Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » when Darkness falls across your town


when Darkness falls across your town

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Он огляделся вокруг — и не увидел ничего другого, кроме себя самого. Тогда он для начала воскликнул: «Я есмь!» Потом он испугался; ибо страшно человеку, если он один.

http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1346/51880.jpg

Хочешь, я расскажу тебе сказку, дитя?
О Принцессе, которую бросил ее Принц.
Оба ее принца.

+2

2

Смерть. Смерть. Смерть.
Тихий вой стоит над Тенебре: стенают люди, стенает земля, стенает сам мир, чувствуя тяжелую утрату. Пепел пожарищ не разносит ветром, прах королевы не пересыпается равными частями в победные кубки имперских солдат, а в ночной темноте не разглядеть пятен крови на бархатной обивке трона.

Тенебре пало скучно и безлико, словно трухлявое и полое от времени дерево: Ардин хмурится и досадливо цокает языком от того, что не ощущает и капли желанного удовлетворения. Даже переполненные злобой, податливые глаза бывшего принца светлого королевства не радуют его своим новым светом, не воодушевляют открывающимся потенциалом, не вызывают отклика в бурлящей внутри скверне. Ему хочется большего, хочется чувствовать, познать радость торжества, почувствовать вкус жизни, утраченный столетия назад. Шаг вперед, еще одна ступенька на пути к желаемому и.... От удушающей скуки, от безраздельного ничего у Проклятого сводит скулы и пальцы в бессильной злобе.

Шаги тяжелых кованных сапог отдаются в коридорах тонущего во мраке дворца гулким эхом — все вокруг словно вымерло и Ардин кажется единственным ярким пятном на фоне этой мертвой тишины. Слишком живым, слишком подвижным, если не смотреть в пустые желтые глаза. С делами покончено и Канцлер может позволить себе нечто необязательное, но в равной мере приятное и допустимое, если быть осторожным. Если быть аккуратным в своих играх — девчонка еще нужна, еще пригодится в будущем и настоящем, еще будет разменной монетой в договорах и сделках, но никто не говорил, что для этого ей нужно оставаться целой. Проклятый не хотел идти к ней, не хотел видеть даже отголоска этого света, ибо знал, что не сможет держать себя в руках. Но сейчас ему и не хочется.

К ней не допускали никого вот уже двое суток, лишь магики приносили воду и скудную еду, достаточную для легкого насыщения. Никого живого, никого, кто мог бы утешить или произнести что-то большее чем рычащее "ешь". Пленник должен осознавать, что является пленником. Информационный голод ничуть не лучше, чем голод обычный, особенно в тот момент, когда из окна покоев виден лишь изломанный сад и не убранные прочь трупы павших солдат.
Намеренно ли?
Кто знает.

Ардин кивком отправляет прочь замерших у дверей безликих стражников и входит в комнату без привычной помпы, без извечного шума и драмы, что сопровождает всякое его появление. Теперь есть лишь он и сгустившийся от его присутствия душный воздух в темной комнате. Фигурка Принцессы кажется совсем маленькой на фоне этих огромных покоев, но она безошибочно притягивает все внимание Первого. Взгляд Ардина приобретает откровенную жесткость, грозит забраться девчонке под кожу острозаточенным кинжалом, выкорчевать, выпотрошить, разобрать на частички из первородной ненависти к затаенному в зрачках свету. Проклятому, знакомому по воспоминаниям и отражениям в зеркале, известному через Ее глаза напротив собственных, некогда алкаемому, но теперь бессмысленному, рабскому, лишнему.

По губам расползается опасная и едкая улыбка, что единственная отражается в пропитанных скверной глазах. Проклятый пробирается вкрадчиво, кружит как падальщик над добычей, кладет на светлые волосы тяжелую ладонь и тянет-поглаживает с силой, чтобы подняла от земли голову, чтобы смотрела на него прямо.

— Хочешь я расскажу тебе сказку, дитя мое? — Ардин садится на край постели подле девчонки, закидывает ногу на ногу и бросает ей на колени букет Силецветов, от которых несет гнилостной сладостью — явным предвестником близкой смерти. — Однажды в прекрасной стране жила Принцесса, которую любили все и даже один прекрасный Принц. Но потом в ее страну пришли солдаты, растоптали ее цветы и ее надежды, а Принц сбежал прочь. — Проклятый чуть откидывается назад, опирается на ладони и долго смотрит на девчонку, прежде чем сказать почти ласково и очень проникновенно, — Знаешь, он не захотел приходить, но я обещал передать тебе привет от него, Стэлла.

+2

3

Стелла втягивает голову в плечи, будто нашкодивший котенок и моргает очень быстро. Страдания ее усугубляет комната, в которой ее заперли. Совсем еще недавно мать расчесывала ее светлые волосы, рассказывая на ночь старые легенды, можно было отринуть этикет и прижаться к ней – такой живой, теплой, настоящей. Можно было вдохнуть изысканный запах ее духов, когда сердце замирало от восторженной любви к ней. Разве это не счастье? Коснуться теплой материнской руки, сжать ее, прижаться детской щекой к ее мягкой груди. Услышать биение сердца и испытать то неподдельное чувство счастья, безопасности.

Дома.

Девочка не чувствовала ничего кроме темноты. Она не могла принять, не могла поверить в то, что случилось. Сердце у нее то ходило табуном, заставляя девочку то тревожно метаться по комнате, то застывать с книгой в руке и стеклянным, лишенным и намека на слезы взглядом.

Ее не покидало упрямство. Упрямое отрицание всего происходящего. Реальность была настолько жестока к Стелле, что та непроизвольно отказалась от нее – как отказывалась от еды, утеряв чувство голода или контакта с молчаливыми охранниками-досмотрщиками. Они для нее не более безмолвных теней, порожденные кошмарами. Она много спала и каждый ее сон был обилен тварями и скверной – иногда ей снилась мертвая мать, вся почерневшая и сгнившая от скверны, иногда поле силлецветов, из которого ползли трупные черви. Она просыпалась с криком и долго не могла уснуть, разглядывая полог кровати глазами, полными слез.
Со дня происшествия она ни разу не заплакала и ни разу не позвала ее сознательно.
Девочка морщила светлые брови, всеми силами напрягаясь поймать лицо охранников – запомнить, записать в памяти, пока те приносили ей еду, но с каждым разом попытки становились все безучастнее, пока Нокс Флере совсем перестала на них реагировать, перебирая засохший в вазе букет силлецветов обкусанными ногтями. Манеры интересовали ее все меньше – тщеславие, с которым десятилетняя Стелла порой смотрела в зеркало совсем ее оставило. Если бы за ее уходом не следили, она бы даже ни разу не притронулась к щетке, не поменяла платье на чистое, пролив на него еду, когда в приступе гнева однажды кинула тарелку через все комнату обратно в дверь.

Убирать свои светлые, будто потускневшие на прозрачно-бледном лбу волосы она тоже не торопилась. Выпавшие пряди продолжали также свисать, пока девочка вновь сидела на своей кровати, зажимая в руках книгу. Она исступленно водила пальцами по обложке, будто и не замечая, что оглавление от ее усердия начало стираться, а книга, богато украшенная и новая, теряла свой вид. Взгляд ее уперся в дверь, она могла так сидеть часами – не двигаясь, изредка тяжело мигая, когда сухие, опухшие глаза начинали чесаться.

На виске у нее билась синяя жилка, она так и зависла, не отреагировав на приход Кошмара. Нет, человеком, даже существом она не могла его назвать. Даже отголосок Света, что иногда просыпался в ней после ухода матери, после всех этих ужасных событий в его присутствии гас, а на месте горения горела черная пустота, будто не зарубцевавшаяся рана. Цветы, что он небрежно кинул ей на колени – жгли их, даже сквозь ткань юбки и чулок. Девочка машинально запустила в них маленькие ладони.
Невыносимый сладостный запах, что раньше приносил ей радость и удовлетворение, теперь смердил смертью или скорой кончиной слабой больной плоти. Стелла наконец подняла глаза на пришедшего, даже будто бы приходя в себя. Взгляд ее заметно потемнел, в нем затаился гнев и безотчетный страх, бездна напротив не глаза человека; мертвого или живого ли, это бездна, самое проклятое и скверное место, с которым могла столкнуться десятилетняя принцесса.

Стелла смотрела в них с немым укором оракула, вынужденного наблюдать за одним грехом десятки, а то и сотни раз.
Пальцы загребли цветы, девочка сама не заметила, как оборвала верхушки и сжала их с такой силой, что сладостный запах усилился, пара капель цветочного масла упала ей на рукав. Девочка мотнула светлой головой, что пряди и без того лезшие ей в глаза упали еще ниже. С упрямством достойным оракула она четко произнесла, глядя чудищу из самых страшных кошмаров в глаза.  – Я тебе не верю.

Отредактировано Stella Nox Fleuret (2020-04-24 05:09:43)

+2

4

Темнота окутывает их теснее, обступает со всех сторон, заостряя и уплотняя тени которых, казалось бы, вовсе не должно было быть при столь скудных источниках света: Ардин не зажигал огней, а те отсветы, что попадают сюда сквозь неплотно закрытые шторы, лишь усугубляют безысходную густоту темноты. В темноте так комфортно, в темноте дыхание вырывается из чужой груди со свистом и звук сердца звучит погребальным набатом, не заглушенный даже клеткой из ребер и плоти. Янтарные глаза видят во тьме без помех, без помех смотрят в чужие, прозрачные от внутреннего света глаза новоиспеченного Оракула. Ардин замечает страх, глядит в погребенную под пеплом эмоций ярость, но хуже всего — неявное превосходство на самом донышке, вечно присущее тем, кто говорит с богами, раз от раза изрекая их волю. Цепляет ли это его искалеченную душу? О нет, это ему знакомо, он видел не раз подобное твердолобое упрямство и бессмысленный фанатизм из вбитых в сознание истин, что пестуются как самое величайшее сокровище от рождения и до тех пор, пока тело не сгниет до самых косточек. Во имя чего? Люди глупцы, если позволяют богам так легко вертеть своими жизнями в угоду их планам и Ардин мог бы рассказать об этом многое, если бы ему не было наплевать.

Проклятый усмехается, чуть покачивая ступней, обутой в тяжелый грубый ботинок, что уже попирал прекрасные цветущие земли Тенебре, на чьей подошве отпечаталась кровь ее доблестных защитников, оставляя на светлом полу этой комнаты кровавые отпечатки, кои Принцесса увидит лишь на рассвете. Не ночь, но солнечный свет покажет ей все ужасы, что темнота так заботливо скрывает от нее.
— Какая жалость, — протяжно произносит Ардин, более всего позабавленный тем, что все им сказанное было сущей правдой. О, но он вовсе не будет осуждать девчонку, ведь самообман так сладок, а правда всегда так горька и в нее вовсе не хочется верить. —  Значит не поверишь и тому, что Ноктис в безопасности вместе со своим отцом. — продолжает он уже с безразличной скукой, — Твоя дражайшая матушка не зря пожертвовала своей жизнью и своей страной — Короли Люциса сумели вернуться на свой престол под защиту стен, за которые нашим армиям нет доступа. Разве это не чудесная новость? Разве не прекрасно, что за их слабость заплатили другие, а им вовсе не пришлось страдать?

Ардин не говорит прямо, лишь бросает фразы вскользь и невзначай, а девчонка пускай думает сама. Она уже довольно столкнулась с миром вокруг себя, чтобы сделать какие-то выводы. Проклятому даже интересно какие, но лишь самую малость. Оракулы мыслят слишком узко, слишком однобоко, чтобы он не знал того, что происходит в ее голове прямо сейчас. Ей не нужно рассказывать тех историй, которые он рассказывал принцу Люциса, она видит его насквозь, а, вернее, не может не почувствовать того, что он собой представляет, не может не видеть само средоточие скверны в его груди, в нем самом и так близко к ней. Свечение ее силы еще слабо и, пожалуй, Ардин мог бы давить сильнее, мог бы не играть, но ломать, мог бы ослабить ее настолько, чтобы скверна проложила свой путь к ее сердцу. Сделать Оракула демоном, почти тоже самое что сделать демоном бога. Вот только зачем.

Но в ее глазах сплошное упрямство и Ардин невольно кривится от этой ханжеской брезгливости, от ее безрассудной уверенности в своей правоте. Эту уверенность хочется разрушить, хочется сломать и растоптать как те самые силлецветы, что мертвыми лепестками осыпались на кровать. Его забавляет то, что в его присутствии девчонке неуютно, что она избегает его всем существом, но не желает признавать этого, тем выше поднимая подбородок, чем глубже пробирается в сердце страх. Они ведь противоположности по своей нынешней природе, как кошка с собакой, как лед и огонь, и Оракул (даже новоиспеченный, даже едва ступивший на этот путь) не может оставаться равнодушным к самому средоточию скверны, коли то находится к нему столь близко. И потому он склоняется еще ближе, подается вперед, возвышаясь над ней темной и мрачной тенью, касаясь ее бледной до синевы щеки кончиками пылающих от вечного жара пальцев.
— Боги не придут к тебе, девочка, не явятся на твой зов, не покарают обидчиков и не восстановят справедливость, — Ардин улыбается тепло и потому отвратительно; неживая и искусственная эта улыбка легко растягивает губы и страшнее всего то, что она очень идет Проклятому. Прежде, тысячелетия назад, он улыбался только так, держа в своих надежных ладонях испещренные морщинами руки стариков или слабые детские плечи, он улыбался и глаза его лучились той же верой и тем же светом, лишь в разы ярче и искреннее, чем у Стеллы. Он был всем этим, был воплощением всего того, о чем она читала только в сказках или слышала от своей матери. Откуда он это знает? Ах, бросьте, сказки Оракулов не меняются вот уже тысячи лет, как и сами Оракулы. Что эта девчонка, что ее мать... какая разница? Изменилось лишь лицо, только оболочка, но вовсе не содержание. — Боги оставили вас и никогда не были с вами, иначе бы здесь не было меня. — его слова звучат как приговор, как истина, в которой нет никаких сомнений, они давят как тяжелые валуны, что сыпятся на хрупкие плечи и спину, но даже этого оказывается мало и Ардин склоняется ниже, вязко выдыхая в аккуратное детское ухо, — Оракул мертв, да здравствует Оракул. Что ты будешь делать теперь, Стелла?

+1

5

Стелла хотела встать, разогнать морок перед собой – включить ли любимый светильник или раскрыть ставни на окнах, чтобы звездный или солнечный (о она давно потеряла счет времени суток) свет попал в ее комнату - разогнал скопившийся в ней мрак. Шея, которой он коснулся еще долго горит и ноет; отпечатки пальцев Проклятого жалят, но не греют ледяную от холода шею девочки.  Она не смеет отодвинуться, лишь сильнее съеживается, даже не решаясь уйти от прикосновения – окоченевшие конечности не двигаются, голова на прямой как палка шее не двигается – будто любое движение сломает ее и несчастная светлая макушка Стеллы покатится вниз, туда, под кровать, где в старые добрые времена один лишь голос матери мог разогнать скопившихся монстров.

То доброе время прошло. Монстры теперь живут во дворцах, а голос ее защитника Стелла больше никогда не услышит. Ей надо что-то предпринять, что угодно – вновь сдерзить, отбросить пугающую руку или послушно опустить голову, смирившись с поражением. Может ему надоест издеваться над ней и он избавит Стеллу от своего присутствия хотя бы в ее комнате.

Лишь бы разогнать скверну - вернуть хоть частичку ее жизни - где этой мерзости нет. Девочка чуяла ее – это не тьма заполонила собой комнату, а что-то много-много хуже, страшнее, опаснее. Что заставляет плоть разлагаться, а сердце и разум вытаскивать из подсознания самые низменные и вправду «скверные» страхи, недостойные ее.

Стелле чудится, что в глазах Чудовища, самого настоящего подкроватного монстра, будто зажглись две свечки – так рад он был видеть ее страх, так упивался ее потерей. Она смотрела в них, но не от большой храбрости. Легче смотреть в пропасть перед собой, чем ловить темные тени по стенам – эфемерные, но неизменно пугающие, что снова заползут в ее голову, стоит Ардину уйти – будут грызть ее мысли, заставляя девочку сжиматься в маленький комок агонии и боли, неустанно жалея себя, рефлексируя от потерь, от пережитого. От безысходной, недостойной принцессы Тенебры злости.

Она не смогла ничем помочь. Король и принц и правда живы и в безопасности, мама сделала все что смогла.
Мама мертва.
Едва ли подростковый, еще детский мозг мог осознать все за один день. Тем более в компании Ардина, что одним своим присутствием отгонял все мысли в темный, хорошо припрятанный от Проклятого закуток мозга, заставляя сознание Стеллы сузиться до одной черной точки; ни мыслей, ни переживаний – слезы и те иссохли в пограничный между сном и бодрствованием час. 

Ни рефлексии, ни осознания – упрямые попытки загнанного в угол ребенка справиться с потерей от утрат и справедливого гнева на окружающих, на саму себя – что она всего лишь маленькая девочка, что не смогла бы помочь ей. Только смотреть. Только знать. Остается теперь прожить всю жизнь с осознанием собственной никчемности.

За очертаниями темноты она не видит человека – только голос. Очертания темных длинных волос, черты лица, схожие с ее родом – все это Стелле подметить некогда, девочка не моргает, завороженно смотрит собеседнику в глаза суженными , не решаясь обратить на сосредоточие скверны в груди. Страшно, больно – ей никогда еще в жизни не приходилось переживать столько всего за одни сутки.
Неужели он… прав? Сознание, суженное до состояния точки, отказывалось анализировать произошедшие события. Проше было смотреть Тьме в глаза и винить ее во всем.

- Мы выражаем безмерную радость тому, что Король выжил, - четко проговаривает Стелла, ее омертвевшие глаза не выражают собой ничего, - и его сын в безопасности. – Руки на коленях белеют, она сжимает ткань юбки так сильно, что слышится треск. Стелла хладнокровно продолжает, – это значит - Ее жертва не была напрасной, Люцис останется крайне признателен Тенебре. Как и должно.
Чем больше Стелла говорит, тем сильнее фиолетовые зрачки впечатываются во взгляд напротив, фразы шаблонные, деревянные, но попытки мыслить вне круга боль-потеря-боль, выводят девочку из морока. – Тенебра выполнила свой долг.   

Улыбка напротив неживая, страшная – в ней так и сквозит глумление над ее горем. Тупое упрямство Стеллы не остается незамеченным – девочка не анализирует, как ей аукнется в будущем, лишь сильнее замыкается в себе – идеально ровная спина, открытый упрямый взгляд, а за ним – ничего, ни одной дельной мысли, лишь обрывки прошедших за день событий.  Они то прокручиваются с огромной скоростью, не давая сосредоточиться на настоящем, то всплывают яркими картинами перед глазами от едких замечаний Ардина.

От комка в горле, что кажется никогда не пройдет к груди опускается холод от последующих его слов. Обидно и больно слышать от кого-то подобного ему. Да как смеет он, древний, как сам мир, предатель, шептать ей на ухо такие сокровенные, такие важные для ее недолгой жизни истины?!
- Ересь. – Зло рычит она сквозь зубы, отдергивая свою деревянную тонкую, да длинную шею подальше от страшного лица напротив. – Боги не оставят того, кто выполняет их предназначение. Пока Оракул, - о, она специально выделила это слово, - следует своему предназначению. 
«Пока они могут использовать нас, а после выкинуть как использованный сосуд.»
«Как маму.»

Отредактировано Stella Nox Fleuret (2020-05-23 01:24:10)

+1

6

- Люцис будет признателен, - Ардин смеется сухо и дробно, на самом деле позабавленный ее словами. Неужели все королевские отпрыски такие: со вбитыми в голову прописными истинами и с сентенциями, что заменяют собственное сознание и осознание в критические моменты? - Признателен кому, девочка? Тенебре больше нет, как и вашего эфемерного долга.

Надоевшая улыбка сползает с лица Ардина и он скучно щурится, глядя на согбенную фигуру на постели, что сверкает глазами тем ярче, чем больше в ней становится упрямого отрицания. Разумеется, она не понимает и половины из того, что он говорит. Сказывается и возраст, и горе потери, и общий шок от произошедшего и его присутствия подле ее неокрепшей души, но, откровенно говоря, Ардину плевать. Ему не важно как много из того, что он скажет ей, она поймет или запомнит, ему не интересно какие отпечатки на ее душе оставит его присутствие или его слова - Ардин делает все это для себя, ведет диалог с самим собой как и обычно, а роль Стеллы во всем этом лишь быть фоном, быть катализатором, что пробуждает в нем хотя бы что-то: сухой гнев, раздражение, любопытство, иронию или смех.

Но если девчонка так любит богов, то почему бы ему не рассказать ей о них, не вспомнить свое забытое почитание, когда каждый рассвет и каждый закат сопровождался молитвами и благодарностью за то, что ему дарован этот мир и эта сила. Что Стелла может знать о любви к богам, что она может знать о поклонении им? Истинно, разочароваться может лишь тот, кто искренне восхвалял и почитал.

- Пока они считают, что Оракул идет правильным путем, пока они считают, что он полезен, - отзывается Проклятый совершенно спокойно, не противореча и не переча ее словам, - Но Оракул заменим, стоит одному оступиться или умереть и на его место приходит следующий. Тебе повезло, что у тебя еще нет наследников, а потому боги будут беречь тебя столько, сколько могут, до тех пор, пока тебе не представится возможности умереть во имя их славы. - Ардин больше не прикасается к девчонке, да этого и не нужно. Пойманный зрительный контакт натягивает между ними тонкую звенящую нить - чужое присутствие ощущается гораздо явственнее и отчетливее и если самому Проклятому компания Оракула доставляет ощутимое неудобство, то не стоит и думать, каково от этого ей самой. - Ах, где же ваша заступница Шива? Где же возлюбившая вас богиня льда? Я видел ее в гневе, и она стирала с лица земли целые города. Глассия способна на многое, если захочет, но отчего-то решила не вмешиваться.

Ардин прекрасно знает, от чего. Он знает Шиву слишком хорошо, чтобы обманываться в ней, но ему было бы интересно послушать версию Стеллы на этот счет, если упрямица захочет ответить. О, ему это знакомо - упорное отрицание, что становится тем сильнее, чем больше подвергается опасности, чем больше угрозы чувствует своим хрупким убеждениям.

Ардина в этой огромной и пустой комнате слишком много, даже не отпуская скверну он заполняет каждый уголок своим присутствием, даже поднявшись с кровати и отступив в темноту, он ощущается совсем близко, потому что тьма - его союзник, а не ее. Он принадлежит ей по праву рождения и даже теперь, отвергнутый, остается к ней ближе, чем его повернувшиеся к свету потомки. Должно быть она не видит того, что видит Отверженный - слабого и бледного свечения от ее кожи, очерчивающего ее фигуру слабым ореолом, делающую ее похожей на призрака или восставшего мертвеца. Признак ее избранности, признак ее проклятия.

- Ты ведь знаешь свою судьбу? Вскоре ты ее увидишь, они нашепчут ее тебе как непреложную и неотвратимую истину. Ты будешь жить и умирать во имя их славы, будешь гнить заживо ради того, чтобы они существовали вечно? Об этом предназначении ты говоришь? - голосом из теней вопрошает Ардин. Глупая девчонка думает, что его еще можно задеть, что его можно зацепить за больное, напомнив о его собственной попранной судьбе? Да что она знает о нем, кроме сказок, что она знает об этой жизни? Он мог бы растоптать ее усилия, но они забавляют его, а потому он делает вид, что поддается, что его действительно заботит ее укор чтобы посмотреть, что она может ему ответить.

+1

7

[icon]https://i.imgur.com/RIFS9ip.jpg[/icon]Смех был тихий, расслабленный, призывный – только для ее, Стеллы, ушей. Чтобы разбередить в ней обиду на Люцисов. И чем больше будто змеиный, наполненный скверной голос канцлера льется Стелле в уши, тем сильнее возгорается в ней упрямство. Фанатичная, не знающая перед собой преград вера лишь укореняется в ее сознании. Ей даже не надо отвечать Ардину – тот будто разговаривает сам с собой, запугивая девочку, будто она зритель, для которого устроено все это представление.
Сгорбленная фигура не меняется, была бы возможность, девочка даже бы не вздыхала – о, вот бы заступница Шива снизошла до рабы своей и обратила ее в ледяную статую – твердую, холодную, не чувствующую. Чтобы сердце ее не заходилось нервным темпом от одного только присутствия Проклятого в ее доме, чтобы девочка с достоинством перенесла это испытание.

Но Богиня не внемлет мольбам слабого духом человека, а девочка была такой ничтожно слабой в своих молитвах о избавлении, что слышала в ответ только тишину. Тишина, как и любой ответ, приводила к выводам.

Она должна пройти это испытание одна. Подсознательно надеясь, что брат с достоинством вынесет свое - ради Тенебры, ради Эоса, ради спасения рода человеческого. Стелла, перенявшая судьбу своей матери, Оракула Тенебры, должна быть сильнее Тишины, она должна научиться слышать ее. 
Пусть Ардин говорит, что Тенебры больше нет, сквозь боль и страдания, Стелла чувствует землю под ногами – униженную и разбитую как сама девочка, но все еще существующую под ее ногами. Все его слова, как сама скверна, обман. Он играется ею, озлобившись на Богов, что когда-то его оставили. Она должна пожалеть его, дар, о котором говорила мать, должен помогать всем. Но вместо этого, не в силах оторвать взгляд от темноты напротив, Стелла чувствует лишь кипящую безвыходную ненависть. И страх. В ее по-детски маленьком сердце так много горя, что состраданию не осталось места.

Зрительный контакт не прерывается, черный взгляд Страшного человека отпечатывается на подкорке мозга, чтобы преследовать Стеллу в кошмарах, у которых нет начала и нет конца. Как змей, съедающий свой собственный хвост. Нокс Флере не знает, что такое вечность, но каждая такая ночь станет для нее воплощением ада на земле, бесконечного и безвыходного.

Остается упрямо молчить. О Тенебре, о Глассии, о своем Наследии. В голове мелькнула юркая мысль, что пока у Стеллы нет наследников, прямого продолжения рода, к которым перейдет ее дар - ее оставят в живых, но не в покое. Догадка не вызывает в ней надежды, лишь упрямое желание, чтобы боль потери поскорей ушла.

Красные от непролитых слез глаза чешутся будто в них раскаленного песка засыпали, но она боится прервать зрительный контакт. В голове не единой связной мысли – вакуум, пустота, мольбы застряли в горле, задушенные, но не забытые.
Канцлер стоит в темноте, она видит вокруг его фигуры ореол темноты, что заполняет собой огромную комнату бывшей принцессы, не оставляя в ней места, будто вытесняя серебряное свечение луны.

– Боги учили меня смирению. - О, этот перекошенный, хриплый от долгого молчания голос разрезает тишину. Она усилием воли отрывается от этих страшных глаз, переводит его на слабый лунный свет из высокого окна. Будто он даст девочке сил и укрепит ее веру.

Стелла медленно спускается с кровати, под легкий взмах ее просторного платья, игнорируя этот страшный взгляд – все равно будут преследовать ее до смертного часа, являясь в самых страшных кошмарах. Колени ее подкашиваются от слабости, но она смиренно встает на колени, сжимает призрачные кисти в замок.

- Я не могу спасти душу Проклятого, раз боги отвергли его, - проговорила она без эмоций, принимая правила игры Ардина и обращаясь больше к самой себе, а не к нему. - Их воля выше моего понимания. -  Не к ночному кошмару, не к скверне, что так и рвется из его плоти, инстинктивно вызывая у Стеллы ужас. В лунном свете она еще бледнее, еще эфемернее, на бледном, тронутом горе лице, единственное, что осталось живым и выразительным глаза – они обращены к потолку, яркие и фанатичные. – Но я могу помолиться за ее покой.

+1

8

Брат и сестра так похожи и такие разные одновременно. В их жилах течет кровь оракулов, их воспитал и возлюбил оракул, они взращены в тени богов и пропитаны верой, но, кажется, после трагедии избрали совершенно разные пути. Как переменчивы и непредсказуемы люди или, напротив, есть ли в них что-то новое? После трагедии каждый из них или окутывается верой как саваном, слепнет и глохнет в своем стремлении закрыться, или отвращается, презирая всякое вмешательство богов в свою жизнь.

Так и эти двое детей...

Ардин кривится, ему хочется уйти, оставить эту затею, которая была мимолетным желанием, порожденным любопытством стремлением, а обернулась вызывающей в нем отвращение картинкой. Ее слепая вера, безотчетная, кажущаяся ему слабой и выпестованной правилами расцветает перед Проклятым новыми красками. То, что казалось ему изломанным, становится нерушимой опорой, на которую она восходит как на пьедестал и на эшафот одновременно. Он хотел видеть падение, но увидел возвышение и на миг в чертах его лица не осталось ничего человеческого, будто сквозь ненастоящую, восковую кожу проглянуло изъеденное временем чудовище.

Слабачка, отказавшаяся внимать голосу разума. Слепая, не желающая прозреть! Она смеет говорить так снисходительно, цеплять его за уже мертвое и гниющее, но, как оказалось, больное местами, как реагирующий последними конвульсиями труп. И в этой своей ледяной маске, безжизненной как лик Этро, она слишком похожа на нее. Будто мать говорит с ним, чего не делала никогда.

Он заносит руку для удара, что мог бы свернуть ее тонкую шею, разможжить ее крохотный череп и оставить мир без Оракула, но, верно, боги и впрямь приглядывают за нею. Вспышка его ярости, вспышка собственного удовольствия, все это прогорает и проходит, сменяясь волнами мутного покоя, за которым следует желание перечеркнуть все увиденное.

- Идем со мной, — говорит Проклятый, уже хватая девчонку за руку и сдергивая с колен будто шарнирную куклу. Прикосновение к коже не обжигает отвращением или болью, как ожидалось, но скверна жаждет разбежаться по венам и оставить на Оракуле свой отпечаток. Ардин запрещает: голод и злость скверны понятны, но не интересны Проклятому. Пожрать Стеллу как добычу ему не хочется, да и в отличии от безмозглого вируса, он знает всему иную цену.

Ардин тащит ее за пределы покоев как есть — простоволосую и босиком, вряд ли в сумраке пустого поместья кто-то увидит их, да и кому осудить Принцессу за неподобающий вид? Если есть желающие, то пусть посмотрят, пусть вспомнят, как их Принц бесновался подле пустого трона, пусть посмотрят во что превратилась их Принцесса. Пусть слухи расползаются, если уж на то пошло. Люди любят слухи даже о тех, кого чтят и почитают.

Он бросает ее к подножью каменного постамента, на котором покоится тело ее матери. Легкий смрад разложения от ее не приданного огню тела мешается с сухим запахом выжженой скверной плоти от магитехов, что стоят по обе стороны от тела королевы, но больше ничего. Пустота, без звуков и запахов. Всякий может прийти сюда, чтобы увидеть павшего Оракула, мертвого, осунувшегося, расцветающего трупными пятнами — далекого от той святой, которой они мнили ее. Империя, разумеется, не запугивает, лишь доводит до сведения всякого, кто может не верить или сомневаться, что Тенебре больше нет. Поток людей не был обильным и очень быстро иссяк, но обещанные трое суток еще не истекли и Королева покоится здесь до завтрашней долгой ночи.

- Вот твоя мать, девочка, смотри. Можешь попрощаться с ней и вознести хвалу богам за ее смерть, ведь это сделало тебя Оракулом, — Проклятый безразличен, когда произносит это. Зрелище отвратительное, почти пошлое и несомненно болезненное, но это ли не лучшее доказательство того, что ее вера бессмысленна?

Или Ардин подсознательно хочет, чтобы Стелла не отвратилась от своего выбора? Чтобы была живым напоминанием о том, к чему он не вернется, чтобы была раздражителем, бельмом на глазу, ноющим зубом, который не выдираешь чтобы помнить об этой боли?
- Она останется здесь до рассвета, не выпускайте ее, даже если она захочет уйти.
Магитехи не шевелятся, но запоминают приказ и Ардин белозубо ухмыляется, склоняясь над девчонкой, устроив тяжелую ладонь на ее плече.
- Хорошей ночи, Ваше Высочество. Я помолюсь скверне за то, чтобы Ваша душа обрела покой после этой ночи.

+1

9

TRACK[icon]https://i.imgur.com/RIFS9ip.jpg[/icon]

Нет в этом мире ничего страшнее ереси. Гордость, что разъедает душу девочки, ее слабой плоти, что внемлет все, что нашепчут ей в уши едкий, как сама скверна, издевательский веселый голос.
Такова природа человека – слабая перед грехом. Он – всего лишь испытание, посланное Богами, чтобы укрепить ее веру. Слабый свет, что Стелла не в состоянии видеть – в подкорке мозга чернота, а перед лицом словно иллюзия человеческие черты в обрамлении фееричных красных волос. Лопасти зрачков направлены на нее. Она кожей чувствует разочарование канцлера. Губы искривляет совсем несвойственный молитве оскал. Стелле нравится рушить чужие планы.
Увы, игрушка сломана и не будет двигаться по усмотрению кукловода.
Бледные руки сцеплены в замок, выставлены вперед, будто сила ее молитвы остановит проклятого. Изгонит его прочь из поместья, Тенебры. С самой земли Эоса.
Слабая иллюзия для потерянной, одинокой девочки, потерявшей в этот день все. 
Пол холодил колени. Она считала удары сердца – беспокойные, напоминающие чечетку – в ожидании наказания за свою дерзость оно билось сильнее, будто отсчитывая отведенные ему последние мгновения.
Обманчиво гордые плечи ее выпрямлены, голова вздернула подбородок еще выше, назло ему она молится о спасении того, что осталось от его души.
Проклятый заносит руку и девочка ожидает удара, надо же, ее никогда в жизни не били: нравоучения, изгнание в собственные покои – вот все наказания, что она видела за свою короткую жизнь. И Стелла ждет этой боли: пусть удар снесет ее голову, пусть сомкнет свои мерзкие пальцы вокруг ее тонкой шеи и задушит в ней жизнь. Род оракулов прервется – может Равус возродит его в своем потомстве, если Богиня позволит. Она малодушно желает избавления - объятий смерти.

От гнева и боли просветления после молитвы не наступает – ее сердце болит от скорби и страха. В гневе она упрямо шипит на схватившего ее Ардина, пытаясь вывернуться из его рук. – Никуда, никуда я с вами не пойду! Вы не смеете! Это мой дом! Убирайтесь!
Босые ноги касаются плит, их холод обжигает пятки. Девочка запинается о собственные ноги и виснет на руках канцлера. Голова трясется из стороны в сторону на хрупкой шее, слишком большая и тяжелая, чтобы удержаться. Девочка не спрашивает, куда он ее тащит, знает, что разозлила его. Нашла маленькую полосу света в непроглядной скверне и темноте и разбередила ее своими короткими по-детским остриженными ногтями. Если бы она могла… если бы была достаточно сильной, чтобы вцепиться в это место ногтями и зубами, распотрошить чудовище так, как ее Умбра справлялась с кинутым ей мясом или загоняла дичь на охоте.
Но она всего лишь маленькая слабая девочка, что собственную голову удержать не может, и светлые пряди от сильных рывков падают ей прямо в глаза, в нос, загораживая свет. Она задыхается от быстрого пути и перенесенных страданий. Как она слаба.
Ей не нужно видеть, куда ее тащит Ардин, эти коридоры Стелла знала со своего рождения – каждый пролет, каждую ступеньку. Поместье осталось нетронутым, если выглянуть в витражное окно она вновь увидит луну, ей откроется прекрасный вид на сад, в котором… в котором.
Она не выдерживает толчка, падает и проезжает несколько метров на своих тонких, никуда не годных ногах. Легкий взмах белых одежд, что задрались и упали ей на лицо, вместе с волосами. Она торопливо оправляет их.

И видит постамент.
В зале стояли цветы – принесли ли их сюда в память о Королеве, любившей их или она сама распорядилась собрать букеты – сейчас это было неважно. Силлецветовый запах, что так любила вдыхать Стелла от цветов, смешался с трупным разложением и в век ей теперь не забыть этот тонкий, так хорошо гармонирующий друг с другом букет цветов и смерти.
Волны тошноты и омерзения поднимаются и оседают в желудке. Она кое-как поднимается на дрожащие ноги и ковыляет к возвышению. Плечи Стеллы мелко вздрагивают, но глаза по прежнему сухи.
Она разглаживает похоронную мантию, отодвигает прозрачную вуаль с лица, поправляет светлые локоны – Королева Тенебры должна запомниться всем прекрасной.
Тупая мысль бьется об ее разум, врезается в расширенные зрачки и повторяется десятки раз. Глаза ее сухи, как и горло, что нещадно саднит.
Проклятый находится где-то рядом, но Стелла не чувствует его темную, разъедающую сущность. Ее ладони касаются материнского лица, гладят впалые, подвергшиеся тлению щеки. Свет от ее рук падает матери на лицо и теперь она не кажется такой страшной. Такой мертвой.
Стелла робко продолжает суетиться вокруг нее, поправляя то волосы, то одеяние.
Сильва Вия Флере никогда не выходила на люди неопрятной, это признак дурного тона. – Нет-нет-нет, так не пойдет. – Шепчет Стелла. - Все должно быть прекрасно. – Последнее касание рук – точно по груди - поправить фамильный перстень.
Теперь все выглядит так, будто мама просто спит. В лунном свете Сильва выглядит просто чуть бледнее, чем обычно. Ничего, так она смотрится даже величественнее.

Стелла целует ее в лоб - сладкий трупный запах забирается ей в ноздри, щекочет пустой желудок. Девочка игнорирует его. Слаба ее плоть, зато дух силен.
Легкое касание к губам – легкие, привыкшие к отравляющему яду неприятно зудят, будто в них накидали острых камней. Стеллу это больше не беспокоит.
Последний поцелуй – к фамильному перстню на материнской руке, ее волосы падают на открытую кожу, царапая нежную разложившуюся плоть и кое-где проступает тухлое мясо. Сколько боли способно перенести ее сердце? Почему не заглохло прямо здесь, оставив ее в объятьях мертвой матери?
Она замирает в изголовье, глядя на нее так жадно, будто не может насытиться. Чернотой, что отпечаталась в подсознании, ведь Стелла не видит ни гроба, ни канцлера. Ничего.
Дрожащие губы искажаются в улыбке. Громкий, истеричный смех разносится под сводами зала, заползая в уши невольным свидетелям. Она смеется и смеется и смеется, не обращая внимания ни на что вокруг. Влажная капля падает на ее безбожно испорченное нижнее платье, расползаясь некрасивыми мокрыми пятнами по светлой ткани. Девочка обнимает себя руками, под заливистый хохот колени ее подкашиваются – будто силы все ушли в клокочущее горло - Стелла падает подле материнского гроба.
Тишина – мерзость, полная молчаливого ликования, не проберется сюда, не сунет склизких порочных рук к матери. Пора поставить их на законное место - в тень - пристыженных и отвергнутых.
Свет ореолом освещает постамент, хрупкий словно стекло и призрачный как свет луны. Его непостоянное дрожащее свечение отнимает у Стеллы все силы, та проваливается в глубокий тревожный сон без сновидений, прямо подле гроба матери - в ее трупных, разложившихся ногах.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » when Darkness falls across your town