменений, но поднимая их по спирали на новый уровень раз за разом.

Зачем уничтожать то, что приносит даже не пользу, но удовольствие, завершает картину мира, разбавляя пестрость — основательностью, а поиск — найденным? Быть может лишь потому, что давно забыл, что может быть иначе, забыл удовольствие иное, не связанное с обладанием или уничтожением, сам лишь начал для себя открывать это, как тогда, когда острым электрическим импульсом прошило вдоль оптических волокон, по позвоночнику, когда снял с глаз Саске повязку и за темным частоколом ресниц впервые не заалело, но засияло и засветилось фиолетовым.

Здесь, вне зависимостей тела, вне тактильности, все ощущается иначе и четче. У Орочимару было время подумать над своими действиями и решениями, разложить все по полочкам и понять, нет, не то, что им двигало, но неверность интерпретации собственных действий. Тело Саске могло быть прекрасно, но без отрыва от самого Саске становилось лишь оболочкой, коих у Орочимару было так много и кои уже ничего не значили, будучи лишь временным пристанищем для его ядовитой сути. Фатальное желание, порожденные искажённой и искореженной сущностью Саннина, принесшие и ужас и свои плоды, которые они оба пожинали, внезапно лишившись привычного бытия-вместе.
Запертый в четыре стены, погруженный в величайший ужас и величайшее наслаждение от повторяющегося переживания того момента, когда вписанный в чужие коды он ощутил себя их частью, Саннин осознал себя в отрыве от прочего. Прочувствовал свою забытую за всеми модификациями личность, жадную и требовательную, равно как и познал суть ужасающего, страдающего, вопящего от боли и пустоты и таковым и желающего оставаться сознания Учиха.

Они не были ни похожи ни различны, но лишь Орочимару мог, стоя в Оке бури, наслаждаться красотой неповторимого коллапса, разрушения и зияющей чернотой пропасти под ногами.

И потому теперь желал наверстать упущенное, подпитать свою замкнувшуюся на себе сущность другим, иным, вдохновляющим. Недоступным. Обиженным? Змей усмехается, почти лоснится довольством в ответ на эту не_вредность, кусачую и детскую не_эмоциональность, которой не ждёшь от Учиха, которую легко принять за отстранённость всякому, кто не знает Саске достаточно. То, что Змей всегда и всячески пестовал, задабривая и подлизываясь намеренно, дабы закрепить и поощрить, дабы потакать и любоваться как это встраивается в личностные коды да расцвечивает пустоту.
Прагматизм или нет, но Орочимару сразу возжаждал вывести их отношения на уровень более личный, туда, где нет ведущих или ведомых, где замкнутый мальчишка, привыкший жить от точки к точке, от цели к цели, получит простор и поле для проявления и выстраивания самого себя. Ах да, и это тоже сугубо эгоистично и сугубо для личной выгоды, чтобы смотреть и наслаждаться, чтобы разбавить опиумные пары наркотиком иного порядка.

— Злишься, — Саннин удовлетворённо расплывается в змеиной улыбке, облизывает привычно узкие, но словно бы более яркие губы, теперь уже имея возможность и дотянуться до Саске и рассмотреть его, пусть и не будучи рассматриваемым в ответ, что нервировало и вызывало неариязнь.

— Скучал, — своим тягучим и словно бы намеренно жеманным тоном, что всякое слово превращал в двусмысленность, а то и ложь, будто намеренно не придавая своим словам серьезности, что раньше компенсировалось хрипотой, а теперь вовсе ничем. — Говоришь, ме

ня было тебе много? Это нечестно, Саске-кун, — возвращаясь к привычному суффиксу, пока руки дотянулись и пальцы прижались к точке между бровями, разглаживая и расправляя извечную складку. — Я был с тобой здесь и здесь, - Пальцы скользнули к виску и скатились вниз вдоль свисающей пряди, вновь поднявшись и тыльной стороной ногтей и костяшек огладив чужое лицо. — А мне оставались только эти стены.

Четыре стены и свой собственный крик рябью по системе. Прекрасное наказание. Орочимару оценил, как оценил и одеяние, в котором Саске перед ним повился. И пусть не пытается убедить ни его, ни себя, что случайно.
Это близкое и родное, то, откуда они оба выбрались и то, что их обоих породило, затянуло и завлеко, дав изначальный импульс для дальнейшего.

И даже этот отвратительный черный балахон не способен оттолкнуть Орочимару. Слишком изголодался, слишком наелся сам себя и потому теперь навязчив сверх меры.

Да, его ресурсов, без задействованных чужих мошностей, не хватало на то, чтобы поддерживать тактильные ощущения и потому Саске ощущался только на уровне взаимодействия кодов, на уровне сплетения в системе, но все компенсировалось одним лишь видом своих пергаментно-белых пальцев и алых ногтей на чужой коже. Без сопротивления. С возможностью оценить риннеган, бросающий на его лицо лавандовые отблески. Словно был для Саске создан и для него же украден. Идеально.

Жаль только, что взгляд Саске до сих пор не фокусируется, вовсе не замечает собранного и слепленного Орочимару образа, а ведь Саннин тратит на него практически последние ресурсы. А ведь он собирал его кропотливо, предвкушая и представляя удивление Саске, когда он разглядит в нем знакомые черты, вписанные в его собственный, личный образ.

Но проклятый балахон... Дурное напоминание о роли тюремщика, о собственной ошибке, о том месте, откуда хочется убраться подальше.

Орочимару тянется вперед, обхвативает Саске руками-плетьми вокруг плечь и тянет к себе ближе с неожиданной силой, настолько, насколько позволяляют железные прутья.

— Отвратительно, — почти усмехается Саннин цепкими пальцами сжимая ткань показушного, аутентичного одеяния на спине, не слишком церемонясь с тканью или с тем, что может и оцарапать, — Но тебе идёт и это, Саске-кун. Надеюсь ты не решил вернуться в Корень? Или этот наряд сугубо для меня?

Золотые глаза вспыхивают и гаснут, словно вздыхают из последних сил и Змей улыбается криво, заигравшись, прижимается лбом к стальным прутьям и щурит глаза в неожиданной злобе.

— Тело, значит? — Острые клыки поблескивают в мимолётно оскале, — Молодое, с мозговым чипом, чтобы мне было за что зацепиться и минимумом модификаций, ненавижу их кустарную работу. — И добавляет, — Ах, и чтобы генетика позволила поместить туда то, что даст ему продержаться хотя бы несколько лет. Но риннеган ведь решит эту задачу, правда? Вот только... — Змей выдерживает небольшую паузу, пока часть его волос и одежды осыпается фрагментами, — Стоит поторопиться, Саске-кун. Ещё немного и я не смогу удержать свою структуру. Тогда тебе придется или стереть меня или поглотить.

Отредактировано Orochimaru (2020-03-24 11:07:23)

+1

12

Казалось бы, сколько там сил сейчас в Орочимару, сколь полезно бы ему не рыпаться, дабы держать фокус на поддержании себя, но... змей на то и подвижный, изворотливый да далекий от статики, если увидел что-то волнующее подле себя, не так ли? Вот и Орочимару: будучи запертым, ослабленным, ограниченным, как ни посмотри, не стеснялся... допустим, назовет это объемным "оставаться собой". Потому что не то чтобы всё вышеперечисленное хоть сколько-то мешали последнему факту.

Ни од одного движения Саннина Саске даже не пошатнулся, сохраняя абсолютное спокойствие. Они предсказуемы друг для друга, когда речь заходит о быту: один будет тянуться, второй будет утекать либо позволять; константа, что не затрагивала боев и сотрудничества, на относилась к ним как... личному? Вероятно. В конце-то концов, у Учиха никого ближе этого вирусного змея не было. И У Орочимару,  в общем-то, тоже. Не похоже, чтобы им нужно было что-то - кто-то - ещё. Для всего грубого, жесткого и молчаливого у Саске имелся призрачный Итачи и целая система, что сделала весь его клан, его самого. тем, чем он кончил. Орочимару о и для другого. А прикосновения Саннина сейчас, чего греха таить, почти не осязаемы, как и всё конкретно в этой камере. Ощутимо и тактильно лишь наполовину, потому едва ли не всё уходило на то, чтобы и Саске ощутил тоже. И никак не среагировал, лишь позволяя себе быть тем естественным магнитом, к которому так тянуло прикоснуться белые руки с длинными пальцами. К кому и зачем ещё, хах?

- . . .

Лишь глаза в какой-то момент скосились на чужие пальцы, а после, когда  убрались от лица, один лишь загорелся красным: чтобы не упустить распада змея и, собственно, дабы собрать его код снова до.. терпимой для восприятия кондиции. Все эти полутона, время, бытие в бытии, грань реальности и не полного поглощения, в которого тоже ряд своих стадий - все это носило в себе некоторую эстетику, однако Учиха осознанно едва ли воспринимал это. Он лишь продуцировал и источал её, в то время как зрителем и ценителем, вы помните, являлся Орочимару. В возрождении, в сознании, в упадке и в распаде. Даже интересно, как такая тварь столь долго выдержала в Корне, где пускай и широкий доступ к ресурсами едва ли не всем знаниям мира, а по сути своей не имелось ничего, кроме четкой структуры, иерархии и дисциплины. Не в том смысле, как таковое выражалось в Орочимару. А, не важно, в общем-то.

Всё шоу для того, кто это оценит. Разумеется. Из шоу уходило в Корень, понятное и знакомое обоих, сколь по разному бы не трактовалось; эта клятая структура дала им не одно и то же, однако свела пути, создав себе опаснейшего из врагов. Тоже вполне себе эстетика - хотя бы в этом сухом техническом факте.

Руки неизменно со спиной, никаких лишних слов, лишь взгляд. Запоминал всё, что видел, запоминал всё, что слышал. Лишнее - почти всё? - отсеивал, задерживая в памяти стоп-кадры.

- Ещё немного и я сам найду это единственным способом тебя заткнуть, - беспристрастно. Потому что уже говорил, что испытывал. Нет, не скучал. Нет, не злился. Да, хотел Орочимару - хотя бы большею его часть - прочь из себя, а себя прочь из этого города, страны, реальности. Со всем вытекающим. Ему нужны поиски во тьме и отблесках кодов, а не вакханалия с не-совсем-собой. остальное терялось на заднем плане, даже при наличии будучи не ключевым, а значит не важным. За неважное отвечал Орочимару; за отбор, хранение и преобразование. Его на их двоих вполне хватало. - Ничего отличного от прежних запросов. Понятно, - прикрыл глаза, когда распавшаяся часть Саннина собралась на место благодаря собственному вкладу системы. Шаринган потух.

Он развернулся, когда убрал от себя конечности Саннина, и уже через несколько мгновений исчез, оставив Орочимару самого с собой.
***
Последующие несколько недель своей основной целью Саске не занимался, взявшись задачей найти новое тело Змею. то попало им не подойдёт, что попало им обоим не нужно: результат, продуктивность, вменяемый строк службы. Так полезнее и для Учиха, и для Орочимару. Необходимое дело, потому о трате времени Саске не то чтобы жалел, если честно. По крайней мере, вовсе не жалел в те моменты, когда Саннин не пускал надоедавшие комментарии, а заместо молчал или рассуждал в прагматическом ключе, пускай даже в своей манере; в этом что-то имелось, за то Саннин и являлся собой.

Поля, приюты, тренировочные академии, кое-какие места Корня, улицы, нано-клиники: Саске, казалось, "таскал" Орочимару по всем местам, где можно было отыскать годные тела, не испорченные химией улицы и грязными модификациями, что способны заглушить даже самые полезные на первый взгляд генетические особенности. Десятки, сотни вариантов, тысячи считанных глазами и переданных змею данных - и все не подходили. Что же, ничего неожиданного: Саннин избирателен, исключительно избирателен; как и, увы, Учиха сие признавал, едва ли у того когда-то ещё выпадет возможность не просто быть во внешнем мире, но ещё и в компании Саске. да ещё и, буквально, будучи при этом в нём, время от времени имея возможность частично смотреть-считывать его глазами. Конечно же Саннин растягивал это экстремальное удовольствие на подольше, ублюдок. Технически: не в чем винить, хах. В каком-то смысле, мотивировало Саске ждать избавления от этого в себе ещё сильнее.

А в том, что поиски привели их даже в бордель - это ничего удивительного. В элитарных заведениях, как и заведениях для людей с крайне специфическими предпочтениями, имелось немало интересных моделей разной формы натуральности и модификаций. С разным прошлым, навыками, все как одна - с повышенной выносливостью, продуктивностью и... не недооцениваете тех, кто удовлетворяет плоть в современном мире - это едва ли не одна и самых трудных при нынешнем уровне гедонизма и извращенности общества работа, требовавшая очень много. Если, конечно, приходившие  в неё намеревались продержаться долго, не забывать жить и не стремились угаснуть за несколько лет, отправившись прямиком на свалку. Кроме того, не то чтобы у Саске оставалось много вариантов: его фантазия - список в голове - подходил к концу. С учетом же того, что на прежних миссиях имел с девицами из подобных заведений некоторый опыт... что же, имелся смысл попытаться. В конец-то концов, Саске тоже вполне себе молодой мужчина, хах? Тот самый тип клиентов, из-за которых девицы в заведениях подобного уровня любят свою работу. Учиха, чёрт подери. [icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

+1

13

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/t56415.jpg[/icon][sign]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/49582.gif   http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/92575.gif
[/sign]

Это ведь все было для него и Орочимару оценил, польстил себе и крепко задумался, вновь собранный и сложенный воедино чужими усилиями. Саске мог не делать этого осознанно, но умел создавать картины и образы, столь точно бьющие в цель и столь завораживающие в своем ужасе, что Саннин мог лишь упиваться ими, напрочь теряя инстинкт самосохранения.

Орочимару знал, когда перегибает палку, знал, когда переступает четкие границы, что Саске очертил вокруг себя, но осознанно позволял себе это, осознанно тянул руки и лез глубже и, быть может, именно тем и добился своего, на первых парах оберегаемый прагматизмом и своей "нужностью" для Учиха. А после... Саске то ли привык, то ли оценил, то ли позволил и терпел все прикосновения, все длинные и долгие разговоры и не менее длящуюся тишину, что возникала между ними в разные мгновения. Иногда даже говорил сам и в такие моменты Орочимару только улыбался тоньше и откладывал свою любимую трубку в сторону, обращая все внимание на юношу.

Но в Саннине ведь тоже имелось то, что не всегда поддавалось его контролю, раздражающее и цепляющее, слишком эмоциональное для его холодной и скользкой натуры. А потому заметил, а потому понял — когда Саске допустил его (совсем немного) к своим глазам, поделился своим вниманием по сути поделившись и телом (иронично, не так ли? после того, с чего началась эта история) — и то, где Саске теперь проводил время, и спевшихся в неясном дуэте животных, и не исчезнувший за полгода сладкий наркотический запах.

И Орочимару позволял себе наслаждаться этим, позволял себе наглеть, изредка доходя до того, чтобы навязчиво просить Саске надеть кимоно или покурить опиум, алкая ощутить все это и пуще того, ощутить через другого. Хотя бы отдаленно, ибо изголодался, соскучился и не мог не упиваться этим уникальным и более неповторимым опытом.

Саске ненавидел излишнюю болтовню и, разумеется, именно поэтому Орочимару говорил много и долго, до тех пор, пока взбешенный подопечный не отправлял его по этому поводу в архив, что изрядно занимало Саннина и никогда не длилось долго в силу объективных причин. У них ведь было общее дело и общий процесс со-бытия, каждая секунда которого дарила Орочимару экстатическое наслаждение. Ощущать себя Саске, иметь возможность видеть его глазами, сплетаться с потоками мыслей и данных, что текли по их кодам параллельно тогда, когда Учиха соизволял поднимать его на поверхность из его клетки или отправлял к нему массивные потоки данных. Разве это не было мечтой Саннина? Да, было и потому он растягивал это мгновение, жаждал всего и жадно брал все, что ему давали, меж тем расцвечивая и восприятие подопечного новыми красками, искажая его четкое и холодное видение своими деталями и цветами. В итоге получившаяся картинка, наверное, удивляла их обоих, будучи привычной и новой одновременно.

Понял ли он Саске лучше? Возможно. Понял ли Саске его? Должно быть, если захотел. Но вряд ли осознанно, ибо такие вещи Учиха, пожалуй, не интересовали, не вписываясь в картинку его мира и его стремлений. Да, Саннин наслаждался каждым мигом, но ждал, когда получит собственное тело не меньше, чем Саске. Правда по иным причинам: ему не хватало тактильности, не хватало ощущения мира, которое сеть не может передать в полной мере, только дополнить и уж точно не в его состоянии ограниченного бытия, зависимого бытия, что было полноценным лишь милостью Саске, делившегося с ним собственными ресурсами для поддержания функционирования.

Мелочь, но досадная, что скреблась острыми когтями в сознании и потому он, пользуясь (прагматичной) сговорчивостью Саске, искал себе идеал. Прежде его ресурсы и его возможность выходить всегда были ограничены; он выслеживал добычу долго, иногда годами, ведя слежку за каждым кто мог ему приглянуться, но выбирать приходилось наиболее доступные варианты, а теперь... Ах, возможности Саске распахивали перед ним все двери, а потому он пользовался ими без зазрения совести.

Занятно, что сам Учиха оказался куда более придирчивым и куда более критичным, чем Саннин, тем самым вызывая в Змее практически умиление пополам с ироничной усмешкой. "Словно себе выбираешь, Саске-кун," — неизменно мурлыкал Орочимару, сухо смеясь над ожидаемым игнорированием этой фразы. На деле же они сходились во многом, рассуждали очень схоже и оценивали мир, пусть и с разной окраской, но одинаково четко, потому в скором времени комментарии и пояснения Орочимару перестали быть нужны, а люди, если честно, надоели. Быть может им обоим. Саннин мечтал о том, чтобы запереться в своей лавке, со своими змеями, экспериментами, изобретениями и открытиями, подальше от пустых людских проблем и переживаний, которые они, хотели того или нет, постоянно наблюдали.

До тех пор, пока не израсходовали практически все варианты. На деле Орочимару имел в уме пару подходящих, прежде ими обнаруженных: не идеальных, но пригодных. Однако же бордель, хоть и вызывал в нем брезгливое ощущение слишком_человеческого, казался вполне прагматичной и здравой мыслью.

Да и потом, когда еще доведется побывать с Саске в такой обстановке?

"Не знал, что ты можешь так тщательно подходить к выбору одежды, Саске-кун," — Орочимару довольно щурится, даже если сейчас Саске и не может видеть его, сосредоточенный исключительно на внешнем мире. Сам же Змей наслаждается промелькнувшей для него картинкой отражения юноши в зеркале (случайной или намеренной?) на фоне цветущих алых ликорисов (за которые Саннин уже очень обстоятельно и долго благодарил Саске, не забывая упомянуть и его внимательность, и его доброту к несчастным любимцам Орочимару).

Впрочем, все вполне уместно для намеченного заведения и явно притягательно для тех, кому не повезло быть в этом месте не клиентом.
Орочимару сухо и дробно смеется, прекрасно осознавая, сколь привлекателен для них Саске, сколькие нацелились заполучить его себе в клиенты и ждут от него лишь отмашки и приглашения. "Ты так популярен," — доверительно шипит Змей, пока зрачки стягиваются в узкие и острые, как иголка, щелки: все вокруг раздражает Орочимару и привлекает одновременно.

Обилие неона, запахов, гибких и не очень тел, полумрак и сладкие полуулыбки, что завлекали прямо и откровенно. Их много, разных, различных, необычных и с точки зрения изучения и с точки зрения использования. Здесь собраны тела на любой вкус и Орочимару даже может оценить душную эстетику этого места, эту пестроту, эту вседозволенность, завернутую в лощеную обертку. Людское.

"Нет, не эта", — отрицая тело, на которое Саске направил свой риннеган, Саннин брезгливо поморщился, — "Не хочу думать, что в ней побывало, только посмотри на ее"."Целлюлит", "прыщи", "сплошной силикон", "старше, чем хочет показаться", — резко и немного мстительно отвергает Орочимару, на мгновение дольше заинтересовавшись темноволосым юношей с то ли имплантированными, то ли просто надетыми на голову кошачьими ушками.

Очень похожим на Саске юношей.

"Посмотри, Саааске-кун. Почему ты не носишь такие же?" — Змей метафорически склоняется над чужим плечом, щекоча щеку и даже чужие ладони своими длинными волосами, — "Тебе бы так пошло и Ай был бы счастлив."

Тихий шипящий смешок срывается с его губ. Он на грани того, чтобы его вновь бросили в архив и вернули уже в собственноручно выбранное Саске тело. А с него, ах, станется выбрать что-то намеренно отторгающее.

"Жаль, что это тело так сильно истрепалось, оно бы могло мне понравится. А тебе, Саске-кун? Что нравится тебе?" — Ненавязчиво мурчит Орочимару над ухом тот вопрос, что уже сотню раз задавал Саске и на который ни разу не получил ответа. Но это не важно, ведь даже не отвечая Учиха думал, и эти мыслеобразы, эти строчки шрифта иногда попадали Орочимару в руки, и он скрупулезно собирал их воедино, рисуя картинку для самого себя. Это ведь будет так занятно, найти и создать что-то подобное, тем более что это вовсе не представляло сложности ведь... О, вкусы Саске были практически понятны, объяснимы и очень, очень занимательны.

И все же они здесь по делу, а Учиха — прекрасная приманка, на него слетаются лучшие и ему достаточно только показать свой интерес, чтобы нужное тело приблизилось к ним само. Не сговариваясь они выбирают одну, что моментально оказывается подле и садится на низкий диванчик, жеманно откидывая за спину высветленные до белизны волосы, изображая неуместную скромность, которую слишком уж искажает ее откровенный взгляд. Выбитая на коже змея нервно вьется по его лопаткам, выползает на шею и скалит пасть, отражая неосознанные эмоции то ли Орочимару, то ли Саске, то ли их обоих. Девица хороша, совсем юна и явно с примесью китайской крови, которой, должно быть, стесняется, широко распахивая глаза.

Орочимару бесстрастно оценивает, как внешние данные (только пара лишних имплантов, что абсолютно ни на что не влияют и удалятся безболезненно), так и внутреннее наполнение, информацию о котором предоставляет уже Саске. Прекрасно, неповторимо, совершенно! Кто бы мог подумать, что столь податливый к улучшению геном можно обнаружить в таком месте!

"Идеально," — щерится в хищной улыбке Орочимару, мимолетно замечая и мелькнувший в юноше интерес, — "Берем ее, Саске-кун. Лучше мы не отыщем." Саннина почти потряхивает в предвкушении, и он невольно тянется к девушке своими руками, желая поскорее залезть в самое ее нутро, разобрать ее на кусочки и сложить назад, получая шедевр по своему вкусу. И подобию.

Отредактировано Orochimaru (2020-03-25 09:55:20)

+1

14

При подобном освещении и обилии запахов всех мастей, от парфюма и табака до феромонов искусственного да не очень происхождения, голова шла кругом. Даже у Саске. Он такие места откровенно не любил, активно избегал, однако плюс их заключался в том, что в них просто потеряться; здесь не трудно подтирать память, здесь ценят клиентов, чтобы временами не сдавать их даже при предъявлении полицейского ордера, и много всяких "ещё". Никогда не недооцениваете плотскую ценность, что не являлась значимой валютой, но относилась к тем потребностям, что восхвалялись как никогда прежде [каждую новую эпоху говорят точно также, не правда ли преемственность уверенности в собственной испорченности?]. Как и простую - хах - человеческую красоту. Последнее иронично играло Саске ни то на руку, ни то злую гипертрофированную шутку.

"Изношена"
"На химии"
"Просто отвратительная"
"... well, да, целлюлит. Нет импланта."
"Слишком много модификаций"
"Кустарно переписали память, нелегальная оперативка"
"Подключена в чужой сети"
"Изношен"
"Возрастом не вынесет"
"Слишком много переломов"
"Слабая генетика. Нет импланта."
"Вирусное заражение"
"Невосприимчивость к химии Орочимару. Нет импланта." [...]

Отношение к людям как к товару  это не формат Саске, но приемлемая ситуативная необходимость; каждый человек - это набор данных, и нет ничего дурного в том, чтобы делать выводы и констатировать то, что скрывалось в этих данных. Змей и Учиха судили по разным критериям, но в общем и целом даже как-то закрутились в деле вместе, мало расходясь во мнениях буквально по всем, кого сканировали сквозь ядерно-желтые очки, что перекрывали даже блеск разноцветных глаз и терялись в неоновом освещении.

О, разумеется. Как не обратить Вениамин на то, что хотя бы отдалённое напоминаю змею Учиха. Постоянство предпочтений, хах? Словно бы Саске пожелал видеть раз в полгода-год кого-то, похожего на себя внешне, но исключительно иного содержимого и смысла. Словно бы после всех модификаций и извращений над телом в нём осталось бы хоть что-то от того, что сейчас носило эти сраные ушки; о нравы, которых нет. Удивительные люди со всеми их предпочтениями да готовностью платить за то, что вообще не имело смысла.

"Подумай, как убедить меня в этом", - меланхолично поддел чужой голос словно бы за шею, отодвигая от себя. Здесь и без того слишком много людей и жарко - Саске мужчина и всё прекрасно улавливал, какой бы выдержкой или пониженным интересом не обладал. И тем не менее, закидывать Орочимару куда хотелось не стал: оставаться здесь без приторных комментариев знакомого и заинтересованного вовсе не в плотских утехах голоса стало бы совсем невыносимо; всё бы кончилось убийством или тем, что тело Орочимару в самом деле досталось бы самое отталкивающее из возможных, найденное где-то по дороге, когда Учиха спешил бы смыть с себя ощущения этого места, как всегда мрачный и около-раздраженный. И нет, вот правда: скажем, если Саннин подгонит ему второй риннеган, то Саске, быть может, заместо спасибо и напялит такие ушки; прежде чем отправить очередное тело Орочимару в карантин или его самого в далёкую кому. Ну, не нежности, конечно. Всё очень вне слов, понимаете ли.

А потом взгляд Саске задел Её. Нет, никакая не молния страсти, не любовь с первой секунды, вообще ничего подобного. Это просто был код: имплант на месте, юность, отсутствие модификаций вне функций весьма определенного характера, на удивление - или нет? - крепкое здоровье с предрасположенностью к модификациям. А ещё... если совсем честно, здесь они с Орочимару сошлись: симпатичная. Правда, из-за неонового освещения выбеленные в ничто волосы отливали, буквально горели, то розовым, то красным, то синим, то фиолетовым, но... какое это имело значение?

"Нравится, хах?" - усмехнулся, ощутив шевеление между лопатками. Ишь как ожил, засуетился. Что же, Учиха понимал. Ему в целом показалось... приемлемым. Не отталкивавшим. Годным вариантом, если смотреть на внутреннюю начинку. Внешняя... пожалуй, понравилась тоже - Учиха не лишен вкуса, как и предпочтений в том числе, хоть и не обращал на них внимания, обычно фокусируя себя на иных вещах. Но раз такая ситуация, такое место, такое дело... В общем-то, никакого криминала. Не считая того, что они намеревались сделать с этим телом; по скольким статьям, на что им обоим, впрочем, будет плевать. Они дадут этому телу большее, чем постепенно стирающие внутренний мир и здоровье утехи. И тоже в них умели, только утехи совсем иного порядка; на более чем специфические предпочтения, хах. - "Верно. Лучше не найдём," - более искать откровенно не хотелось, от обилия людей с их кодами Саске устал. Его почти физически тошнило от переизбытка социальки. К тому же... хах.

"А теперь замолкни," - оттолкнул Орочимару от себя подальше, чтобы не мешал. Дело сделано, пускай теперь ждёт. Нет, вовсе не потому, что Учиха вредный, а Саннин навязчивый; и конечно же это не игра между ними. Не малой уже, а с играми с самого детства не сложилось.

Два коротких предложения и, небрежно, но крепко взяв девчонку за руку, удалился отсюда вместе с ней; буквально исчезнув с очередной сменой освещения. Тело передавать здесь не стоило, слишком очевидно. Им нужно логово. Цитадель, что не рухнет, там всё готово. Особенно когда на месте Учиха и питомцы, способные на куда большее, чем кажется.

Впустив девицу вперёд, мир за ним захлопнулся. Саске прошёл на низкий диванчик и, рассевшись там, подпёр лицо рукой, рассматривая новое тело. По нему всё понятно: пускай развлекает, показывает, на что способна, и поднимает интерес. Орочимару неизменно отодвинут и едва ли не заархивирован; на деле ему просто не нужно было находиться слишком далеко, потому что скоро "переезд" в новое тело, тратиться на де-архивизацию... но... как бы. О, просто смотрите. Особенно за змеей.

Или, к примеру, на девицу: обстановка в логове не страшная, пускай своеобразная до бесконечности, очень даже интимная, к тому же, некоторыми элемента весьма понятна этой выжженной блондинке с китайскими корнями. Саске холоден, но почти расположен, как и привлекателен для неё более чем [гипертрофированность красоты в том, кто не ценил и не нуждался в таковой]. Кругом ничего навязчивого, никаких ограничений по времени, отсутствие давящего света и обилия людей. Пускай она двигается медленно, пластично - ты видишь, Орочимару? Это подойдёт для твоих целей, значит может подстроиться под твои провода и системы - и постепенно избавляется от одежды, пока не приблизится к Учиха и не устроит одну ногу коленом рядом с ним, дабы нависнуть и устроиться на нём после - когда получила немое дозволение сделать так.
[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

+2

15

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/t56415.jpg[/icon][sign]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/49582.gif   http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/92575.gif
[/sign]

Это было прагматично, это было бесцеремонно, это было не о людях, не о личностях, но только об их телах, но кого это волнует? Весь этот мир сухая прагматика и плоть, весь этот мир — упаднический гедонизм, торжество технологий и декаданса, технический прогресс и полное отсутствие души, поле для самообмана и мнимого счастья, подаренного химикатами, виртуальной реальностью или нашептанного с ярких неоновых вывесок. Разложение, гниение, распад законсервированные в вечности, то, что Орочимару любил впитывать и вдыхать в легкие так глубоко, как только мог, то, что, должно быть, совсем не трогало Саске, воспринимающего все лишь как поле для деятельности. Но кто будет их судить? Кто может судить тех, кого взрастил Корень - самый гнилостный и самый безразличный паразит на теле этого подыхающего мира. Тот, что убивает и не дает умереть, ибо цель его вовсе не в этом.

Так кто бы осудил их, если бы знал то, что знают они? Ценность человеческой жизни в этом мире и вовсе не имела никакого значения, никто не обратил внимание на то, что девушку увели куда-то, как и она сама охотно пошла за кошельком и симпатичным личиком, то ли настолько безразличная к себе, то ли попросту слишком глупая. Плевать, главное, что послушная и молчаливая, главное, что не раздражала восторженно-настороженного Орочимару, что искрил как разорванная проводка. Нет, он ничего не забывал и ничего из диалогов с Саске не терял, лишь иногда откладывая их на будущее, чтобы поднять из глубин памяти в нужный момент и скрупулезно разобрать на части. Например, когда останется один среди опиумных паров, когда даже соскучившийся кот обреченно толкнется мордой в холодную ладонь и мир вокруг на минуту потеряет свое значение.

"Поторопись," — еще жадно облизывается Саннин, еще не слишком цепляя вниманием собственную отодвинутость на второй план и еще предвкушая скорую материализацию. Он устал от подвешенного бытия (оказывается даже он мог от чего-то устать), пусть и не устал от Саске. Ему чужда сковавшая его ограниченность и ему хочется нового. А еще третья личность между ними цепляет его как досадная царапина от бумаги, и он рад, что Саске неизменно мрачен и молчалив, в ответ на ее попытки прижаться ближе даже на этом коротком пути.

Да, его будущее тело нравится им обоим и это приятно уже самому Орочимару. Забавно, что даже "нравится" у них было совершенно ненормальное. Не то, что оценил бы среднестатистический человек. Вовсе не приятное скуластое лицо, ни небольшая грудь или ладные бедра, ни покорность и податливость, ни гибкость — ничто из этого не попадало в категорию их "нравится". Орочимару нравился материал, нравилось то, что он может с ней сделать, он предвкушал вовсе не ее саму, но конечный результат, его творение, и желал обладать не ею, но тем, что получится в итоге и что станет пристанищем для его ядовитой паразитической сущности. Что до Саске… Орочимару мог гадать, но не брался судить, знал лишь, что Учиха смотрит сквозь нее, что ему безразлично людское, и в то же самое время...

Зачем? Что он делает? Почему не ведет ее в лабораторию сразу? Ей уже не сбежать, она уже в ловушке с того момента, как за ней захлопнулась тяжелая дверь их убежища. Тогда почему? По строчкам кода проходит рябь, еще одна и следом снова. Соседние с ним программы и цепочки папок (ненужные и не слишком важные, иначе бы Саске не оттолкнул его сюда), фрагментируются и выдают ошибку, теряя свое содержимое.

"Это лишнее, Саске-кун," — заискивающе произносит Змей, щуря свои золотые глаза в пустоту перед собой. Оттуда, куда Саске отодвинул его, ему прекрасно видно и слышно все, что видит и слышит Учиха, но сам он слишком далеко, чтобы хоть на что-то повлиять. - "Я уже оценил, она нам подходит."

Но его не слышат или намеренно игнорируют. Орочимару будто бы сам ощущает тяжесть гибкого тела на своих коленях. Какого черта.... Саннину отвратительна знакомая похоть в ее взгляде, ее мнимое торжество от того, что Саске предпочел ее всем прочим в том заведении. Должно быть она уже мнила себя особенной, должно быть желала и надеялась вернуться сюда еще не раз, жаждала произвести впечатление и потому продавала себя каждым движением, каждым действием и взглядом. И ей это нравилось, Орочимару знал, в ее действиях не было механики или профессиональной выверенности, что вполне сопутствовала людям ее профессии.

Ах вот как. Тонкие пальцы сжимаются в кулаки, вжимают алые ногти в бледную плоть и Орочимару кривит губы в едкой улыбке, не имея возможности помешать, даже дотянуться до Саске напрямую, только рвать и дергать строки кодов, посылая по ним все свое неудовольствие от происходящего.

Они продолжали начатую игру, в которой этой девчонке и не было места, но она была, как камень преткновения между ними, как дополнительный раздражитель, как основной элемент этой постановки. Не злится, хах, в иной ситуации Орочимару бы упивался этой нарочитой эмоциональностью, этими знаками внимания, знаками так упорно отрицаемой обиды, но не сейчас. Не тогда, когда Саске тянется коснуться ее в ответ, а она льнет к нему ближе, получив на это разрешение.

"Не смей!" — Злой и отчаянный вопль, черная чернильная змея расползается вокруг шеи Саске вцепляется в собственный хвост, с жадностью пожирает себя и давится своей злобой, рассыпаясь на кусочки. О, изощренная месть. О, сущее наказание. Орочимару хохочет, но так, что смех его больше похож на скрежет когтей по железу.

"Сасске, ты перегибаешь", — опасно шипит Саннин и белые змеи над спинкой дивана поднимают головы и распахивают свои пасти, полные острых клыков. Это ни к чему, это уже не ради дела и Саннин отказывается видеть в происходящем эстетику, не желает любоваться на красоту гибкого тела, на этот тандем, в котором одна оттеняет другого, добавляет ему яркости, вызывает в нем реакцию и владеет его вниманием. Он не хочет смотреть на чужие руки, что фривольно обвивают Саске за шею и не желает думать, что за всем этим может стоять что-то большее. Еще секунда и змеи бросятся на нее, вопьются ей в горло, разорвут желанный сосуд просто за то, что ему позволено лишнее. За то, что она коснулась Учиха и ей это разрешили. Прежде позволяли только Орочимару, иные же не имели на это право, иные не заслужили. Так что же, его низвели так низко или же возвысили иных?

Ему позволили смотреть или вынудили это делать?

Что, Саске, чего же ты хочешь еще?

Отредактировано Orochimaru (2020-03-25 20:36:26)

+1

16

Они все - мусор. Разной категории, разного разлива, но, по сути своей, всё равно мусор. По рождению или содержимому. Что достаточно странно слышать от кого-то вроде Учиха, не так ли? Что же, исключительная генетика, служба "родине", завидное положение [ныне уничтоженной] семьи в плане доступа к привилегиям и так далее - этого должно быть достаточно, чтобы не считать себя мусором; вот только руки каждого из члена клана в крови не по локоть, но по самое плечо. Они жили кровью и заданиями, что даже мусор с социального дна мог бы посчитать аморальным, "слишком слишком". Навыки и генетика - это ценность, но не могло ли содержимое быть мусором? Саске себя не возносил; вне навыков. В нём нет ничего особенного, в нём нет ничего святого, в нём вообще ничего нет, чем он непременно проигрывал многим среди тех, кто стоял ещё ниже. И это вовсе не самобичевание, но простая правда, самая реальная из реальностей, что не задевала нисколько. Саске неизменно плевать, пускай называют как угодно. Его не трогало. Он не ограничен ничем, кроме здравого смысла, когда таковой имел место быть, и собственных целей - прочее гибко либо отсутствовало.

Потому, если честно, ему плевать и на то, кто эта девица. Её прошлое считано - для галочки, чтобы без сюрпризов в будущем, однако за отсутствием чего бы то ни было интересного сразу же стёрто-забыто. Она - элита среди того, что не являлось элитарным или чистым с самого начала, как и сам Учиха. Она - это простая функция, никаких обязательств, привязок, насилия и бремени. Удачное стечение обстоятельств, напомнившее Саске о том, что забывалось, но, так или иначе, имело место в его жизни; вне кодов, поисков и вытягивания себя из проблем той глубины, что другим людям даже в современном мире подумать страшно. Разве не идеальное соответствие Учиха? Не планировавшего задерживаться, не берущего то, что валялось долго или уже начинало гнить; не пересекавшегося с теми, кто искал и заслуживал большего. Хах.

Согласился бы Орочимару на иное тело, лишь бы не идти в то злосчастное место? А Учиха?
Непременно.
Да. Нет. Нет. Да.
Естественно.
Не имело значения.
Они всё равно уже в логове, в то время как горячие и мягкие женские руки легли на его плечи, ни то прощупывая мышцы, ни то массируя их, попутно с тем запуская пальцы под достаточно плотную ткань пиджака. О, а какой контраст: на ней из одежды ничего лишнего, почти ничего вовсе, не оголенная изначально, но лишь с имитацией на недоступность, в то время как Саске... хах.

Знал, насколько ей хотелось снять это всё или, напротив, лишь расстегнуть лишь ширинку, чтобы возбуждающим контрастом. Не сказать, что Учиха сильно против, это в самом деле могло быть... да оно самое. Как и знал, видел, ощущал, насколько её тянуло его поцеловать, хотя так с клиентами не то чтобы принято; Саске с некоторым ироничным холодом отмечал, что его лицо вовсе не соответствовало его содержанию, вызывая у людей совершенно не те желания, что следовало. Обман ли, шутка ли, природа ли - факт, на который не обращал внимания. Тем не менее, целовать её желания не было, вот уж точно мусор не одной породы, не одной эмоции и вообще. Потому, подтянув её за выбеленные волосы на затылке, лишь констатировал: "Никаких поцелуев". Она не вхожа в его личное пространство, даже если буквально сейчас сидела на нём, явно собираясь не беседы о продвинутом программировании вести. 

"Почему тебе не плевать?" - меланхолично спрашивает фигура где-то позади беснующейся змеи. С одной стороны, Саске правда непонятно. Он человек, мужчина, молодой и активный более чем; ему не так часто нравились люди хотя бы внешне, и коли уж ситуация сложилась так, то пускай [словно бы вообще часто обращал внимание на]. Он не вирус, не машина, а полноценная система, что не искала отхождения от единственно важной цели - брата - намеренно, но не отбрасывала возможности, когда... они подсознательно напоминали о тех, кому и полагалась служить женскими образцами. Паттерны всё же, хах, сколько не стирай и не глуши. - "У тебя какие-то проблемы?" - не без яда, впрочем, и, если честно, по движениям змей, по беснованию, по постукиванию в висках Учиха [коды хрустели] понимал многое; и не сказать, что оно ему совсем не нравилось [в каком-то своеобразном понимании]. Бессмысленно, не деловито - да, зато ярко и необычно. Особенно на контрасте того, как он сам стягивал с девицы - ирончино, даже на имя будущего тела плевать - остатки её одежды, изучая очертания её фигуры и позволяя опустить ей свои руки - направленные им - ниже.
[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]т

+1

17

[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1184/83281.gif[/icon]
Привязанности, зависимости, взаимосвязи — все эти понятия давно стерлись и потеряли свое изначальное значение для Орочимару. Перекроенная и гибкая его натура, что подкреплялась и на физическом и на сетевом уровнях, рано или поздно должна выработать для себя альтернативное представление о мире. Привязанностей Саннин был лишен с детства, намеренно или случайно — это давно его не волновало; зависимости находил приятными исключительно для себя и в тех моментах, когда они были полезны для того, чтобы собрать и свести воедино тело и коды, играя роль заместителя в операционной системе. А взаимосвязи… Что ж, пожалуй, здесь и был сосредоточен основной прагматизм.

На деле же бытие Орочимару во многом было не менее сложным, не менее рваным и болезненным, чем и бытие Учиха, с той только разницей, что Саске мог быть автономным и самодостаточным в полном смысле, а Орочимару не мог. Даже если и казалось обратное. Ведь когда Саске появился, разве не увидел он замкнутую в самой себе систему, разве не обнаружил он существо, что ограждает и ограничивает себя ото всего, при этом вливаясь во все и до всего дотягиваясь, чтобы ухватить хоть крупицу чего-то, что могло быть ассимилировано и использовано для своих целей?

На деле все это порождало нечто специфическое, отталкивающее, скользкое, со своим уникальным видением мира, что и не надеялось найти в этом мире отклик. И в том не нуждалось, а потому начало терять себя в погоне за многочисленным, за изменениями, за бесконечным разнообразием и вне отсутствия устойчивых связей.

До Саске. До монолитной единицы, что стала отправной точкой в выстраивании его разрозненного кода, точкой, за которой и потянулась бесконечная череда нолей и единиц, вновь заставившая Орочимару собрать себя воедино.

Занятно. Странно. Теперь являлось фактом, что был не доступен ни понимаю Орочимару (поскольку игнорировался), ни Саске (коему не была доступна вся эта картинка до конца).

Так почему же так сильно волновало?

Вопрос, заданный Саске как и его бесшумное появление, если не застигает врасплох, то приостанавливает заражение системы. Орочимару знает, что это просто физиология. Не то чтобы это вообще что-то значило для Саске, не то чтобы Орочимару не было наплевать, и он не выпадал в сеть и не растворялся в ней, изнашивая свои тела минимально, вне присутствия Учиха в их уже общем убежище.

Но это неправильно. Неприемлемо присутствие третьего, даже если картонного, пустого и случайного. Орочимару обижен? Задет? Взбешен тем, что Саске вовлек кого-то еще туда, где не должно было быть никого кроме них двоих, расширяя их интросеть практически до недопустимых широт.

Саннин не спешит оборачиваться, не спешит откликаться, и вовсе будто бы игнорирует стоящего (условно) за спиной Саске.  Мимолетно отмечает, что Учиха появился здесь, не менее мимолетно осознавая и то, что это только часть функций, тогда как и руки юноши не перестают изучать и исследовать податливое тело будущего сосуда.

Здесь нет ветра, да и быть его не может в этом сконструированном вакууме, где даже их облик —только условность. Но и в этом месте Орочимару не статичен — он рябит помехами и крошится дефектами, словно бы стремится забить альфа-канал только своим изображением. И волосы расползаются вокруг чернотой, как живые и гибкие змеи, шевелятся и колышутся, разливаются густой нефтью под их ногами. Эти змеи пожирают все, до чего могут дотянуться, они дробят все, что могут достать и Орочимару щерится совсем по животному, глядя перед собой на то, что доступно его взору.

Разве не прекрасна и не контрастна эта картина: цепкие пальцы в высветленных волосах, закушенная алая губа и вскинутый в разочаровании, но и покорной же радости взгляд раскосых темных глаз? Она ведь даже не смеет стянуть с него пиджак, даже не касается лица и не убирает очков, что окрашивают взгляд в болезненные оттенки желтого. Благоговеет, старается, льнет к нему как лоза. Она хороша, она знает свое дело, легко расправляясь и с ремнем, и с замком, что стягивает брюки: Саске повезло, ведь она и впрямь желает доставить ему удовольствие и даже не спрашивает о цене.

А цена будет непомерной.

Саске силен, Саске держит его под полным контролем и как бы Орочимару не желал сейчас перехватить даже секундную власть чтобы оттолкнуть прочь свое будущее вместилище, это бессмысленно. По чужим нейронам вспышкой проходится физическое удовольствие, и девчонка улыбается, довольная то ли реакцией на свои действия, то ли собой, то ли просто так.

Орочимару уже знает, что изничтожит в ней все черты, что будут даже отдаленно напоминать увиденную им картину, что переломает и перекроит ее полностью, мстительно наслаждаясь этим процессом. И все же… он не может не любоваться, не может не поглощать жадно каждую реакцию, что на этом пласте сети проявляется неоновыми вспышками синего и голубого, прошивающих все подобно разрядам молний.

— Почему? — Он лишь чуть оборачивается и за чернотой челки видны только золотые глаза на бледном лице. Радужка светится, поглощая и анализируя информацию, и тускнеет, чтобы лишь слегка изменить тональность при следующей вспышке. — Это ведь мое, Саске-кун, а я не люблю делиться.

На деле это правда, на деле он и сам думает именно так. Но ведь не уточняет, что именно имел в виду. Змей холоден и резок, словно бы вновь в своем старом теле. В своем собственном теле, том, что было изначально, том, что было слабо и истрепано Корнем до его вмешательства. Словно бы он в стерильной лаборатории, наблюдает за прохождением очередного эксперимента, готовый безразлично отдать приказ на утилизацию неудачливого образца.

Медленно, неохотно, неестественно, словно бы шарнирная кукла, он откидывает голову назад и смеется хрипло, выдавливает из себя смешки, что всегда легко и щедро сыпались сами. После раскидывая руки в стороны, вцепляясь острыми ногтями в пространство, резко дёргает его на себя, сминая эту визуализацию, скатывая ее в комок и разрывая на части, оставляя сплошную черноту и вокруг себя. Вокруг них обоих. Живую черноту, полную шипения и жизни. Черноту, что так похожа на прежнюю, едва не поглотившую Саске полугодом ранее.

Обнаженная сущность Змея, визуализация этого разрозненного и хаотичного, нецелостного существа, что обволакивает Учиха, оплетает и его, давит и нагнетает, пусть теперь и без прежнего желания поглотить и ассимилировать. Теперь… Теперь лишь желая затмить все и вся, лишить доступа к физическому, что бы там не делали податливые инстинктам тела.

Не. Ощущать.

— Возможно ты и есть моя проблема, Саске, — Голос Орочимару раздается прямо над ухом и длинные руки выныривают из темноты, сжимают шею и сдавливают пальцами почти так, как в реальности делает выбитая на коже татуировка. Орочимару проявляется медленно и не весь, собираясь от локтей к плечам, по груди и вдоль шеи, проступает очень близко, почти нос к носу с Саске и прошивает его насквозь душным и тяжелым взглядом. Без привычного тумана, без привычной же поволоки или снисходительности. Остро, колко и едко, признавая за Учиха право цеплять самое свое нутро. — Мне нужно мое тело, —цедит сквозь зубы почти у чужих губ, — Я хочу убраться отсюда.

Отредактировано Orochimaru (2020-03-26 21:21:58)

+1

18

Две плоскости, две формы реальности, что существовали одновременно и включали в себя одних и тех же участников - в той или иной степени, однако ощущались при этом совершенно по-разному. Здесь неон, ненавязчивость, похоть и то, что надломлено, но не изношено, имевшее пока свою форму; внутри - мрак, злость, обида, ограниченность и отсутствие изобилия цветов. Они на глазах гасли, вместе с зараженными частями кода, да гасли. Прекрасно и ужасно, типично и показательно, современность в одной картине, для познания которой по сути даже не нужно было покидать логова, что застряло во времени, словно бы сохраняя крупицы от того, что проводами и светящимися в темноте глазами проникало сюда само, называемое прогрессом. Необратимо. Необратимость - это вообще такое повсеместное понятие.

Телу приятно, оно становится горячее, проваливаясь в предвкушения, прикосновения и пульсацию, что, руководствуясь волей одного-единственного органа, разливались по всей коже, делая все рецепторы максимально чувствительными и отзывчивыми. И чем меньше доступа к нему, чем меньше этих самых открытых мест, тем больше приходится на себя взять тем частям, где всё-таки открыты, не так ли? Девица же доступна вся, максимально податлива, исключительно на своём месте, там, где сама волей собственного выбора решила оказаться. Разогреть её, а затем склонить поработать ртом, чтобы приятная пульсация со всей гаммой простых, однообразных, но приятных ощущений расходились по телу, занимая его всё и доносясь нехитрыми комбинациями в иную плоскость. Где является единственным источником хоть чего-то, кроме тьмы, не поглощаемое и не заглушаемое буйством вируса.

"Как примитивно", - думал Саске, наблюдая за Орочимару. Как примитивно, как неотличимо от того процесса, которым занимало себя тело Учиха. Как одинаково, просто и, в конечном счёте, по-человеческому. Хуже того: подобно слабости.

В памяти всплыл Корень. То, что из него выбили. То, что вбили. То, что осталось и работало по сей день, являя основу того, что опустело. Что никогда, что никак, что есть ни о чём. Старые программы внутри той части, что недоступны Саннину, но что параллельным потоком закружились в сознании Саске, не вызывая ничего, кроме... знакомой ряби, констатацией заскрипевшей на зубах.

По мере того, однако, как шевелился Орочимару, вернее, по мере развития его действий и распада, взгляд Саске становился  всё более тяжелым, стеклянным и мрачным. Нет, если сначала имелось некое любопытство и даже подобие удовольствия - удовлетворения, быть может - то это быстро улетучилось.

Он попытался захватить тело Саске, несмотря на всю их историю и знания; предсказуемо, но факт. Милостиво оказался не убит, не заперт в самых ужасных из условий, получив ряд преференций и возможностей, коих не имел и не будет иметь никто прежде; Саске решил восстановить ему тело, дав возможность более чем просто выбирать. Дал много чего ещё, что не стоило упоминания сейчас за наличием "и без того достаточно". Воспитательная мера за опрометчивый поступок, за... то ли излишние амбиции, то ли что-то личное - и вот Оно. Посмотрите на Орочимару.

"Не слишком многого ли хочет?"
Сложные, непонятные комбинации, цепочки и реакции, бессмысленные; Саске знал, что частично понимал, но ещё больше - нет. Что, снова что-то сделал не так? Бросьте, нет. Дело вовсе не в Саске. Не в том смысле, не...

- Прекрати, - после привычного спокойного молчания, когда Саске не делал ничего, лишь считывая и наблюдая, он морозным холодом, строгостью, резкостью и едва ли не физически ощущаемым давлением выдал, пресекая все попытки змея, все его действия. Зрачки и радужки пропали, в них забегали коды на несколько мгновений, после чего потянул свою затянувшуюся чужой тьмой руку к той, что сжимала шею, и в ответ сжал запястье. Саннин-субстанция со своего бесформенного низу начал деформироваться, втягиваться, словно бы всасываться, что отражалось на глазах Учиха: они стали заплывать тьмой, вся радужка, преобразовываясь непроницаемым мраком за стеклом.

- Ты забылся, Орочимару, - давление на руку ощутимо, хотя, казалось бы, мир виртуален. Для Орочимару в его нынешнем состоянии существовало лишь это пространство, физически его не было вовсе, потому для него все настоящее здесь; и только здесь.

- Я не твой щенок. Не твоя вещь. Не твой, - процедил аналогично губы в губы, прищурив исключительно темные - оба - глаза, пока Саннин разложился-разлетелся до пояса. Отодвинул Орочимару от себя второй рукой.

- Я не расщепил тебя. Я поделился с тобой собой. Я не являюсь тобой. Я могу не давать тело, но вот оно. И, раз в этот раз много "я", то как его дать тоже решаю я, - обычно Саске не приберегал - с ним - к подобному, редко обращая внимание на свое "я", "могу" и прочее. Однако... В самом деле, "я" у Саске имелось. Он мог себе позволить. Он имел. Он мог. Он. Орочимару забылся. Тот не дома, его сюда, вообще-то, не звали. А ещё он имел дело с Учиха Саске. Кажется, забыл, кто это такой; из чего состоял и как поступал со всеми другими, за чем стремился и чем являлся. Как назойливо. Как требовательно. Как эгоистично. Как истерично, сколь тихо бы не шипел. Капризно.

Перехватив Змея за волосы [Саске тоже модно вывести себя, а ещё проще - заставить охладеть, став таким же, как и ля всего внешнего мира], он не дал распасться с концами, контролируя здесь коды все и уже имея этот вирус в себе - это его реальность, Он здесь царь и бог, это его вселенная, его голова, и даже созданная клетка - им, его. Здесь всё в момент обратилось в давление для Орочимару. В настоянную клетку. Намотав темную сухую - сейчас - россыпь на кулак, оттянул голову назад, глядя прямиком в глаза. Неизменно от себя. Едва склонив голову, свысока, надменно и безличностно по отношению к Орочимару; к тому, кто всеми своими действиями пытался быть кем-то, личностью, не пустым местом. Кажется, был. Даже значимым, признаваемым.

А здесь?
А сейчас?
Что за деталь вывела Орочимару из себя, сделав его как все? Переставшим быть способным ценить момент, со всех сторон и со всеми деталями? Речь неизменно не шла о прагматике, вы ведь понимаете. 

- Наконец-то наши желания совпали, - ни то ядовито, ни то с неким сарказмом, ни то констатируя, ни то никак, что хуже всего вышеперечисленного.

Сама фигура Орочимару начала меняться - по воле Саске - в змею. Сейчас он давил по-настоящему. Вы помните: теперь он показывал себя таким же настоящим, как момент назад это делал Орочимару. У обоих имелось это право, не так ли? Ничто не работало одностороннее. Оттого и черная змея, в то время как из руки Учиха принялась выпускаться вязкая жидкость, прежде поглощенная, составляя и дополняя собой змею. Глаза потеряли свою залитость этой тёмной консистенцией; остался лишь привычный бесстрастный, бесцеремонный, взращенный ни на чем хорошем шаринган и - какая ирония - риннеган.

- Жди.

Если в самом деле желал покинуть это место как можно скорее, в его же интересах не пытаться сменить форму: затратит на это остатки своих сил, весь процесс накроется, придётся разве что поглотить; благоразумие и прагматизм, не так ли? То, с чего они и начинали. С чего начинал и чем всегда - кроме брата, кроме мести - заканчивал Учиха Саске. Который сейчас покинул эту клетку, изолировавшись в необходимой ему мере. Оставался мир физический, и в том, физическом мире, ему хорошо. И девице, к слову, тоже, потому с работы ртом она перешла на более привычную часть тела.

В какой момент тела переместились на пол [очков, впрочем, давно не было, как и части иных вещей] - так и осталось вопросом, юноше совершенно плевать на это, коли уж отдаваться процессу простому, нечастому, но столь... как, издевательски символическому? Прямо тогда же, в процессе, прекрасно считывая - и ощущая - стояние да реакции девицы, подключился к её чипу. Подтер там часть кодов, отключив маяк и навигацию, ещё несколько отсеков заблокировал: насаживать вирус требовалось на каркас, а не пустоту, потому полностью её личность не стирал, сие станет заботой Орочимару. Дело Саске - синтегрировать, а также перенести данные из себя в нового носителя. Что, опять же, происходило парадоксальностью, гротескно, но и очень показательно: прямо среди двух разгоряченных тел, стонов, касаний и под контролем Саске. О, нет, оно никак не отвлекало Учиха, ведь, в самом деле, его работа - наименьшая из. А вот Орочимару интегрироваться и правиться, когда в теле столько ощущений, настолько ярких, настоящих, созвучных... Пускай не благодарит не-своего не-щенка за уникальный опыт, возможность и, хах, всё прочее. Саске ещё не закончил. Он разбирался в мести, а ещё - снова - частично оставался человеком, потому не лишен жалких крупиц собственного видения эстетики и красоты. Саннин забыл, что был не единственным, кто способен ощущать, наслаждаться и нуждался в этом, хах? Пускай вспомнит, а заодно разделит; его желание значения не имело - сейчас, будучи в изоляции без ничего осязаемого, он сразу же оказался в изобилии ощущений и эмоций, словно бы компенсация [издевательство] за все эти полгода. Поймёт это после, если захочет. Или нет. Саске плевать. 

До полной интеграции оставалось немного, а ещё тело девицы молодо и отзывчиво, потому обещало скоро испытать оргазм. Что же, пускай потерпит немного, и, вот... Вот теперь можно. Праздник во имя полного переноса, процесс завершен. И для тела, и для разума. Хах? Что же, ещё несколько толчков после, несколько моментов - пускай все придут в себя, не поехав крышей. Выравняв собственное дыхание и не дожидаясь, пока это же сделает и она-оно-тело-не-с-концами, Учиха, заглянув мимолетно заглянул в не вставшие на место глаза, склонился к уху выбеленной блондинки, упираясь локтями о пол:

- Кто я тебе, Орочимару? - поведение Саннина говорило о том, что "кто-то" - больше чем никто. И это неудивительно, но, право слово, Учиха всегда казалось, что в ином смысле. "Возможно, проблема" - не так ли?

Простым движением оттолкнувшись от пола, он поднялся на ноги, поправил себя, скрылся в одной и комнатушек логова, дабы собрать некоторые вещи, по-быстрому остудиться, а после, устроив кота на шее (тот ластился, но не слишком понимал, что происходило), двинулся к выходу. Впрочем, отчего-то уделил внимание и змеям, коснувшись их тоже; привык, да и к животным относился куда лучше людей. После неизменно молча вышел, полностью игнорируя Орочимару. Хотел тело - пускай наслаждается, квиты. Оно его и только его.  В ближайшие полгода - больше? - Учиха Саске в любом случае не будет ему досаждать. Разве что своим существованием в принципе или в мыслях Змея; остаточные же коды Саннина, прижившиеся более чем... что же, их - должные - Саске закинет глубоко и надежно. Но не сотрёт. В нём оставалась прагматика и, если не показалось, то... пригодится. [icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-03-27 03:31:22)

+2

19

[icon]https://a.radikal.ru/a12/2003/76/887127e9155c.jpg[/icon][sign]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/49582.gif   http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/92575.gif[/sign]
Мир проклятый, мир поломанный, в котором чувства превращаются в слабость и стираются не из памяти, но из самой сути, искажаются в больное, чуждое и чужое. Змей взбешен, подавлен, посажен в клетку, распят и разобран, собран в новое по чужой воле, вынужденный подчиняться и проглатывать совершенное, царапая горло до крови. Ведь сопротивление - показано наглядно - бесполезно.

Надменность, сдавленность и перехваченный контроль - вот что выводило Орочимару из себя, вот что бросало его в ядовитую и кипучую злобу в любой своей форме. Ибо ненавидел, ибо слишком хорошо помнил все это со времен Корня и предпочитал контролировать сам, нежели попадаться в ловушки. Прежде они с Саске представляли из себя симбиоз почти идеальный, где один давал другому недостающее. Стабильность и хаотичность, пустота и краски, устойчивость и зыбкость, что - осознаваемо это было ими или нет, но давало им то преломление, то видение картины мира, что не ломало их и не делало иными, но позволяло ее расширить за счет другого, не будучи им не поглощенным ни искаженным. И что-то пошло не так, что-то сломалось, превратив эту идеальную, зиждущуюся на прагматизме, удобстве и эстетической привлекательности картинку, из симбиоза в паразитизм, в обыденность предательства для одного и в навязчивую зависимость для другого, что обоих не устраивало, ибо сводило все к тому, откуда их путь и начинался.

Одного неизменно и постоянно хотели заполучить, захватить, переписать и использовать, другой слишком долго был подавляем, слаб и несвободен, прежде чем воссоздал себя сам, став пауком, хищником и тем, кто забирал, но не отдавал. Был ли после этого возврат к прежнему, когда один уходит, а второй остается, когда один возвращается всегда и в любом виде, зная, что дверь открыта, что его примут и не спросят ни о чем, чего он не хотел бы рассказать?

Орочимару мог простить Саске многое. Он мог наслаждаться над своим заточением в нем, ценить его прелесть и красоту, принимать Саске целиком и полностью, будучи восхищенным одним его существованием. Он признавал за Учиха право на свое заточение, что вписывалось в рамки рыночной системы взаимоотношений их реальности, он понимал и ценил то, почему Учиха оставил его в живых, несмотря на содеянное и даже почему искал тело - польза. Орочимару был полезен, Орочимару латал тело, ставил модификации, уничтожал следы и вирусы, и всегда, всегда был на месте. Получал с этого не меньше и в плане познания, и в плане пользы. Понятно, просто, вписывалось в рамки двоичного кода и переваривалось любой операционной системой в их больном естестве.

Но не теперь.

Саннин не церемонится, врываясь в разум девчонки грубо и быстро, проглатывает ее стоны и крики, разрывая все связи в ее душе и теле без изящества и аккуратности, за что получает отдачу, за что ловит полный сонм физических ощущений по нейронам, по нейроволокнам, по тактильным иплантатам, что усиливают для нее всякое ощущение в разы. Тоже прагматично, тоже понятно, но невыносимо для того, кто был лишен всякого контакта с физическим чересчур_долго.

Это было слишком.

Слишком много, слишком полно, слишком чрезмерно и словно бы влекло Орочимару в пучину жаркую, душную, сладкую и невыносимую, не будучи подконтрольным ему. Ощущения были столь сильны, что рецепторы этого сосуда выгорели их закоротило и свело судорогой и Змей, благодаря телу, что еще не осознало произошедшего, получил почти невыносимую для разума дозу удовольствия, что вместе с агонией распадающейся личности слилось в один сплошной поток, столкнувшись с непреодолимой силой ровно посередине.

Это тело еще не знало подобной реакции и никогда не узнает, никогда не будет сгибаться, сжиматься и цепляться так, как в эти мгновения, никогда не выдаст такой ответной реакции на то, что с ним делают снаружи и изнутри. Этот момент единения на ином плане, не изведанный Орочимару что, между прочим, был допущен, был Саске какое-то время, пристрастился, подсел, разделил с ним бытие - что не проходит бесследно ни для кого. Это были эмоции, это были впечатления, это было то неповторимое, уникальное и неизведанное, на что Орочимару всегда был падок, чего хотел больше и безгранично, с жадностью хватаясь за все, чего еще не пробовал. И даже сейчас это был полноценный восторг, сравнимый с заполнившим легкие опиумом, но восторг на той тонкой грани, которая может сломать и стереть и без того сломанное и стертое, превращая его в осколки, из которых не собрать целостной системы.

Орочимару ощущает все и одновременно, едва удерживая свое сознание под контролем и держа под контролем же чужое тело, что переживает две смерти разом и от того не может разобраться, извиваться ли ему в судорогах удовольствия или же агонии. Саннин не будет разбирать этих ощущений, сколь бы привлекательны они ни были, сколь бы неповторимо ни ощущалось вливание себя в тело, что находится на пике эндорфинового и адреналинового всплеска, что вцепилось пальцами - ногтями - в чужие плечи, и пальцы эти Змей вдавливает глубже, сильнее, еще не имея полного контроля над телом, но в силах усилить и продолжить движения, которые начала еще она.

Свистящее и натужное дыхание вырывается сквозь плотно сжатые губы, пока тело еще приходит в себя, захваченное так резко и так грубо, без привычных вкрадчивых и змеиных алгоритмов. Агония его похожа на томное послевкусие и сложно сказать, тело выгнуто дугой потому, что суть его болезненно стерта и уничтожена мстительной вирусной сущностью, или же это остатки оргазма оседают на пол, не в силах собрать и свести бедра, приподнять руки или повернуть голову на безразличный звук чужих шагов. Только глаза - колючие знакомо, пусть пока и чужие, следят за каждым шагом Саске, выслеживают, как змея из листвы.

Кто я тебе? Кто я тебе, ктоятебе, кто я...
Хочется расхохотаться над мальчишкой, возомнившим о себе, решившим, что значит для Саннина что-то большее чем дополнение, чем удобство, чем.... все. Значит.

Что сомалось, что пошло не так? Саннин лихорадочно свивает в кольца коды своих мыслей, остаточные ресурсы которых подстраивают и перестраивают тело, чтобы взять его под контроль окончательно, обмануть, заставить верить в то, что все хорошо и в нем не сидит система, что уже начала его медленное уничтожение. Доза дофамина и окситоцина, капля электрических импульсов, поправленные и собранные воедино ощущения, переведенные в плоскость удовольствия, что вновь посылают по телу приятную дрожь. Все для того, чтобы сосуд ощущал себя комфортно и не пытался отторгать, чтобы чужая оболочка подчинилась системе, перестав воспринимать ее как угрозу, перестав в тревоге посылать на него все новые формы сопротивления в попытках подавить и прогнать Орочимару.

Кто я тебе?

Он поднимается на дрожащих руках, выпрямляется и после... да, смеется, вжимает ладони в податливые мягкие подушки низкого дивана и задыхается от смеха, восторженного, хриплого и низкого, вовсе не женского, что контрастом бьет по всем аудиальным и визуальным паттернам. Он один, только желтые глаза змей, что недоуменно сползаются ближе, кружат и еще не понимают, что или кто перед ними.

Кто я тебе? Кто?

Он привык быть близко, быть почти одним и это появление нежелательного элемента вызвало почти аутоиммунную реакцию системы, возжелавшей сожрать и уничтожить все, что представляет угрозу. Как и Саске. Как Учиха для нормальной (если это словно было применимо к его извращенной системе) работы, для нормального функционирования того, что на уровне кодов, программ, физики и импульсов было Орочимару. Вот что произошло и вот что случилось. Все просто и, одновременно, до невозможности сложно.

Ведь то, что произошло сейчас было прекрасно, великолепно, восхитительно! Ведь это были чистые эмоции, пусть негативные, пусть поломанные, пусть трактуемые ими неумело и исходя из прошлого больного опыта, но это было оно. Все рождалось желанием получить от другого больше, больше чем то, что уже было, хотя и кажется, что больше и лучше этого уже некуда. Саннин понимает, знает, что все выросло из опрометчивого поступка, неверно истрактованного под опиумными парами желания, почти сублимации, что вылилось в попытку поглотить и присвоить желаемое в привычном и знакомом действии. Быть может то же самое двигало и Саске сейчас, помимо очевидного физического притяжения и потребности. Желание и потребность в ответной реакции, желание удостовериться, что Саннин ценил и оценил все то, что было для него сделано. Все привелегии, всю глубину того, как Орочимару выделили из толпы, как пустили ближе. Что больше не посягнет, не повторит и не придаст, как прочие и как иные.

И Саннин, наверное, понимал это, был бы благодарен, но не умел. Нормальное не для него - не научили, изничтожили, как и из Саске некогда. Оставалось лишь надеется на то, что другой смог бы верно понять все эти ненормальные, уничтожающие, саморазрушительные порывы. Но они не могли. Потому что стереотипы были слишком сильны, неискоренимы были привычные ожидания от мира, что переносили и на себя. Не хватило (взаимо)понимания, что и вылилось в это: в обиду, в ярость, в мнимую ненависть и злобу друг на друга, ибо так проще и понятнее, так легко воспринять и понять этот мир, выработать к нему отношение, не обременяя себя излишними эмоциями и суждениями. Ведь у Саске была цель, больше и ближе которой у него не имелось, которую ничто и никто не имел права затмить, а Орочимару не желал, боялся и отрицал всякое постоянство, что могло породить зависимость более длительную, чем минутная.

И что же теперь? Вопрос больше не требует ответа, вопрос повисает в воздухе, но того, кто его задал уже нет и, быть может, не будет. Орочимару хмыкает, ищет взглядом комок пушистой шерсти с кибернетическими лапами и хмыкает снова, с усилием поднимая себя на дрожащие ноги.

И после бросает себя в новый виток, забывается в модернизации, в переделке, создавая истинный шедевр из столь податливого сосуда. Наивные глаза вырваны с корнем и мир привычно сужается до узких иголочных зрачков, окрашивается в золотой неон; мир снова прост и упорядочен, разложен по полочкам и подвергнуть бесконечному анализу. Он прослаивает кожу тончайшими нитями волокон, делает тело крепче и устойчивее к любым воздействиям, разбрасывает ловушки, заключает мозг в титановую оболочку и отбрасывает все лишнее, лепя самого себя, воссоздавая и улучшая, как никогда прежде. Тело податливо и послушно, оно принимает почти все, что он желал бы сделать с ним и Орочимару почти готов простить ему все, свидетелем чего он стал. Простить ему то желание, что оно вызвало у Саске. В итоге от прежнего остается так мало и так много одновременно, что Саннин, будучи собой, оставаясь собой и узнаваясь мгновенно, при всем этом, становится иным, более гибким, более хищным, более выносливым, как и всегда, когда тело еще не изношено, когда он заботится о нем и почти не отравляет опиумными парами, когда оно еще не распадается и не требует стимуляторов, чтобы выдерживать его присутствие в себе.

На время это отвлекает, он забывает и стирает в себе все следы присутствия другого, почти не ощущает Учиха на периферии сознания, будучи по-прежнему связан с ним одной структурой кодов и единой сетью, пусть даже и ограждает себя от нее. Но привычка, что выработалась за эти годы, потребность во впечатлениях, в чужом взгляде во вне, в информации становится сильнее и Орочимару все чаще выползает в сеть, все чаще подключается к разъемам у основания шеи, задействуя всю мощь своих личных машин для того, чтобы расширять границы своего пространства, захватывать все новые территории в системе, подчинять и ассимилировать их ради знаний, ради удовлетворения, ради заполнения. Так или иначе, но он понимает, знает, улавливает крупицы информации о том, что делает Саске, зная где искать и куда смотреть.

Саске взбудоражил Корень, привлек к себе их неусыпное внимание, пусть они еще и не понимают, что или кого обнаружили. Учиха ищет Итачи, ищет упорно и целенаправленно, что не удивляет Орочимару, не после всех этих лет, не после той уловленной и прочувствованной внутри у Саске ненависти. Но, быть может, торопится или становится слишком азартен, оставляя за собой следы, пусть и незначительные, которые Орочимару привычно стирает из памяти, маскирует и удаляет, умело оттягивая внимание Корня на себя. Запутывая, ускользая, наводя на ложный след и заводя в тупик с виртуозностью, выработанной годами. Да, иногда его ловят, но он умеет ставить ловушки, умеет убивать и разрывать на кусочки неосторожных, а потому не видит в этом проблемы.

До тех пор, пока дверь его дома не распахивается вновь спустя... В тот момент, когда он глубоко отравляет себя опиумом, почти не видя ничего за плотными седыми парами, заполнившими его темную комнату с редкими полосами фиолетового света из-за жалюзи. Он не в силах прекратить начатое движение и легкие уже втягивают дым, лишь после позволив вдоху совершиться, а трубке оторваться от губ. Белые змеи, тесно обвившие его затянутую в черное талию, поднимают головы и пронзают темноту своими взглядами, пробуют воздух раздвоенными языками и волнуются, сжимая его еще теснее, но не смея рвануть вперед без его прямого разрешения. Орочимару тонко улыбается, роняет руку с трубкой на спинку дивана и не спешит поднять откинутую назад голову, рассматривая затянутый проводами и тканями потолок, словно перекинутая через спинку дивана копна черных волос оттягивает и ломает ему тонкую шею. Все, на что его хватает, это подобрать под себя босые ступни и медленно выдохнуть белый дым над собой. Саске. Дверь так и осталась открытой для него, и он пришел. Зачем? Кто знает. Почему? Не важно. Он скажет и Орочимару вполне готов его послушать.

Отредактировано Orochimaru (2020-03-27 13:38:27)

+1

20

Свою часть прежних договоренностей и поверх необходимого - нынешнего, вне договоренностей, исходя только из личной инициативы - Учиха исполнил, более время ни на что не терял. Прежде - из-за глупости Змея, или как угодно это называйте - пришлось упустить полгода, поскольку по факту добраться до Итачи, тем более его победить, когда в тебе сидит подобный вирус - гиблое, проигрышное дело; единственное, что способен был делать Саске после того, как и потрепанным он вернулся в логово, так это совершать разведывательные вылазки, собирать информацию и использовать для этого тот арсенал, что попал ему в руки вместе с сущностью Орочимару. К чему, в каком-то смысле, привык, навострился, а иногда находил весьма полезным. Тем не менее, как только оказался свободным в полной мере, не вынашивая внутри критической части кого бы то ни было, сразу же взялся за старое. За то, информацию на что собирал, чем жил и к чему готовился в мыслях, над чем работал и тренировался в перерывах между поисками.

Раздражать Корень, заставлять их действовать, вылазить, крошить, пока у них на Учиха имелись свои планы. Стать занозой им, криминальному миру, тем чёртовым Акацки, к которым присоединился брат; навязчивой, но невидимой фигурой преследовать следы каждого из них, чтобы те преследовали его в ответ: рано или поздно они столкнуться, и кто бы на Саске не вышел - он окажется готов, потому что того искал. А то, что выходило временами грязно [для его уровня], что словно бы откровенно плевал на следы за собой, пускай и не очевидные, пускай и не грубые... Что же, у Саске оставалось слишком мало времени. Его мало у Итачи, поговаривали, а раз мало у Итачи, значит и у Саске тоже. Тем более что всё чаще на сцену стал выходить Обито, а этот очеретной выдающийся Учиха занимал слишком высокую позицию и был слишком силён, чтобы в самом деле мешать сразу обоим братьям, будучи способным повлиять на их планы. Потому торопился, потому шёл как на последний бой, как в последний раз, мало заботясь о том, останется ли после него хоть что-то. Саске плевать. Ведь это и... будет последним боем? Для одного из них или для обоих. Но что после - Саске не знал, не планировал, не имел ответа ни в заложенной цели, ни в программном обеспечении. Свалить бы весь корень разом, но не плевать ли ему, в общем-то? Иронично.

И, если всё так, то у Саске оставалось небольшое дело. Вовсе не дань Саннину - он уже вернул этой змее все и даже больше [то, что тот делал во время странствий Саске... что же, это его решение, юноша ни о чём не просил и ни в чём не нуждался, идя своей прямой дорогой], и вовсе не потому стремился теперь уви... Просто имелось кое-что личное. Человеческое. Мелочное, но важное; крошечная ответственность, откровенно не вязавшаяся с прагматизмом и бессердечностью, но совершенно не задевавшая этим самым Учиха. Он имел право решать, что для него приемлемо. Как и выбирать тот узкие спектр вещей, на которые ему не плевать. Как и решать, должны ли для такового иметься причины или нет.

Логово не изменилось: то же место, та же дверь, те же признаки. Та же полутьма, неон, тихая музыка, разбавляемая шипением при открытии двери. Тот же дым, легкий тянущийся и немного терпкий запах-вонь опиума. Тот же Орочимару на своём том же месте с теми же змеями. Казалось, здесь никогда ничего не менялось, кроме увеличения количества кодов и проводов каждый раз, а вместе с ними и дозировок химии да зёрен в трубке. По крайней мере, намеренно в детали Саске не всматривался, а вне быстрого сканирования глазами [активно продолжал их разрабатывать подобно больному, игнорируя последствия] - он окончательно разуверился в людях, чтобы доверять хоть кому-то, в том числе и особенно Орочимару - в детали вовсе не всматривался. Ни Саннина, ни чего бы то ни было ещё. Отметил лишь положение тела, когда закрыл за собой дверь.

Тяжелая обувь несколькими неторопливыми уверенными шагами разбавила сложившуюся здесь гармонию звука. Расстегнул высокий темный ворот - тут теплее, чем снаружи, и прошёл к диванчику, на котором развалилась фигура Орочимару. Что же, ему особенного внимания и не нужно, всё равно здесь не надолго и по делу.

Диван неизменно низкий, Саске неизменно высокий, по крайней за последние пару лет вымахал, физически развиваясь как нормальный человек. Потому пришлось упереть колено, а не просто склониться над дурнеющей от опиума расслабленной тушкой; мельче, тоньше прежних. Бесстрастной, невыразительной, такой же - почти - черно-белой тенью, только с иной аурой и оттенками, склонился над Орочимару, меланхолично заглядывая в лицо. Рука между тем устроилась у изголовья в своих жестких перчатках [с двумя накрашенными чёрными ногтями, что при должном освещении отличали тёмно-фиолетовым металлом - средний палец и мизинец].

- Ай стало слишком опасно следовать со мной. Я оставлю его здесь. [icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

+2

21

[icon]https://a.radikal.ru/a12/2003/76/887127e9155c.jpg[/icon][sign]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/49582.gif   http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/92575.gif[/sign]
Орочимару знал о целях Саске очень давно и очень подробно, так вышло, что Учиха рассказал ему все и более чем полностью, что, быть может, и послужило началом всего, что дальше произошло с ними. К тому, что делает его (теперь уже не) подопечный, Саннин относился... никак. Воспринимал ли он Саске как невольного мстителя и за себя тоже? Нет, вряд ли, Орочимару был мстителен, но мстить не хотел и не намеревался, прекрасно зная, как это закончится. Он не Учиха, он не фиксирован на своей цели и не мотивирован на что-то, кроме выживания. Да, он находил происходящем сокрушительную иронию, да, помогал юноше охотнее и с личными мотивами, но на этом все. Смерть Итачи его не интересовала, уничтожение Корня было бы полезно, но не стоило затрачиваемых ресурсов и, на самом деле, в его картине мира не стоила и уничтожения последнего носителя потрясающего генетического кода Учиха. Саске, разумеется.

Орочимару предпочитал скрываться и, словно в противовес этому, раз за разом пускал в свой дом Саске, что тащил за собой хвосты, вирусы, чужеродные программы и запахи внешнего мира в его уютное и замкнутое существование. И Орочимару позволял, каждый раз поднимался со своего ложа, разгоняя дымные опиумные кольца, и тащил внутрь, чтобы лечить, латать, навязчиво присутствовать в каждом моменте времени и пространства.

Но у всего есть логический конец, даже у их растянутого в пустоте существования, даже у их экзистенции в замкнутом пространстве, подальше от всего и всех. И сейчас он наступил. Слишком внезапно. Горький дым прокатился по языку, скользнул вдоль горла и Саннин медленно выдохнул его остатки через трепещущие ноздри, на мгновение ловя приятное головокружение, в котором мир чуть расплылся по краям, делая фигуру на периферии четче и ярче.

Змеи соскользнули с его тела, распустили свой тугой клубок и позволили Саннину дышать полной грудью; потрогали воздух языками, подались ближе к нависающей фигуре и переползли на чужую руку и плечо, словно бы удовлетворенные появлением Саске в убежище, снова.

- Доверишь мне Ай, после всего? - Расслабленно выдыхает Змей, вновь поднося к губам трубку и делая долгую, глубокую затяжку, лишь после этого приоткрывая веки и золотом глядя на нависшего над ним юношу. Изменился. Вырос? Нет, просто получил отпечаток чего-то нового, решающего, решительного, подошел к той грани, за которой или пустота, или... что? Орочимару не знает. Саске не знает. Не знает никто.

Узкая ладонь с привычными длинными глянцевыми ногтями скользит по плотной ткани темной накидки, оглаживает плечо, забирается под ослабленный ворот и ложится на шею, контрастируя своим холодом с теплом чужой кожи. Ах, словно Саске не знал об отношении Саннина ко всему теплому и пушистому. К Ай конкретно. Но ведь пришел, доверил, явился сам, хотя его никто и не звал намеренно, не завлекал, не приманивал. Хотя Орочимару мог бы, ведь у него имелось что предложить, что модифицировать и... Но не важно, чуть позже, он скажет это немного позже.

Змей медленно поднимает голову, вынуждая скользить и блестящие потоки своих волос следом за собой и смотрит прямо в склонившееся над ним лицо. Бесстрастное, спокойное, отстраненное, четко выступающее из темноты в их черно-белом мире. То, что говорит Саске звучит как прощание, как бы не слышалось на самом деле и буквально. Саннин молчит долго, смотрит прямо, касается кончиками пальцев чуть отросших волос на затылке и после тянет юношу немного ближе. Плотный снежный дым расползается прямо у самых алеющих губ, когда Орочимару улыбается, холодно, остро и горько, вторя окутывающему их аромату. Если Саске захочет, сможет вдохнуть этот наркотик почти неразбавленным, получить свою дозу помутнения хотя бы на мгновение.

- Ты нашел Итачи, - не спрашивает, а констатирует Змей, своей расслабленностью контрастируя с напряженностью, теряясь среди подушек и легких тканей, пока фигура над ним едва ли не состоит из жесткости и твердых углов. - Поэтому оставляешь следы. Выманиваешь.

И вновь молчание, только отдаленные всхлипы музыки ветра и тягучая тоска эрху, что смешивается с дымом и темнотой, будто бы они шагнули на два века назад и за окнами не сияет неоном слишком быстрая и слишком чуждая человеческому жизнь. Орочимару больше не курит, сглатывает послевкусие и роняет руку с трубкой на свою лежанку, позволяя и гибким черным проводам выскользнуть из разъема на шее, отсекая себя от всего, кроме происходящего в комнате.

- Что тебе нужно для... - того, чтобы вернуться, но этого Орочимару не озвучивает, это понятно и подразумевается. Или Саске может трактовать это так, как ему хочется. У Саннина есть многое, есть ресурсы, есть то, что хранилось на крайний случай, на черный день. И, пожалуй, он готов поделиться, но не просто так, а получив кое-что взамен и, внезапно, - Сыграй мне, Саске.

Отредактировано Orochimaru (2020-03-27 19:51:42)

+1

22

От прикосновения холодных, не столь теплых, как он сам, пальцев к шее кожи по телу прошлись мурашки, однако едва ли Саске обратил на это внимание; зачем, простая физическая реакция, сколь бы он сам не привык к прикосновениям как таковым и сколь бы привычными - одно время? - не являлись прикосновения конкретно Орочимару, получившего - не сразу, шаг за шагом - это право, эту возможность касаться, что со стороны Учиха одновременно служило и ответом. Ему незачем озвучивать, что ему достаточно одних прикосновений Орочимару и никого больше; просто потому что не тактильный, потому что его слишком много, потому что... только поэтому, разумеется.

Пришёл всего на минуту, найдя для того прагматичное, рациональное и правильное основание, чтобы ни у кого даже в теории не появилось повода для додумывая того, чего не было; потому что не было. Отдать Ай, чтобы хотя бы умер в знакомом окружении, а не на мусоре, коли уж Саннин станет на него настолько плевать. Хотя бы смерть обеспечит должным образом; Ай и тому, что в нём останется от самого Саске. А может быть сделает что-то ещё. Это ведь достаточный повод, чтобы ради минуты нестись невесть откуда, подвергая себя риску и крошась от собственных перегрузок буквально на глазах [зачем смотреть на серые синяки под глазами, если даже они идут чёртовому Учиха Саске, не так ли?]. Мог не приходить, особенно после того, что случилось [в понимании Саннина - что-то, в понимании Учиха, если честно, ничего особенного], но пришёл. Заглянул. Можно и уйти вновь, вовсе не издеваясь тем, что мелькнул так скоро, задев своим присутствием, когда можно было откровенно просто жить дальше. Искать новые альтернативы. Быть свободным. Саске уже давно ничего не искал: ему всего достаточно; лишь только силы не хватало. До теперь.

Взгляд глаз неизменен, направлен куда-то между и сквозь Орочимару, тем не менее исключительно ловя его [её - сейчас, формальность] золото, чуть затуманенного дымом внутри глаз и в воздухе. Чёрно-белая бездна в то, что способно производить цвета разрушением и склеиванием, заражением и проникновением. Для цвета важен лишь цвет момент его проявления, но ни то, что до, ни то, что после. В конце-то концов, Саннин заслуживал немного этого взгляда напоследок. Немного прикосновений. Саске ведь правда не планировал возвращаться, ему не трудно дать это - вообще ничего не стоило. Как прежде, каким был, если всё же одолеет Итачи, расставив для них обоих всё на свои места; он умрет в любом случае, в том или ином смысле. Ему не будет смысла возвращаться. Куда бы то ни было.

Разумеется, Саннин понял.
Разумеется, Саске нашёл Итачи.
Он сделал это ещё в прошлый раз, но тогда всё дважды пошло не как запланировано.
Так больше не будет.

- Верно. Моё время закончилось, - после продолжительного, бесконечного молчания. Это холодный северный ветер, он сдувает, он охлаждает, он нивелирует тепло; в холоде всё деревенеет и становится вечным. Разве Саннину не нравилась вечность? Если честно, Учиха так и не понял. Не понял, к чему тот всё-таки стремился и что стало его координатами. Не понял и едва ли позволит себе понимать, потому что этого в них не заложено. Саске создан и заложен для другого. Пачкаться кровью, отмывать её и пачкаться ещё сильнее. Других, чужих, остатков того, что было близким; и даже оно - обязано быть стёрто тоже. Что есть Орочимару да что в него заложено - вообще загадка.

"Не осталось. Совсем".

С этого ракурса - даже слишком близко - детали того, чем стал Орочимару, бросились в глаза. Хах. Даже так? Подсмотрел ли он это в Учиха, вытащил ли из собственного видения прекрасного или решил снова попытаться поддеть, привязав да своенравно раскрасив блеклые, но всё-таки закрепившиеся в памяти образы, затерявшиеся среди ненужных кодов прошлого, не стертых в силу своей глубины и забытости?

Чужие длинные худые пальцы с извечными цепкими ногтями ощущались в волосах на затылке, задевая кожу головы; нет, Саке не подставлялся под эту руку, он не был ни котом, ни змеей, гулял исключительно сам по себе и на поводках совершенно иного порядка. Потому, ощущая, не находился с причинами каким бы то ни было образом ни отмечать этого, ни заострять внимания, ни отвечать. Разве что остановил в себе порыв убрать руку от себя совсем. Заместо того, исходя из положения, пришлось немного упереть об изголовье и вторую.

- Зачем?

Одно слово, один вопрос. На всё, что сказал Орочимару.
Зачем?
Учиха заглянул всего на минуту. Они оба знали, что это всё. Тогда зачем? [icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

+2

23

[icon]https://a.radikal.ru/a12/2003/76/887127e9155c.jpg[/icon][sign]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/49582.gif   http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/92575.gif[/sign]

Саске, конечно, уникален, но разве мало в этом мире иных систем, не менее сложных, не менее интересных, попросту других, которые Саннин прежде не видел и не изучал? Они могли бы завлечь и развлечь Змея на месяцы, на годы, ведь прогресс неостановим и Орочимару не статичен. Разве Орочимару так сложно найти того, кто станет для него продолжением его рук вне этого убежища, в чем-то его творением, в чем-то компаньоном, в чем-то... Ах, ведь никаких проблем. Найдет, отыщет, использует. И поймет, что все это - не то. Все они - не то. По целому ряду причин, которые можно озвучить только чтобы осознать, что ни одна из них не является истиной.

Орочимару может выглядеть расслабленным, безразличным, не придающим никакого значения ситуации вовсе, но глаза, что лихорадочно меняют оттенок и тональность, выдают ту скорость, с которой он обрабатывает огромные массивы данных, судородно ищет хоть что-то, что-то.... Что способно остановить этот распад, этот окончательный разрыв всех связей, всех установок, что Саске осуществляет планомерно и безжалостно. Тем болезненнее, что остатки собственных кодов Змея в Учиха кажутся словно бы изолированными, замкнутыми и огражденными множеством стен и защитных программ. Он чувствует Саске физически, чувствует кожу и волосы под своими пальцами, чувствует едва заметный отклик и стук сердца, но не чувствует его на уровне системы, словно бы подле него сидит пустота. Вакуум. Черная дыра. Ничто.

И то, что они говорят друг другу, не имеет никакого значения. Просто звуки, просто артикуляция, просто для того, чтобы чем-то разбавить молчание и густой аромат опиума. Ведь если они замолчат, если за них станет говорить взгляд, прикосновения, безмолвное осознание друг друга, что проходит больше на уровне интуиции, чем рацио, они поймут что-то, что станет для них неподъёмным грузом, что усложнит все и без того сложное, еще больше.

Губы против воли изгибаются в безрадостной усмешке и остатки улыбки стекают с лица как блеклая краска. Забытая трубка чадит сладким дымом между многочисленных подушек и эти светлые полосы окутывают Саске с ног до головы, вьются вокруг него как призрачные седые змеи, делая его черноту лишь контрастнее и глубже. Он есть и его нет одновременно. П у с т о т а. Змей понимает, почему. Потому что для Учиха конец всегда будет один: победа или поражение, это даже не важно. Это финал. И он уже наступил. Зачем Саске только явился? Зачем позволил Орочимару увидеть это? Быть может хотел, надеялся и рассчитывал, что Саннин найдет что-то, что сможет остановить его, удержать?

Нет.

Нет ничего, что было бы на это способно.

А Орочимару? Неужели ничто из того, что он делал, ни нарушение границ, ни почти отобранное тело, ни разрушенные в сознании цепочки кодов - ничто из этого не достойно того, чтобы Учиха Саске существовал? Пускай даже в сети, пускай вне убежища, пускай помимо Орочимару, пускай в отвращении и ненависти, но хотя бы... Неужели все, чего Саннин удостоится, это прощание и возможность увидеть этого живого мертвеца, который никогда не вернется, даже если победит?

Пальцы в чужих волосах подрагивают и Орочимару сотрясается от сухих смешков, откидываясь на подушки и выгибая тонкое горло. Проклятая ирония! Выложенная льдинками вечность грозит растаять вместе с Каем, а он даже не понимает этого, даже не осознает, что подписал приговор не только себе. Вовсе не себе.

КАК ЖЕ ЭТО ПОТРЯСАЮЩЕ! КАК ЖЕ ОН ПРЕЖДЕ НЕ ЗАМЕЧАЛ, КАК ЖЕ БЫЛ СЛЕП!
КАК ЖЕ ЭТО ПРЕКРАСНО, ЗАКОНОМЕРНО, ВОСХИТИТЕЛЬНО!
КАК ЖЕ ГЛУПО.

Узкие бледные руки крепче обхватывают чужие плечи, притягивают то ли себя к Саске, то ли Саске к себе. И дыхание обжигает ближе, отдает всю свою горечь и сладость, что остатками дурмана осела на языке и губах. Это даже не поцелуй, только прикосновение, через которое Саске может ощутить змеиную улыбку.

- Чтобы ты остался. - Обжигаясь космосом от теплой кожи выдыхает Саннин, - Чтобы вернулся. Какая разница, Саске?

Какая теперь разница.

Еще ближе к этой закаменевшей пустоте; одна рука скользит за ослабленный ворот вдоль позвонков, а кислотные золотые глаза смотрят прямо в черные-чужие-мертвые. Как прежде, но не так. Жестоко, Саске, очень жестоко. Разве Орочимару не заслужил хоть чуточку жизни напоследок? Острые ногти впиваются в спину и рвут плоть царапинами до загривка, на мгновение расцвечивают черно-белое вспышкой фиолетовых электрических вспышек и поток информации разом врывается в систему Саннина, вынуждая его выгнуться и уронить голову назад, конвульсивно обрабатывая схваченные мыслеобразы. Итачи, Итачи, Итачи, Обито, Итачи и снова. По кругу, в вечном повторении, где нет места иному. Ничему. Его тело встряхивает без всякого контроля и опиумный дурман мгновенно улетучивается, забирая с собой и расслабленность и спокойствие.

Ему хочется скопировать Саске, утащить его в себя, даже если вся его суть создана и сложилась не для того, чтобы хранить и сохранять, но лишь пожирать и уничтожать. Он ведь может не пустить, остановить, даже если ответом будет ненависть? Он может сожрать его, оставить в себе навечно, запереть так, как прежде Саске запер его? Может?
Орочимару вцепляется крепче, возвращает себя в прежнее положение и обхватывает ладонями чужое лицо, оставляя на скулах алеющие на белом полосы. Оставляет свои следы и метки, на этот раз впиваясь в чужие губы почти с яростью и злобой, выдыхает то ли опиумный дым, то ли яд, что способно производить его тело (что циркулирует в нем для того, чтобы жить), то ли первое, пополам со вторым прямо в чужой рот, проходится по губам кончиком змеиного языка и расцепляет руки, бессильно падая в плен подушек, закрывая свои глаза тыльной стороной спазматически трясущейся ладони.

Да, этот яд способен убить, но медленно, постепенно, в качестве побочного эффекта в небольшой же дозе глуша все чувствительные рецепторы тела, блокируя боль, не давая ощутить усталость, но после же истощая тело до смерти. Подарок или проклятье? Пусть Саске решает сам, но это все, что Саннин может сделать теперь.

Уходи. Тебя отпускают, Саске. Не станут держать, не станут останавливать, не станут мешать. Это большее, что Орочимару может для тебя сделать; это больше, чем признание и больше, чем благодарность.

Это свобода, которую могут дать только тогда, когда…

Уходи и не оборачивайся.

+1

24

И он, а он, а он... он уже смирился с тем, что мёртв. Давно. Плевать на тело, когда внутри уже не жилец. Рано или поздно он всё равно порвал бы себя, испепелил, истощил лучше всякого "Корня", уже справляясь с этим великолепно. Так какая тогда разница? Пока у Учиха оставалась цель, у его тела имелся повод двигаться, искать силу, выживать, выкручиваться; идти к намеченному, имитируя смысл и держаться за него как за деформированный инстинкт самосохранения, что обострялся и функционировал только ради этого. Только для того, чтобы учить Итачи. Чтобы облегчить его долю, чтобы избавить от всякой необходимости к чему угодно и себя.

Не впускать чужого [ничего]. Использовать. Стирать. Не прогибаться. Уничтожать. Считывать. Разрывать нутро для понимания. Наматывать. Не задерживаться. Не останавливаться. Не тормозить. Не зацикливаться. Не пускать, не пускать, не-не-не. Никто не стоит того - от самого себя до кого угодно - чтобы жертвовать целью; никто ничего не стоит. Саске знал и руководствовался этим всем, состоял из подобных установок, не зная иных. Ни его, ни Орочимару обратному не учили, да и стоило ли учиться? Тогда бы жизнь стала ограниченной, короткой и какой-то исключительно бессмысленной, лишенной что величия, что планок, что прогресса, зациклившись на одной статичной фигуре, группе людей или чём-то подобном.

Что делать с тем, что они, сколько модификаций в них не имелось, всё-таки оставались людьми? Хоть в самой мизерной степени, нездоровой, но, кажется, не сжигаемой, пока живы. Саске не знал. Не задумывался. Не останавливался и не считал необходимым задаваться подобным. Они в том числе потому и прекрасно сработались с Саннином: ничего личного, ничего тупикового, ничего, что не ведёт к прогрессу для достижения целей - каждому своих. Это всегда работало. Учиха было понятно. Что же изменилось сейчас? Почему он не понимал? Почему это непонимание раздражало? В кодах не имелось ответа, в вирусах, программах - тоже. Душу, если таковая существовала, считать невозможно; как и сердце. Ирония. Даже глазами, способными открыть что угодно. Ни считать, ни понять, ни принять. Лишь только сухо констатировать невозможность.

Держался со всем своим выработанным - вдавленным, вбитым - бесстрастием, казалось, Саске отработал его в совершенстве; как и прочие модификации, равнодушие и безразличие великолепно прижились в нём, найдя великолепную почву из ничего и боли, чтобы зацепится и прижиться. Глаза лишь немного шире приоткрылись от некоего... удивления? Озадаченности? Непонимания? Чего Саннин желал от него? Зачем ему гово... что... Кажется, Учиха даже почти не заметил пощипывания холодных ощущений на своём позвоночнике, как и того, что тело среагировало на это естественно, а пальцы на руках едва вжались в изголовье. От ногтей ли или всё-таки от слов? От того, насколько они не вписывались в картину их взаимодействия. В картину образа Орочимару. В то, как было прежде, как было всегда. Как было прагматично и понятно. Саске не являлся сенсором и откровенно обладал эмоциональным спектром ни то табуретки, ни то бревна, ни то спички, и всё же... почему Орочимару так горел сейчас? Отчего источал настолько многое? Он ведь всегда знал, что этот день настанет. Что Саске найдёт Итачи. Что всё, наконец, закончится.

Вопрос по-прежнему не о том, почему Учиха пришёл. Попрощаться. Оставить кота. Вовсе не о том, почему позволял Саннину словно бы проделать этот ритуальный, но бессмысленный набор действий, как никогда более не сможет, так пускай. Много "по-прежнему" и "не о". Но... почему? В стёртой Корнём, природой, самим собой, в сотни раз повреждаемой Орочимару и другими системами было слишком много пробелов, пустых пятен и отсутствия чего-то вне базового кода, чтобы понять; но почему тогда Саске так... странно? Отдавались ли это остатки Орочимару внутри, резонируя?

Он так и замер в своем положении, глядя перед собой и совершенно расфокусировавшись, когда хрупкое гибкое тело со странным поведением повалилось на подушки. Несколько раз просто моргнул, всё также не имея никакого фокуса. Только послевкусие на губах и жжение на лице, на спине, везде, где были касания. Фантомные и не очень.

Кажется, так пролетела целая вечность. Отведенная на всё минута давно прошла - это точно. Саске словно бы ненадолго завис, так и не убирая рук от изголовья. Ещё немного времени, и его взгляд начал приобретать свой фокус обратно, скосившись на лицо Орочимару, который прикрывал глаза трясущимися ладонями.

Что с Саннином творилась? Это... ненормально. Учиха не сделал ничего, что с точки зрения здравого смысла могло бы вызвать подобное; он даже не взломал ему код, не вызывал внутреннего конфликта. Опиум? Бросьте, давно на нём сидел, Орочимару имел свою степень "дурел". Это... Саске сам не заметил, как чуть сильнее сжались пальцы.

Убрал одну руку от изголовья, какое-то время просто молча рассматривая это тело, что теперь стало Змеем. В прошлый раз - хах, вы помните обстоятельства, да? - не сказать, что Учиха вглядывался; не в той мере, не о том, тогда всё вообще было иначе. Да и тогда это тело не являлось Орочимару, было чем-то... блеклым, не важным и выхваченным, совершенно безвольным. Саннин же собой переиначил и завершил его. Добавил жизнь, настоящую. Она быстро угаснет, но хотя бы будет яркой; среди проводов и запертой в табакерке.

Кропотливая работа. Тонкая. Из мелочей и нюансов. Цельная. Красивая. Наверное, из всех тел, что были у Орочимару за эти годы и среди всех тех, что он присматривал, это самое удачное, хоть и так совпало, что поведение Саннина с его появлением с самого "знакомства" было... странным. Взгляд задержался на длинных темных волосах, мимолетно окинул фигуру, а после остановился на неизменно нестабильных, едва ли не белых, как и вся кожа, ладонях.

Саске прикрыл глаза, упершись лбом о изголовье, меланхолично выдохнув. Змеи обеспокоены, но не решались вмешиваться, понимая, что... понимая, кажется. Все всё прекрасно понимали. И в первую очередь: Учиха Саске всё равно уйдёт. Его ничто не остановит. Никто. Никогда. Либо смерть, с которой он договорится, либо Итачи. Всё. Это была стартовая позиция, известная всем сторонам. А Саске максимально последователен. Был всегда.

- Ты окажешься следующей целью, - когда не станет Итачи или Саске, а то и обоих Учиха сразу, что будет максимально удобно для такого огромного числа людей. Для Корня особенно. Рано или поздно они начнут искать того, кто лишился купола из сильнейших глаз. - Убирайся из этого логова, обнулив его, - спокойно констатировал. Негромко, меланхолично, неторопливо.

Недолгая (долгая?) пауза. Глаза блеснули красным и фиолетовым.

- Ты помнишь мой прежний вопрос, - "кто я тебе?" - также констатация. Саске был табуреткой внутри, но далеко не идиотом. Похоже, всё-таки к сожалению. Идиотом было бы проще. Ничего из этого не случилось бы. Открыл глаза, скосившись на Саннина, а там и коснулся свободной рукой хрупкой конечности Орочимару, проведя концами не нежных пальцев по его-её холодной ладони. - Чем больше тебя не устраивает ответ, тем скорее тебе стоит сделать это, - перехватил ладонь и отвел в сторону от глаз, заглядывая своими прямо в раскосые, но вообще-то вовсе не змеиные [у них они круглые и зачастую тупые, вы никогда не замечали?]. На какие-то мгновения сжал ладонь, запустив свои пальцы меж его-её, скрестив их таким образом, а сам наклонился чуть ближе.

- Спасибо за сотрудничество, Орочимару, - глядя прямо в глаза своей сраной исключительностью с добавленными годы назад руками Саннина модификациями. Он ведь уже понимал, что происходит, не так ли? Что бегало глубоко внутри, когда проникнувшая в обратном порядке система подобно антивирусу обнаружила "вредоносные" файлы. В самом Орочимару. - Не пренебрегай своей свободой. Я не буду ей помехой. Теперь, -  сопротивляться бессмысленно: Учиха действовал отработано, с натиском, хладнокровием и той мощью, что едва ли когда-то [единожды?] испытывал на себе Орочимару. Впрочем, не сказать, что Саске ожидал сопротивления - это было неважно. Он просто желал получить результат. Всё. Чтобы в глазах Саннина забегали цифры, случилось несколько ошибок, вирусные клетки зажевали сами себя и, дезориентировавшись, экстренно вырубились, дабы включиться спустя несколько часов.

Когда Саске будет уже далеко. Когда отслеживать его не станет смысла. Когда Ай, которой Учиха передал часть своих нынешних данных и долю остаточного материала Орочимару из себя, окажется молчаливо лежать на конце дивана, не мурча, но наблюдая.

Учиха не любил ошибок. Саннину стоило вспомнить, насколько он сам их не терпел. И более не допускать. Их уже вышло достаточно много; тех, по крайней мере, что связаны с Саске.

Дальше он сам. Теперь - каков подарок - смерть ждала его наверняка. Он ещё поделится этим проклятьем с Итачи, словно бы им мало своего. Недостаточно ведь, не так ли? Всегда. Пока их суть не стёрта до последнего кода, до последней черты личности, оставленная лишь изъеденной само-обнулением оболочкой.

Саске непременно победит. Непременно за дорого. Непременно будет мечтать умереть там же, коснувшись руки того, кто виноват, но не рожден для ненависти брата; не виноват, что стал таким - как и Саске. Но что-то непременно пойдёт не так. Со смертью договорится кто-то другой. Его снова заставят продолжить своё существование. Вторая часть круга цикла Саске, звучавшая голосом, который он желал стереть следующим после Итачи. Того, кто виноват по-настоящему.

Орочимару лучше бы не игнорировать то, что ему сказали. И дорожить свободой. В своей каморке. Пускай бы хотя бы не на той же улице, хах? [icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/11421.jpg[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/57873.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

+2

25

[icon]https://a.radikal.ru/a12/2003/76/887127e9155c.jpg[/icon][sign]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/49582.gif   http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1212/92575.gif[/sign]
Он видит: помехи и паника всех программ, что пытаются отладить собственную работу, не допустить остановки, не дать чужому вмешательству остановить их постоянный бег. Коды пытаются перезапуститься и уступают чужому натиску, замыкаются в цепочки, маскируются и отключаются, обманутые мнимой опасностью. Орочимару улыбается в пустоту над собой, насмехается над собственной системой, что статичными помехами сжирает картинку перед глазами, поступательно отключает все системы и погружает его в темноту, в которой еще несколько секунд бегут заполошные строчки ошибок.

Змей не пытается сопротивляться, погружаясь в ничто, среди которого нет ни времени, ни пространства, ни ориентиров. Несколько часов его словно бы и не существует и лишь после он медленно начинает осознавать себя, и запускает диагностику всех доступных систем, что выводят ему данные как о технической, так и о биологической составляющих.

Жаль, что вместе с этим возвращаются и мысли, фантомные прикосновения и предупреждения, что сами по себе неприятны и сквозят человеческим. Понимание было хуже неизвестности. Понимание, разделенное на двоих - хуже яда. Орочимару услышал Саске, Саске увидел все в Орочимару, прочитал его и сказал то, что необходимо было сказать. Дал разрешение, горчащее на языке и застрявшее в горле. Злящее, бесящее, невыносимое. Озвучил то, что не должно было быть озвучено.

Да, Орочимару не устраивал ответ, не устраивало понимание, но он едва ли способен был отказаться от поисков Учиха полностью. Как и тогда, когда Саске ушел в неизвестность. Но не теперь, когда Учиха сам поставил жирную точку и даже не своей смертью, даже не в случае своего проигрыша, а помимо всего. Дал понять, что более им не по пути вовсе и при любом раскладе. Попрощался? Не отпустил, а попросту оттолкнул и прогнал, под видом свободы. Не важно, Орочимару готов был принять такую подачу, если она давала желаемый результат.

Отсутствие всякой зависимости.

Точки пересечения, почти судьбоносные, почти необходимые, обязательные для того, чтобы сложилась уникальная конфигурация, неповторимая более никогда. Но Орочимару и не планирует повторять ее, особенно теперь, когда ему благородно дали свободу. Когда свободу дал и он, когда электрические импульсы разбежались по разным нейронным цепям, разомкнулись и разъединились, чтобы более не пересечься.

Виток завершился и Змей выбрал вернуться к началу, а не идти дальше, избрал свое прежнее существование в темноте и тишине, переполненной музыкой и ароматами, среди поглощенных им кодов и в изоляции от всего. Вот только изоляция более не была для него возможна, он понимал это и без предупреждения Саске.

Тело ощущается тяжелым, но быстро приходит в себя после серии допингов. Каждая мышца и каждая его жила ощущаются очень остро, почти невыносимо и отдача грозит быть худшей в не меньшей степени. Но так нужно. Акацки - его единственный выход. Не идеальный, но приемлемый, что может стать потенциальным решением его основной, глобальной проблемы. Если Орочимару постарается, если задействует все ресурсы. Но позже.

"Придите и заберите меня." - кругами расходится по системе, но не хаотично, а направленно, в четко-выверенные точки, в слепые пятна и в ее темную часть. Орочимару не просит, а предлагает. Орочимару знает, что ценен и на что способен, чужие идеалы ему безразличны, но он умеет платить по счетам. Помощь Саске обошлась ему дорого и тем более теперь, когда чужие глаза и чужая сила более не прикрывают его, когда его убежище горит на чужой карте алой точкой, когда за ним готовы прийти и уже стоят на пороге.

Орочимару сбрасывает свое платье и собирает волосы в тугой хвост. Кожа, прошитая сетью волокон, бледная до цвета бумаги, без всякого света кажется светящейся и очертания его тела на миг четко выступают на фоне темноты. Секунды и он растворяется в пространстве, пробегаясь редкими контурами и незначительными помехами, сливается с окружением, видит все в тепловом спектре и потому знает, что Корень уже здесь. Он велит животным спрятаться: змеи шипят и даже Ай кажется недовольным, встревоженным и хмурым, словно Саске в самые темные дни. Улыбка секунду змеится на узких губах, а после они появляются в его убежище. Двое. Не лучшие, но и не худшие, почти лишенные всех слепков сознания. Ищейки.

Орочимару повезло, что за его системой не отправили охотников. Недооценивают? Прощупывают почву? Путают следы? Это не нормально, ибо Корень предпочитает перестраховаться, нежели проиграть. Саннин обязательно подумает об этом, но позже. Сейчас он бесшумно скользит ближе, контролируя свое тело до последнего нерва, до последнего кода, до мельчайшего движения. Да, это тяжело, да, тело пострадает сильнее чем в его обычном половинчатом состоянии, но это необходимо и Орочимару рассматривает все с точки зрения сухого прагматизма.

Но...

Жаль, ведь это тело так нравилось Саске.

Острые ногти удлиняются, стилетами впиваются в основание шеи первого, что неосторожно замер на шаг позади напарника. Его система неподатлива, но топорна, и коды скучны и вязки, как безвкусный кисель. Совсем не Саске. Даже близко не Саске. Нет смысла сравнивать, нет смысла щурится и облизывать губы, размазывая по ним следы воспоминаний. Учиха ушел и не вернется. Орочимару остался и ему это безразлично.

Система поддается, ломается и крошится от его резкого рывка. Эти двое - связаны в одну сеть. Глупо и опрометчиво, но ожидаемо от тандема. Саннин знает эти коды, он знаком с ними слишком тесно и слишком близко, пусть оболочка и изменилась, но ядро - прежнее. Он может взломать одного, а следом и второго, со смаком и чавканьем разрушая все, что не кажется ему полезным.

Следующие пребывают с опозданием: низкий и нервный блондин вместе с андроидом, чье тело вовсе не напоминает человеческое. Орочимару с любопытством склоняет голову и рассматривает его, выступая из темноты и снимая свою маскировку. Это любопытно, и он мог бы заинтересоваться им, если бы у него было хоть малейшее желание.

Они могут быть удивлены или шокированы - ему плевать, как и на их прямые и цепкие взгляды. Они пришли, значит оценили его предложение, но это вовсе не значит, что он готов доверять им сразу же, какой бы информацией не владел.

Орочимару вытирает с пальцев кровь и почти небрежно рвет все связи с этим убежищем - домом - обнуляя все, оставляя лишь пустую оболочку и запах опиума в каждой из комнат. Лазурное верхнее кимоно, что небрежно прихвачено и перевязано у пояса, растекается по плечам скрывая наготу, да белые змеи, скользящие по запястьям и прячущиеся в широких рукавах - более он не берет ничего, но на пороге оборачивается и встречается взглядом с кошачьими глазами.

Кот Саске. Змей мог бы бросить его, мог бы оставить, наплевав на все, но не может. Или не хочет. Протягивает ладонь и Ай недовольно дергает хвостом, но подходит, позволяет взять себя за загривок и перекинуть через узкую бледную руку.

Акацки - отвратительные идеалисты, но их главарь может быть благоразумен и вполне сговорчив, что устраивает Орочимару более чем полностью. У него есть убежище, у него есть сеть и полумрак, наполненный шипением змей и редким, совершенно отвратительным мурчанием кота, которого Саннин не прогоняет только потому, что в его комнате слишком холодно. Его голые руки и ступни леденеют и никогда не согреваются, но так тело сохраняется лучше, так проще охлаждать те мощные компьютеры, что усиливают его диапазон и спектр его возможностей в разы. Практично. Безразлично. Это напоминает Корень, совсем немного, но до неприязненной дрожи, однако Орочимару давно не получал подобных игрушек и любое недовольство заглушается возможностями, на которые Змей так падок.

Если забыть о том, что, благодаря им Саннин знает о исходе того_самого_боя, знает, где теперь Саске и лишь насмешливо щурится: таков его выбор, ведь мертвецу плевать. Не по пути. Никогда впредь. По разные стороны, ради разных целей, во имя самих себя.

+1

26

Юлия Савичева - Корабли
ошибка. повторите попытку.
[отклонить]
ошибка. разрыв между фрагментами. ошибка.
фрагмент не найден.
ошибка.
[отклонить]
отсутствует окончание корневого кода.
ошибка.
[отклонить]
ошибка.ошибка. ошибка. ошибка. ошибка. ошибка. ошибка. ошибка. ошибка. ошибка. ошибка. ошибка. ошибка.
[отклонить]

глаза, открывающие и закрывающие миры, проникающие в самую его глубь, смотрели в... небо? в самом деле, над ними по-прежнему было небо. серое, затянутое тучами, что вот-вот и начнёт капать. зрение то и дело блурит, плывет, мельтешит, меняет контрастность, четкость, искривление, мекнет, гаснет и вновь зажигается. коды смешивались и маячили перед обзором, навязчиво выдавая окно за окном, призывая к реакции и действиям. вытесняли друг друга, меркли, выбивались пикселями. в той плоскости они оба распадались на частицы, рассыпаясь в тёмную пыль и медленно уходя в ничто. но, если честно, саске плевать на тот мир. в этом мире, единственно-реальном, он ощущал холодеющую руку брата, что сжимал из последних сил, лёжа потрепанным кровавым месивом рядом с ним. по-настоящему. под настоящим серым небом. ещё немного - и ощущая на своих щеках настоящие холодные капли. руки, капли, успокоение и смерть. ну вот и всё.

мы свободны, итачи.
мы оба теперь свободны.

потому что у них не было выбора. один слишком стёрт, а второй не желал быть возвращенным. остались только они, и не станет их тоже вместе. обоих. система осталась довольна, лишившись двух не подконтрольных учиха. учиха довольны и сами, лишившись себя.

саске из последних сил запустил принудительное закрытие всех окон, чтобы просто взглянуть на серое небо над собой, почувствовать капли на ресницах и коже, крепче сжать руку брата и, наконец, закрыть глаза. насовсем.

мы наконец-то свободны, нии-сан.

никакой перезагрузки не планировалось.
никакого включения. ничего экстренного.
жизнь должна была остановиться. совсем.
так, как саске того и хотел. как верно.
но... кажется, что-то опять пошло не так.
он жив. снова. опять.

внутри ничего. пусто. единая картина отсутствовала. ничего не видно, значит, глаза перевязаны, как и конечности вне контроля, сдерживались - в реальности. знакомое ощущение, но... плевать, если честно. меланхолично заглянут внутрь собственных кодов, тут же споткнувшись о мониторинг со стороны, и... хах?

- можешь даже не пытаться идти дальше, саске, - тот самый голос. обито. корень, значит? какая ирония. только память на месте, почему не стерли? не вся, но себя и своё прошлое осознавал полностью. они работали иначе. однако, ничего не говорил, продолжая молча пропускать собственные коды. в который раз... видоизмененные. кажется, вставленные заплатки перекрывали огромные разрывы и утерянные базы. собран по крупицам. словно бы оно саске нужно. меланхолия, пустота, сухая констатация ничего не значивших и никуда не ведших фактов. - тебя было слишком сложно собрать по частям, и чтобы выследить тоже попотеть пришлось, знаешь ли. так что прости, ничего личного, - да, как же, знал учиха этого ублюдка. косил под идиота, а сам... впрочем, не плевать ли? - сам понимаешь, что иначе тебя держать небезопасно. так себе история с корнем, в курсе же, сколько проблем нам доставил, а, ярэ-ярэ...

- зачем? - бесцветно отрезал, когда снова и снова последовали слова. интонация по ту сторону изменилось. - мы были нужны вам мертвыми. но я всё ещё здесь. снова.

- о, саске, не торопись. и слушай. мне предстоит многое тебе рассказать. [...]

и обито рассказал. не то чтобы правду, не то чтобы важную для саске, но этого хватило для того, чтобы дать ему возможность существовать. никогда более - из любви или ненависти, как прежде, никогда - не ради планки и персонального бога, но... потому что память учиха? потому что всё не должно быть задаром, потому что корень, дикий в своих методах и институционализме, по итогу существовал не просто так, имея свою цель и, так или иначе, поддерживая мир? саске это не слишком волновало - ни прежде, ни сейчас, однако частично перепрошитый, частично утраченный код, как и абсолютное ничто, нуждавшееся в заполнении хоть чем-то - на том и сошёлся. в конце-то концов, он был оружием. всегда, хах? миру нужно оружие. в конце-то концов, саске повезло: корню оказалось не под силу прошить его, стерев, как прежде. слишком много правок и модификаций пережил, слишком много оригинальны данных утрачено, слишком много структур порождено и замещено вирусом орочимару, адаптировавшемуся и преобразовавшемуся внутри тела - их традиционной корневой перепрошивки учиха бы просто не пережил, в то время как экземпляром являлся более чем ценным; теперь, когда итачи более не существовало, и подавно. а работа для такого как он найдётся всегда: по обе стороны мира.

кажется, что этот год длился целую вечность. или наоборот - пролетел одним днём. учиха пережил множество тренировок, обновлений и видоизменений, не слишком осознавая себя в этом. не слишком желая и не слишком имея возможность: вечный баланс между заданиями и нахождением под ни то вирусом, ни то химией, что позволяла пичкать себя больше, выжимать из себя больше, а лишним - словно оно в нём имелось - задаваться меньше. саске не чувствовал себя счастливым, не чувствовал себя на своём месте, вообще едва ли чувствовал, однако точно ощущал, что становился ещё сильнее, что в сомнительных занятиях получал ещё больше возможностей; привычный для него паттерн, даже если теперь не было того, для кого стоило прыгать ввысь. просто так. итачи некоторой частью оставался в нём, будучи поглощенным, а стать слабым - это не то, что оценил бы старший, всегда будучи самым сильным, поплатившимся за это всем. саске повторял. а ещё часть его, учиха саске, имелась в нём почти живая - в его сети, но за пределами этого тела. там же, где заключалось что-то ещё; очень важное. что, казалось, нет, точно, юноша отрубил. потому что уже попрощался. потому что вернулся к тому, с чего начал, узнав мир чуть шире своей правды да глубже в том дерьме, что прежде не замечал - какое ему дело было [оставалось]. в конце-то концов, между состояниями "миссия" и "химия-вирусы-сила" времени на то, чтобы чувствовать хоть что-то, не оставалось. для всего остального имелся хилый отпечаток итачи в собственной памяти, как и несколько искусственных замешенных пластов... ни о чём. а если тебе что-то не нравится, если чего-то не хватает, то просто создай свою собственную виртуальность, навести чужую или ворвись туда, куда не звали, оказавшись в совершенно незнакомом мире, с которым непременно предстояло справиться. ну дурно, а? для остального просто выйди на улицу, там нынче какие угодно услуги предлагали, для пустых и мёртвых внутри в любой из степеней.

про акацки саске знал. потому что итачи состоял в них. потому что собирал информацию о брате; тогда, теперь, всегда. корень также знал по акацки. о них, если честно, хотя бы по слухам мало кто не знал. учиха же... что же, его "некоторые знания" расширились благодаря обито, поскольку следующей миссией стали именно эти отпетые гении своего дела. другой-учиха сказал, что группировка крайне опасна, однако бывала прежде - в основном, всегда, так или иначе - полезна, сама того не зная: их методы радикальны, позиция в корню неверна, репутация отвратительна, влияние на общественное спокойствие и подавно, тем не менее, нестандартными путями они временами приносили прок, скорее будучи полезными, нежели наоборот. в той степени, чтобы корень не давил на их существование. теперь, однако же, что-то поменялось. саске не вдавался в подробности и попросил ограничить информацию, просто выдав ему цель. плевать он на них всех хотел; как они все наплевали на него, на итачи. 

"у него тоже риннеган, саске. два риннегана, потому никто не способен добраться до пейна. кроме тебя: твой риннеган естественнее в твоей генетике, а ещё у тебя есть шаринган. вот папка, вот то, на что он способен. твоя следующая цель, саске - это пейн. вне его нас интересует каждый член акацки. более других - хидан и кисаме", - про хидан слышал, тварь живучая и вирусная. кисаме... бывший напарник итачи? оказался бы полезен, учиха неизменно не хватало информации. принято. - "и, саске... у них с недавних пор усиленная охранная система. прими тройню дозу, модификация конечности ждет тебя завтра. не то чтобы я считал, что пейн размажет тебя с лёгкостью... а, впрочем", - дальше учиха не дослушал. плевать он хотел.


Deshi Basara - Hans Zimmer
Мужчина в тёмном длинном плаще-пончо с капюшоном бесшумно передвигался по ночной пустыне, ветряной и на удивление холодной. То здесь, то там виднелись занесенные здания. Ни то что-то на мотив древних строений Бангладеша, ни то занесенные южно-азиатские постройки, будь то монастыри или пагоды... тихо. Слишком тихо. Никого лишнего. Вернее, вообще никого: ничего удивительно, в такие места даже особенно изощренные самоубийцы залезть неспособны.

Саске пошевелил рукой, глянув на неё: пальцы слушались хорошо, имплантация прошла успешно, хоть Учиха и понимал, что ещё долгое время эта чертова жижа будет требовать от него потреблять всё больше. Итачи сгорел от чего-то подобного? Что же, ему повезло. У Саске так быстро не получится, да и не погорит вовсе: у него есть риннеган, он нужен живым, а ещё система не искривлена до той степени, как была у... он прищурился, продолжая сканировать окружение и использовать все свои рецепторы. Его преследовало странное ощущение. Знакомое присутствие, фантомное, призрачное, такое... да, странное. А ещё Пейн. Саске знал, точно чувствовал его след, свежий. Правка риннегана, сокрытие планетарного под песочным погребением - это то, на что тот способен. Один из Пейнов. Он нивелировал чужие прикрытия, при нём не выстроить собственную реальность и не перенести в неё. Однако кое-что про стратегию боя знал и...

Шесть.

Резко отпрыгнув в сторону, телепортировался с чёрно-фиолетовым едва уловимым хлопком, оказавшись у одной из песочных дюн, откуда в него и прилетел нейронный взрывной заряд. Не так просто. Больше нет. Саске вырос, а ещё потерял всякий страх. Танец на лезвии - это единственная форма адреналина, что щекотала его, заставляя зрачки расширяться похлеще, чем от той дряни, что из года в год менялась составом, но неизменно оставалась в крови.

Громкая, шумная, но не яркая - помимо вспышек, тонувших в песке - схватка, однако Саске справился.

Первое.
Ещё пять.

Настроившись на останки униженного тела, Саске рукой в перчатке запустил в него пальцы, считывая ими и обоими газами. Понятно. След есть, коннект есть, данные собраны, сетку поня... что за знакомая чёрная подкорка, знакомая и... Саске сильнее сжал пальцы, от чего остатки тела хрустнули и рассыпались. А? Чёрт. Ладно. Ещё пять.

Три прочих - здесь. Саске [не на раз-два, подустав] справится с ними, после третьего тела введя себе какое-то вещество, дабы не блюрило, а лёгкие функционировали как следует. Не чёрная, но тёмно-синяя светящаяся жижа, дающая обострение и полное освобождение о не-процесса; словно мертв, совсем, и есть лишь твое дело и адреналин. И видение всего этого мира как на ладони.

Осталось всего два, и Учиха точно знал, где... что? Куда?
Чёрта... Какого...
След исчез, заменившись чем-то другим. Чёрное, ползучее, очень широкое, подобное паутине. Песок осыпался, почернел, иссох, а потом... что? Все те здания, что были погребены,  оказались на поверхности, а то время как ночь откатилась до ранней стадии восхода. Запахло сакурой и... чёртовы красные цветы, лепестки периодически летели то здесь, то там, правда, рассыпаясь в черный пепел; ни один из них Саске так и не коснулся, словно бы уничтожаясь неким барьером. Оно и понятно: не допустит к себе вражеское.

"Усиленная охранная система, значит? Понятно.
Интересно."

Значит, если верить собственным ощущениям, опыту, информации и результатам сканирования, Учиха критически близко подошёл к основным телам Пейна, наиболее близким к центровой системе, и его перекинуло на тот самый охранный уровень. На то самое усиление, отдававшее чем-то... Он прищурился. Здесь был кто-то ещё. Незнакомый. Судя по странной густой наполненности - Кисаме?

Учиха осмотрелся, двинувшись на вымощенную площадку: ни то поле боя, ни то шахматную доску, ни то когда-то террасу. Кажется, здесь.

"Каждый из них уникален, Саске. Нужен нам живым, с читаемым корнем". Этот был с Итачи. Значит, силён. Очень. Вероятно, не основное тело Пейна, над которым Саске повозится, но всё же. Впрочем, если Пейн так силен, то зачем совершать эту... подмену? Призыв? Перетасовку?

Саске устроил руку на клинке под своим тёмным плащом-пончо, хмыкнул. Странное ощущение чего-то, что имелось внутри него где-то глубоко, но при этом буквально наполняло это место - сбивало, что раздражало. Позже разберется. Шаринган активирован до мангекё. После будет мутить, но Саске плевать; забудется. Он хотел этого боя - как понимание Итачи; он хотел поскорее добить это задание, а потом разобраться, что сбило его с основного курса. И вернуться к нему. Высокие - высочайшие - планки - это ему по вкусу. Вероятно, единственное, что по вкусу. Теперь.

"Погнали".
[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/12548.png[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/14334.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-04-01 02:05:49)

+3

27

[lz]
With no one wearing their real face it's a whiteout of emotion
and I've only got my brittle bones to break the fall
[/lz][icon]https://i.imgur.com/gisvIgf.gif[/icon]

Все и ничто одновременно.
Вот что он такое сейчас.
Что он такое сейчас?

Бесконечное разнообразие, инсталлированный в базу допинг или наркотик, файрволл, тот, кого отторгают и принимают добровольно, вечная тень в чужой системе, из системы в систему, разом везде и нигде, словно получил в свое распоряжение множество тел. Их глаза, их сознания, их мысли. Нет, не совсем, но близко... Столько информации, столько... Слишком много. Не усвоить самому, только благодаря тем мощностям, к которым он подключен день и ночь. Он почти уже и не "он", а "мы".

Вирус, что стал защитой, но не совсем.
Берет плату с каждого, а они платят.
Но этого мало.
Но этого — чересчур.

Бережет свое тело, помнит о нем, появляется там редко, а потому подключен к капельницам и системам жизнеобеспечения, почти как их драгоценный лидер.
Смешно.
Но сейчас не до гедонизма. Сейчас Орочимару выживает, рвет чужие глотки и  с о т р у д н и ч а е т  с чужими идеалами во благо себе, ради себя и для себя.

Дни сливаются в недели. Быстро, быстро, еще быстрее. Слишком много времени и ресурсов уходит на других (как не свойственно Орочимару, как противно и мерзко, как хочется хохотать в голос: такой свободы ты хотел для него, Саске?), почти не остается на себя, почти нет времени чтобы прощупать те смущающие и царапающие нейроны воспоминания, заархивированные подальше от корневых папок.

Ненужные.

Дел и без того слишком много, информации слишком много, опасностей слишком много. Слишком. Слишком. Почти не выдерживает, распадается ибо вирус должен пожирать и поглощать, но не может сейчас. Не должен. Во благо. На будущее. Свое.

Для себя.
Кто я для... себя?
Тебя?

Кривит тонкие губы, скучает по ощущению опиума в легких, но сейчас там лишь амниотическая жидкость, что заменяет ему воздух и саму жизнь, когда Акацки покидают убежище; когда зализывают раны; когда кто-то рвет когтями их защиту, как сейчас. Он погружается в ванную глубже, открывает глаза и смотрит сквозь маслянистую, густую пелену до тех пор, пока черные волосы не затмевают ему обзор, расползаются вокруг подобно нефти, а сам он не проваливается сквозь дно глубже. Глубже. Дальше. В систему, что его и не его одновременно.

Он здесь.
Шесть голосов как один.
Внутри нас.
Пять пар глаз открываются одновременно, словно он сам открывает их.
Он знает, что такое смотреть на мир через риннеган, но никогда не привыкнет.
Останови его.
Четыре пары рук толкают его в пустоту.
Пейн не пойдет сам. Пейн не выходит до последнего, бережет себя, не растрачивает, если видит альтернативы.
Орочимару хмыкает одобрительно и зло.
Себя ему растрачивать тоже не хочется.

Кисаме не податливый, холодный и скользкий, но система его проста и надежна, потому, должно быть, выбрали именно его. Но как же сложно наслоить себя, встроится в эти отвратительные коды, переписать прошивку не искажая личности, чтобы защитить ото всякого вмешательства.

Как же неприятно пускать сюда кого-то кроме...
Снова столкнуться с...

Он чувствует чужие шаги отчетливо и ярко. Ибо Саске подобрался слишком близко, туда, ближе к ядру, на его собственный уровень, где Орочимару уже присвоил себе все пространство, переписал все системы, создал виртуальность и стал сетью, а сеть стала частью его. Он есть все: цветы ликориса и запах сакуры, светила и песок под ногами, даже воздух, которым они дышат.

Змей не думает о Саске, он видит только проблему, чужака, что жаждет сломать все преграды на пути к корневым программам. Саннин подбирается, задействует все ресурсы, отторгает любое вмешательство, запрещает доступ к данным, не дает просканировать Кисаме, но Саске сканирует сам. Непрерывно.

В Учиха что-то не так, что-то совершенное новое, постороннее и чуждое. Работа не топорная и не филигранная, но надежная. Саннин презрительно усмехается: он бы сделал лучше. Но не сделает, а Саске выбрал свой путь сам.

Но Орочимару об этом не думает, бесстрастно следит за боем, отсекает всякие попытки посягнуть на систему и вовсе не любуется отточенными движениями Учиха, что подле массивного и неповоротливого Кисаме кажется еще быстрее и гибче. Два пласта реальности сливаются в один и Саске нападает в каждом, продавливает защиту, теснит противника и Саннин понимает, что Кисаме не выстоять. Саске как черная дыра на этом полотне, как прореха в ткани, в которую затягивает все пространство. Как бы он ни был ослаблен, но Орочимару не достигает его, не дотягивается, а Учиха одним своим присутствием делит это виртуальное пространство на части. Дробит его и срывает все наслоения, пробираясь глубже и глубже, туда, где в тени сакуры сидит затянутое в алое фигура.

Легкий ветер сменяется настоящим ураганом, лепестки — лезвия, острые и смертоносные, что грозят прорвать любую оборону, но на деле лишь отвлекают. Ибо Кисаме повержен, но еще жив, еще сверкает ненавистью и еще может подняться. И должен, ибо Акацуки не могут потерять ни одного. Орочимару должен вмешаться, как бы не желал оставаться в стороне.

Узкая ладонь опускается на чужую руку с занесенным клинком и тянет ее к земле, вторая, подобно змее, обвивается вокруг талии забираясь под плащ. Саннин уступает Саске в росте, но в собственном мире может быть таким, как пожелает. Он вездесущ здесь, но для всякого взаимодействия нужна визуализация и он избирает привычную. Себе. Саске. Им обоим. Разве только глаза стянуты обручем, ведь ему нет нужды смотреть глазами, ведь он смотрит всем.

— Ты зря пришел сюда, Саске-кун, — Орочимару укладывает подбородок на чужое плечо и тесно обвивает Учиха руками, сковывая так, что и не выпутаешься. Кажется, будто они находятся в воде, ибо волосы и ткань его одеяния вьются вокруг них, медленно стягиваясь в кокон и обжигают подобно кислоте. Орочимару — вирус, его призвание — разрушать. Ничего личного. Ни капли личного. — Уходи и не возвращайся. Никогда.

Пусть не оборачивается, пусть не смотрит, ибо риннеган увидит, как от Орочимару тянутся в пустоту алые нити связи, стоит потянуть за них, и он увидит всех. Увидит все. Но он не сможет, ведь Саннин держит крепко, ведь это его мир. Его. Не Саске. Саске здесь нет места.

+1

28

Полагаться на глаза не приходилось, это ведь Кисаме. В плане предсказывания его кодов, его действий - да, однако столь тяжелый массивный танк плохо реагировал на переписывания условий, законов и самих правил кругом, "проламывая" их своим оружием и спецификой. Потому Учиха приходилось всё комбинировать и полагаться на то, к чему приходилось прибегать в реальной, материальной жизни [пускай здесь, так уж сложилось, жизнь была столь же настоящей, как и смерть тут зачастую означала конец и на том конце с коматозном в лучшем случае]. Бой, оружие, снова бой, акцент на скорости и вертлявости, а там и силы.

В этом всём не терялось присутствие чего-то ещё, только в той части реальности, что стояла за пределами материального, в чистой виртуальности, что столь же чревата, как и иные плоскости восприятия. И чем сильнее давление на Кисаме в физике, чем ближе он становится к состоянию "повержен", чем больше вкладывался Учиха, действительно изматывая себя столь сильным - одним из сильнейший в Акацки - противником, тем больше сгущалось и оставалось в виртуальности; там навязчивее мелькало, тем сильнее его туда пыталось утащить, так и говоря: Саске, тут не важно, иди сюда. Учиха делать этого не намеревался, имея иное задание, с другой же сто стороны, коли нарвался на знакомое, но инородное, чужое сейчас, то сделает это в следующий раз тоже. Ему уже помешали взять Пейна. Вот только тогда будут сильнейшие из сильных, тогда они будут знать друг о друге непростительного много, и чтобы не усугубить, Саске нужно компенсировать недостаток информации со своей стороны сейчас. Прямо сейчас.

О, зря.
Частицы внутри зашевелились, подчёркивая тошноту, коей выдался весь этот напряженный бой, похожий на глыбу. Где та самая глыба в полушаге от того, чтобы уйти в мир, откуда не возвращались. Но, кажется, у Учиха имелась установка притаскивать всех Акацки живыми; как минимум тройку сильнейших и наиболее опасных. Кисаме был в их числе.

После всех тех правок, что происходили с Саске на протяжении всего пути, после всех тех изничтоженных элементов, что приходилось заменять, дабы система продолжала работать, после всего утерянного и - физически - приобретенного, Саске запросто входил в состояние куража, полностью отдаваясь боям: ему это нравилось, это стало тем единственным, что удовлетворяло его, казалось, даже если вызывало некий конфликт с составляющими личности, что затерялись где-то глубоко в нём; когда увлекался. Однако в общем и целом пытался сдерживать себя, когда имелась такая необходимость или угроза... не вернуться к самому себе; к собственной памяти и возможности... что? Помнить? Чепуха, ерунда, какая разница. Теперь. Саске уже мёртв.

Он намеревался нанести финальный удар, после которого Кисаме не сможет делать ничего, а нападающий перенастроит его так, чтобы дотянул до Корня - там плевать, что им от него надобно, не его дело. Вот только... это ощущение.

Речь вовсе не о том, что Учиха помешали. Не о том, что обвили, что начали сдавливать и изжигать; шептать, угрожать, выгонять - куда-откуда сами и позвали, хах. Дело вовсе не в не в происходящем. Просто...

Глаза считывают код, пытаясь понять, откуда это ощущение.

[Фрагмент не найден.
По запросу ничего не обнаружено.
Затрагиваемый отрезок фрагментирован.
Код утерян.
Перефразируйте поисковый запрос.]

Ничего.
Никакой информации, но ощущения...

Саске теряет драгоценные секунды, позволяя кислоте поразить себя и начать разъедать местами поврежденную кожу, однако это... да, защитная система; вирус; это... это...

"Саске-кун", - голос всплывает в памяти, отчего-то резонируя. Стуча, набивая, раздражая, заставляя искать крупицы, которые обязаны были быть, иначе бы резонанс не возникал, как и этого странного ощущения. Как и отсутствия страха перед ядом, как точное знание того, что это такое и как с этим...

- Ты зря это сделал, - процедил он холодным рычанием. - Не недооценивай меня, - в голове обрывки, огрызки, запах опиума и руки; всегда с тонкими пальцами, всегда прохладные, всегда бледные, и всегда этот утробный голос где-то в районе уха. Вспоминать или не вспоминать? Нырять глубже или нет? У Учиха никакого смыла жизни, у него задание, у него восхитительный адреналин, у него... он ведь в... Орочимару.

Вирусу положено заражать.
Всё кругом - это вирус.
Каждый в Акацки под его защитой, а значит заражен.
В этом ничего личного. А даже если и было... Что оно меняло? Что-то? Самого Саске?...

Точка - это всегда точка.
Поставил её на Итачи. Больше ничего нет.
Все вирусы Итачи - в нём. Но ведь и Орочимару - тоже.

Достаточно одного кода.
Не двигаясь, Учиха активирует риннеган: прежде не имело смысла включать более одного томоэ, ведь Кисаме материалист, а не виртуальная плюшка. Саске разделялся, а теперь... что же, похоже, настал момент собраться. Ем уничего не надо переписывать, туту в самом деле чужая конструкция. Но противник критически ослаблен, его личная защита треснута и стала более восприимчивой - Учиха способен пробраться туда. И не только он. Хозяин этого места.

Щелчок и в чужой реальности он, будучи не вирусом, а гостевой системой, обратился к вирусным кодам в себе, переработанными в себе, в Кисаме, создав связь. Раз, два, три и... Тот оказался на месте Учиха, открытый через щель для замены. Для той кислоты, что предназначалось Саске, для тисков; для того, что не переносило его тело, сейчас ослабленное и буквально готовое умереть на раз-два. От того вируса, что защищал его, оказавшись разбавленным таким же, но перекодированным Учиха когда-то под себя. Это отторжение, это два в одном, это борьба и реакция внутри приспособленного для иного тела: такое не поглотить, собственная защита Кисаме и его способность поглощать сыграла против него, как и вирусная натура Саннина. Какова ирония.

Четыре, пять, шесть.
Треск, шипение. Щелк.

Ощущение чужого прикосновения, чужого подбородка на собственном плече тем не менее остались, как и чёрные поражения на коже и аналогичный цвет глазного яблока: Саске выложился в этих боях, Саске обратился к вирусу - почти оригинальному - в себе, как и принял часть нынешнего, дабы произвести замену и добить им Кисаме, имея теперь связь. Но из этой вирусной цепочки надо выйти. Забить. В себе. Снова. Вместе с той информацией, что передавалась вирусными клетками.

Он кашлянул в кулак, обнаружив на перчатке кровь.
Какая ирония. Стоило наседать на стимуляторы активнее. Это не может продлиться вечно, тем более долго. Долго Саске и не надо.
А ведь до основного Пейна так и не добрался, оу. Неудовлетворенно хмыкнул, уставив зияющий и взгляд на - сквозь - Орочимару. Больше не подберётся: их осталось только двое, риннеган не подпустит, оружие защитит. Можно внедриться в вирус и попытаться заглушить его сейчас, в этом сраном подбитом состоянии, но...

Нет.

- Это не твое место, - пускай трактует как знает. Это место - этот мир? Эта конструкция, или то место, что приняло Орочимару в качестве щита - пускай делает выводы сам. Взгляд уловил то, что стало с тело Кисаме. А вместе с ним и... части недостающих фрагментов по запросу. Раздражает. Саске не знал, что с этим делать. Что...

Клинок полетел в тело Кисаме в качестве пики, поражая грудную клетку и заставляя распасться на несколько частей. Он нужен был живым, но плевать Учиха хотел. Особая защита требовала особых мер, не так ли? Он ослабил Акацки, а иное не имело значения.

- Но очередь скоро твоя. Там нет ничего хорошего, Орочимару, - клинок исчез. Саннин не имел цели убивать Саске - это исходило из слов и действий; что кончилось иным убийством. Однако, в конечном счёте Учиха не заимел такой цели также. Или, по крайней мере, не здесь и не сейчас, не в таком состоянии.

- Хочешь сохранить эту гавань - убирайся к чёртовой матери. Я буду беспощаден с тобой. В следующий раз, - Учиха не оценил красоту места: ему плевать. Память и коды в нём слишком фрагментарны в вопросах эстетики и прекрасного, изначально будучи короткими, а то, что имелось, слишком... не укладывалось в то, чем стал его быт. Раздражало. Фонило. Отдавало чем-то фантомным не в тех местах, где следовало. Значит, стоит избавиться от этого. Если той точки оказалось мало. Если она не наступила сейчас.

Плевать он хотел на это место, не оценив. Кроме краткого: однако, очень в духе Саннина.

Обновленная рука, единственно оставшаяся полноценно цельной после всех травм, поглотила в себя остатки Кисаме, после чего Учиха исчез. Так и не удосужившись за всё это время ни обернуться, ни глянуть на Саннина. Он уже дал ему всё, что в нем осталось. До последней капли. Как и финальное, китайское предупреждение: не от себя, но тех, кто сделали это всё с...

Учиха, Итачи, мир.
Во имя меньшего из зол, да?
Орочимару известно куда больше; было; когда-то точно.
Пускай возьмёт материальность, пока она по-прежнему у него оставалась. В Конохе и за её пределами, знаете ли, можно было найти и хороший опиум, и саке, и места с лучшими видами на неоновые вывески. А Саске нужно восстановиться, прежде чем добраться до сильнейшего соперника - возврат к бессмысленным планкам, привычному паттерну мотивации. Допинг в помощь.[icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/12548.png[/icon][lz]<center><img src="http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1070/14334.gif"/></center>[/lz][status]@物の%哀れ×%/[/status]

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-04-11 03:54:54)

+2

29

[lz]
With no one wearing their real face it's a whiteout of emotion
and I've only got my brittle bones to break the fall
[/lz][icon]https://i.imgur.com/gisvIgf.gif[/icon]

Ты поставил точку, но ты же ее и нарушил. Не я пришел к тебе, но ты пришел туда, где был я.
Отступись.
Так будет честно, так будет правильно.
Но разве Учиха писаны правила? О нет, они меняют все под себя, переписывают, взламывают и прогибают. Даже вирусы. Даже..
Даже.

Орочимару шипит змеей, гадом ползучим, которому наступили на хвост и попытались вырвать клыки из оскаленной пасти. Густая влага стекает по смоляным волосам, облепливает ими плечи и ладони, что в эти же плечи впиваются до бурых кровавых полос на собственной пергаментной коже, а глаза вспыхивают и гаснут, словно старая неоновая вывеска, что никак не может включиться, чтобы разогнать ночную темноту. Собственные системы словно взбесились, не желают запускать сканирование и анализ, выдают ошибку за ошибкой при общей целостности и неповрежденности всех цепей. Орочимару убедился в этом, едва ли не в ручную просмотрев и перебрав каждую, но дело словно бы в чем-то ином, отличном от простого и понятного сетевого состояния.

В голове — вереница кодов и образов, смешивающихся и вытягивающихся в последовательность из нолей и единиц, которую Саннин поглощает с жадностью, упрощает до нескольких строчек и впитывает в себя механически, дабы усвоилось не в остаточном сознании, но только как сухая, безжизненная и безликая последовательность информации. Да, вирусы всегда были куда "живее", куда специфичнее и куда непоследовательнее иных систем, и в том более устойчивы и более хрупки одновременно. Имея ключ, базовую связку, которую всякий вирус прятал за хаотичным нагромождением информации и программ, его можно было взломать, можно было добраться до ядра, что и сделал Саске.

Орочимару жжет и колотит на физическом уровне, когда тело не выдерживает перенапряжения коренных цепей. Приходится принять двойную дозу стимуляторов, чтобы тело не начало отторгать его, едва он потерял полноценный контроль. Кисаме ему не жаль, от случившегося по системе проходится лишь глухое раздражение, от того, как глупо и опрометчиво он попался, а еще... Да, еще трепет, близкий к страху или ужасу, поскольку он не рассчитывал на подобное противостояние. Он не рассчитывал столкнуться с подобной силой и не рассчитывал столкнуться с...

От босых ног на ледяном полу и ковре остаются лужи влаги, что маслянисто поблескивают в свете мерцающих кругом экранов, на которые Орочимару смотрит зло и почти с ненавистью, видя со стороны запись — трансляцию — всего от начала и до конца, восстановленную и записанную по тем крупицам, что остались от уничтоженных тел Пейна и Кисаме, да с ошибками, помехами и искажениями, вплоть до самого финала, который Орочимару записал уже сам, а потому и качество, и полнота картинки отличаются значительно. 

Ему не нужно, но он прокручивает запись раз за разом, всматривается в каждый момент, считывает, анализирует и делает выводы, что поглощаются глухим раздражением от итога. Мальчишка, будет говорить ему, будет указывать, будет велеть скрываться и прятаться, ничего не понимая и уж точно не владея той информацией, что доступна Саннину. Орочимару не знает и знать не хочет, чем накачали Учиха в Корне. Ему и без того слишком хорошо известно, на что способен Обито, что это за система и как она была выстроена. Зачем она была выстроена. Саске так и остался наивен, пусть и мертв. А может потому и остался, что слишком безразличен ко всему, что явилось и расцвело паучьими лилиями на пепелище; к тому, как и во что восстановила себя его разрозненная система. Орочимару видел, смотрел, умел смотреть и знал куда, сумел считать ядро и те программы, что нынче составляли систему Учиха Саске, может и не полностью, но достаточно чтобы сделать выводы. Да и не важно, что там внутри (пустыня, пустота, черная дыра), важны лишь способности, настрой и результат заложенных изменений и модификаций. Ибо с ними Орочимару и предстоит столкнуться. Не физических, ибо сила не на стороне Саннина, никогда не была. Только хитрость, только пожирающая и голодная вирусная сущность, коей и в Саске осталось достаточно чтобы знать все, на что способен Орочимару.

Но…
Глухое шипение и сброшенные на пол пустые колбы.
Он будет требовать от Орочимару уйти!? Он знает его слишком хорошо, предлагает свободу? Устраняет помеху? Упрощает. Не понимает, что Орочимару загнан в угол, что ему не сбежать и не скрыться, что в Конохе, что за ее пределами. Система велика, почти необъятна как забытый людьми космос, но ограничена — рано или поздно достигнешь стены и упрешься в нее. А Корень - вирус более массивный и более тяжелый, чем Орочимару и теперь явно взялся за все всерьез. Пришло время, которого он так опасался.

Не недооценивать. Будет беспощаден. Ха! Предупреждает, говорит уходить, прятаться. С претензией, которой может быть и не слышно в голосе, не видно в выражении лица, но что так ощутима во всем прочем, когда знаешь — знал — пусть и относительно немного, о внутреннем строении системы. Точка была поставлена и Саннин соблюдал ее, к нему не должно было быть никаких претензий. Так какого же черта?

О, не Саске рассказывать Орочимару о корне, не тому, кто испробовал обе его стороны, кто сам мог рассказать бы многое. Но не станет. Да и слушать Саннина Учиха не будет, это очевидно. Никаких разговоров больше не будет. Потому что Саске плевать, ему не важен посыл и не важна мотивация. Он делает не "зачем" и не "для", но лишь потому, что система должна действовать, иначе она распадается вовсе.

Орочимару вовсе не жаль, он вовсе не скучает по тому, кто соседствовал с ним рядом лишь несколько лет. Его вовсе не тянет увидеть прежнее, не изломанное и не склеенное наспех, даже если в их бытии нет и не может быть ничего постоянного и статичного. Но ведь Саске всегда был статикой, константой в их одном-на-двоих пространстве.

Пальцы выщелкиваются из суставов, когда провода занимают свои места в разъемах у основания шеи. Картинка на мониторах идет рябью и переключается на скользящие строчки машинного шрифта, без всякой визуализации. Визуализация есть лишь за закрытыми раскосыми веками, когда Орочимару возвращается туда, где еще пахнет сакурой и металлом - не физически, но слишком материально, чтобы не чувствовать. Остаточные коды, слепки, частицы, Саннин собирает все, что рассыпалось, словно бы пожирает это место, урча запихивает в глотку и образы сакуры и застывшую стеклянную луну на небосводе, пока не проглатывает все, что осталось и идет дальше.

Саске знает его и Саске вернется, Корню просто больше некого послать, никто не справится с Пейном, никто не преодолеет защиту, никто не сможет, кроме Учиха. Но Обито, пожалуй, не пойдет сам.

Орочимару придется стать чем-то иным, чем-то выстроенным заново, переиначенным, незнакомым Саске, чтобы иметь возможность победить. Безжалостность здесь вовсе не у одного Учиха, у Змея попросту нет другого выхода. Бессмертие и вечность, но свободные, осознанные, не в клетке, вот то, чего Орочимару жаждет. И свобода здесь гораздо важнее всего прочего. 

***

Стоит напасть на Пейна и перекидывает сюда, в настоящий лабиринт из старых домов и построек, где небо красное, как алкидная краска, а силуэты у всего черные, контрастные. Здесь нет опасностей это лишь обширный слой разрушенных кодов и систем, ошметки чего-то, что образуют эклектику, нагромождение стилей и всего, что только может существовать — существовало — в реальном мире. Пласты и пласты строений, то собирающиеся в островки, то расплывающиеся и распадающиеся, уровни, похожие и не похожие и дверь, проход дальше, что перемещается раз за разом, юркая, как помойная крыса.

Нужно пройти все, чтобы ее поймать. Не уничтожает, но изматывает, тянет время, позволяет Орочимару подготовится и безжалостно, без церемоний, потянуть за те нити, что связывают его и акацки воедино, выдернуть их — слепки, отпечатки — из их физических тел и перенести, сожрать, скомпилировать в себя, чтобы стать чем-то иным, стать не «я2, но «мы» окончательно. Орочимару слишком самоуверен и слишком живуч, чтобы рассчитывать на проигрыш, но он готов к любому исходу, потому резервная копия «я» поделена и разбита на двух змей. Если он погибнет, проиграет, то это будет окончательный финал - он не достанется Корню; но если победит, то сможет вернуть себе себя.

А сейчас...

Поля ликорисов, деревянные мостки на воде перед закрытой дверью, над которой висит знакомый красный фонарь, дверь, что гостеприимно распахнута только для одного человека, как и впредь, но в темноте за ней больше нет уютных сладких ароматов, нет традиционной музыки, но есть притаившиеся в углах и тенях опасности, есть комнаты, что становятся бесконечными, переполненными теми слепками, что атакуют раз за разом. Прежние тела, прежние образы, лезвия катаны, ногти, змеи, змеиные лики и глаза — все жаждет разорвать, растерзать и превратить в пыль, все становится иным, будучи уничтоженным. Тела рассыпаются змеями, змеи сплетаются в химер и гидр, готовых рвать на части и уничтожать, изматывать. И лишь в конце, в итоге, сам Орочимару. В привычном шелке, но не на привычном месте, напряженный и натянутый как струна, что порвется и раскровит неосторожному музыканту пальцы. Он все здесь и то, что кажется им, то, что воссоздает его облик, на деле лишь иллюзия, пусть и плотная, полная, сжимающая в руках рукоять меча и способная касаться столь же сладко и ядовито, как и прежде.

Когда они оказываются лицом к лицу, Орочимару уже осознает свой конец. Да, он может льстить себе, говоря, что измотал Учиха достаточно, но Саннин никогда не был тем, кто ищет открытого боя, все что происходит сейчас — вынужденная мера. Бежать. Больше. Некуда. Поэтому сверкает в поднятых руках катана, потому звон отражает резкие и быстрые движения: хищные, легкие, змеиные — одного, и гибкие, сильные, ястребиные — второго. Никогда Орочимару не думал, что умрет так, защищая кого-то, кто не дорог, не близок, не интересен, но на деле защищая свою свободу и, может быть, совсем немного, того, чей клинок вонзается в грудь ровно посредине, пробивая солнечное сплетение насквозь. (Защищая от себя или становясь планкой, маленькой крупицей жизни в пустоте, которая, может быть, развлечет на мгновение. Но Орочимару уже будет не интересно. Пусть так, все лучше, чем попасть в Корень, чем стать не_собой еще больше, чем сейчас.) Попал. Попался. Ведь Орочимару все здесь, но от глаз — не спрятаться.

В виртуальности смерть ничуть не менее неизбежна, а к телу Саннин привязан не так критично, пусть оно и захлебывается в агонии, погружаясь то ли в стазис, то ли в кому где-то за пределами этого пласта сети. Он просто распадается на части, пожираемый самим собой, уничтожаемый давлением этого места и той силой, кою излучает Саске. Не самый плохой конец, даже если конец и вовсе не был желанен. Орочимару, хах, рассчитывал победить.

- Надеюсь, Пейн убьет тебя, Саске, - до синевы бледные губы кривятся, плюются не гневом или ненавистью, а простым и человеческим. Умереть, чтобы все закончилось, не проклятье, а пожелание. Руки не тянутся вперед, не касаются, только придерживают рукоять клинка, чтобы не вынули и не отобрали.

Коды гаснут, последовательности рушатся и системы отказывают одна за другой. Орочимару не сопротивляется и просто закрывает глаза, когда ядро рвется на части, стирая самое себя целиком и полностью. Не осталось ничего.

Почти.

Отредактировано Orochimaru (2020-04-13 19:14:02)

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » Я плачу кровавой данью, чтоб утолить тоску свою