POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » время имеет значение лишь для смертных


время имеет значение лишь для смертных

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

*tumblrhttp://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1094/655576.jpg

// Sylvanas Windrunner
// Nathanos Blightcaller
----------

— Я пришла за тобой, Натанос. Я забираю тебя с собой.
— Ты видишь, во что я превратился, — прорычал он. — Зачем тебе нужно, чтобы такое чудовище, как я, служило тебе?
Сильвана лишь отмахнулась.
— Я построю новое королевство, Натанос. Королевство Отрекшихся, освободившихся от власти Короля-лича. Ты станешь моим защитником, и вместе мы обречем его на боль и страдания. Артас ответит за свои преступления! ©

+2

2

[indent] Все словно в полусне, тот короткий момент между бодрствованием и глубокой дремой, из которого еще предстояло вынырнуть, пробудиться и вновь в реальном мире очутиться. По крайне мере, ему так кажется. Мысли не просто скачут – они словно в мутном растворе плавают, в том самом, в котором доктора разной степени чокнутости части тел хранят себе на память. Он помнил – он видел такие, точно уже не вспомнит где, вспомнить может разве что только отвращение, которое испытал в тот момент. Ведь все мертвое в земле быть должно, остальное же – неправильно.

[indent] Ему снится сон, долгий, отвратный. В этом сне что-то странное происходит, сказать толком нельзя, мелькает перед глазами серо-зеленая масса, мешается с карминово-багровыми всполохами, ярким веером распускающимся. А проснуться нельзя, ведь где-то на шее холодные пальцы сжимаются, держат, словно за ошейник и не дают в нужную сторону двигаться, лишь только куда-то меж лопаток активно пихают, подталкивая. Обычно так с собаками делают, неразумными щенками, которых еще следовало обучить команды выполнять, одной рукой держать, дабы никуда не сбежал, пока другой направлять на правильное исполнение команды, ибо щенов бьют за невыполнение лишь только люди жестокие и, на самом деле, не особо так желающие учить, лишь только издеваться. А ему всегда казалось, что жестоким он не был никогда.

[indent] Дышать трудно и точно не понять из-за чего, Маррис делает вдох, пытается, только запаха совсем не ощущает, как будто нос забит. А перед глазами все та же непонятая рябь и никак не сфокусироваться на том, что перед ним расстилается, никак не увидеть общей картины. Словно одна из тех собак, он отрясет головой, пытаясь сбить плотный туман перед глазами, вернуть себе способность хоть что-то видеть. И руки у него трясутся словно в каком-то диком треморе, как после жуткой попойки.

[indent] Он открывает рот, пытаясь выразить, насколько сильно отвратительно себя чувствует, но вместо звуков связных только дикий хрип. И кроме него больше ничего, как бы сильно он не старался. Натанос на миг замирает, марево перед глазами медленно рассеивается, приобретая черты более или менее связные. Перед глазами руки, не его руки ну никак, у них очень странный цвет – болотистый. Трупный. Нет, у него руки всегда плотные были, ладони широкие, а пальцы в мозолях, руки рабочего. А эти руки худые, кожа, словно истлевший пергамент, обтягивает тонкие кости. И вязкая кровь с них капает, а под длинными обломанными ногтями можно рассмотреть розовато-серые волокна.
Что происходит?

[indent] Как он здесь очутился?

[indent] Он пытается вспомнить, но в голове гулкая пустота, словно кто-то кусок его жизни вырезал. И эти тонкие худые пальцы дотрагиваются до лица – до его лица – ощупывают его, пытаясь словно пропавшие мысли обратно в черепную коробку вставить. Вот только все тщетно. Что же он последнее помнит…

[indent] Помнит…

[indent] Он помнит боль. Дикую, неподконтрольную, а еще как глаза кровью заливало, а он пытался чьи-то зубы от себя оторвать – чьи-то человеческие зубы. А потом сила огромная обрушивается прямо на голову и все во тьму погружается. Он приподнимает правую руку, смотрит на то, как чуть ниже локтя вместо кожи лишь только изорванный лоскут болтается, обнажая белую кость и черное, гниющее уже давно мясо. В голове бьется паническая мысль что он помнит, как больно ему было, когда этот кусок от него оторвали. Зубами оторвали, прямо так. А еще он помнит огромное поганище, что его сдавило, сжало так, что ребра треснули, кровь изо рта хлынула. По инерции он до ребер дотрагивается, ощупывает и каждое из них он чувствует просто прекрасно, словно нет там никаких мышц, только голые кости на тонкой коже вот и все.

[indent] И поднимая голову, он видит лицо знакомое, кажется, что вот совсем неизменное, но это было не так и Маррис осознает это слишком поздно. Цвет болезненный и неживой – живые так не выглядят. Сильвана смотрит на него красными глазами, но ведь они всегда были голубыми, сияющими магией, которую до конца так он понять и не смог, да и не особо так хотел, на самом деле. Осознание приходит ударом молнии по темечку.

[indent] — Командир. – Одно слово стоит великих усилий, мужчина только сейчас осознал, что на земле сидит и снизу вверх взирает на незваного гостя своих кошмаров. — А командир. Я что – умер?

[indent] Но если он умер, то почему же здесь, сейчас, все прекрасно осознает? Почему ему вдруг так больно, в груди все сжимает и почему так гадко где-то в душе? И сказать даже нельзя, сколько времени прошло – несоизмеримо много.

[indent] Одно он знает точно.

[indent] Он умер.

[indent] И она умерла.

[indent] Так с какого же черта тут творится?

Отредактировано Nathanos Blightcaller (2020-04-19 09:06:21)

+1

3

[indent] Сильвана взирала на поместье Маррисов с небольшого холма. Отсюда можно было все хорошо рассмотреть: дикие цветы, растущие вдоль тропы, что вела к поместью; овцы, что паслись за небольшой оградой; мужчина в рабочей форме, что, не замечая незваную гостью, утирал грязными руками пот со лба и пытался размять затекшую от долгой работы спину; юный мальчик, бегающий по двору и играющий с деревянным мечом (рыцарем мечтал стать, не иначе).
[indent] Таким Сильвана запомнила это место. Воспоминания накладывались на удручающую реальность. Теперь здесь было пусто - ни птиц тебе, ни цветов. Ни людей. Плеть смела абсолютно все. Безвольная нежить блуждала в этих краях, исполняя волю своего господина, уничтожая то живое, что еще могло бы остаться.
[indent] - Ждите здесь, - Сильвана отдает приказ своим темным следопытам, оставляя их следить за окрестностями на тот случай, если никчемные марионетки Артаса решат нагрянуть сюда. Одна лишь мысль об этом тиране заставляла глаза эльфийки пылать замогильным огнем, в котором читалась вся ненависть, что копилась все это время. Мерзкий ублюдок, посчитавший, что простой смерти мало. Лишивший воли, заставивший участвовать в уничтожении своей собственной родины, которую Сильвана готова была защищать ценой собственной жизни. Теперь и Сильвана думала, что лишь одной смерти мало для Артаса. Его душа должна была вечно пребывать в мучениях за все те зверства, что свершил.
[indent] Но сейчас Сильвана была здесь не с целью мести, желая лишь найти утраченное. Еще одну тень из своей жизни, коей и сама теперь была.
[indent] Поместье встретило Сильвану протяжным скрипом досок на полу. Мебель заросла паутиной, стекла в окнах были разбиты. Здесь пахло грязью и смертью. 
[indent] - Натанос, - ответом была лишь тишина. Пока банши осторожно ступала по лестнице наверх, воспоминания дорисовывали реальность. Наверху была комната Стефана, кузена Натаноса. Напротив нее - еще одна, где когда-то останавливалась ночевать сама Сильвана. В комнате было тепло и уютно возле камина, а хозяин дома скрашивал вечера беседами. 
[indent] - Натанос, - но и там было пусто. Сильвана была уверена, что если Натанос еще не стал удобрением для этих мертвых земель, то должен быть недалеко от своего дома. Это то, к чему в первую очередь тянутся все, кого настигла участь быть воскрешенными в виде нежити. Всем им страшно, все хотят вернуть то тепло, что согревало при жизни. Сильвана и сама такая же, никаких исключений. Первое место, куда она вернулась, вернув свою свободу - шпиль Ветрокрылых. Там было пусто, дом полуразрушен, но эльфийка знала наверняка, что ее сестры живы. Что подумают они, когда увидят свою среднюю сестру... такой? 
[indent] Страх сдавливает горло. Для мертвых нет места в этом мире. Сильвана не знает, что будет дальше, но одно она знает наверняка - Артас ответит за все, что сделал. Сильвана мечтала лишь о том, как лично убьет эту тварь. И для того, чтобы это свершилось, ей нужна была своя собственная армия и тот, кто обучит эту армию, научит заново держать оружие и не ронять его вместе с собственными руками. Сильване нужен был ее защитник, верный союзник, кому она сможет доверить всё.
[indent] - Натанос! - Сильвана зовет громче, спешно покидая дом и быстрым шагом обходя окрестности поместья. Загон для овец, лошадей, покосившийся амбар. Банши обходит каждый уголок, пока не находит чьи-то следы. Спешно идет за ними, встречая все явственнее едкий запах чьей-то разлагающейся плоти. Следы потемневшей крови заметны на ссохшейся траве. Остатки костей разбросаны то тут, то там.
[indent] - Натанос! - Сильвана произносит последнее словно бы на выдохе, останавливаясь в нескольких шагах от сжавшейся фигуры. Банши видела страх в этом взгляде, что встретил ее. Волосы, то, что от них осталось, торчали в разные стороны. Рваная одежда тряпками свисала, обнажая иссохшее тело и кости, выступающие в локтях. Лицо и руки были перепачканы кровью - Сильвана не хотела даже разбираться, кому она принадлежала, настолько это сейчас было неважно.
[indent] - Натанос, - Сильвана присаживается рядом, опершись на одно колено. Рука тянется к чужой щеке, осторожно касается ту, гладит. Ветрокрылая чувствует под своими пальцами каждую кость, что сейчас так явно выступали на этом исхудавшем лице. 
[indent] - Наконец-то я нашла тебя, - Сильвана все не отнимает руку от лица Натаноса. Воспоминания вновь дорисовывают реальность - тепло, что обжигало когда-то пальцы. Вопрос Натаноса заставляет опомниться. Нехотя банши опускает руку. Теперь и от нее не чувствуется былого тепла.
[indent] - Это все Артас. Он возвращает убитых в виде безвольной нежити. Я сама была такой, до недавнего времени, - Сильвана взгляда с Натаноса не сводит. Знает, что ему страшно, что ненависть и ярость быстро заменяют былые чувства. Но Ветрокрылая здесь, чтобы вернуть Натаноса, дать возможность провести целую вечность подле своего командира. Дать возможность отомстить за свою смерть. Сильвана боится, что Натанос не захочет этого, что предпочтет сгнить здесь, на обломках своей былой жизни.
[indent] - Я пришла за тобой, Натанос. Я заберу тебя с собой, - рука снова касается до боли родной, любимой щеки. Сильвану не пугает такой вид Натаноса, не вызывает отвращение запах разлагающей плоти. Банши чувствует, как внутренне ликует, как ее переполняет радость, впервые за столь долгое время. Как это чувство триумфа пытается вытеснить страх отказа и очередной потери. Сильвана готова была отдать многое, чтобы не дать Маррису сгнить в безызвестности, но он может не принять этих жертв. Поэтому сейчас знать о них было совсем не обязательно.

+1

4

[indent] Его колотит, словно в горячке, тонкие сероватые пальцы трясутся и, Тьма со всем, он не хочет думать в чем именно они испачканы. Он смотрит на лицо Сильваны и слово бы не узнает - она другая, абсолютно другая; да, лицо все так же прекрасно, тонкое, очерченное, пусть в тенях этих резкое, отличающееся далеко нездоровым цветом кожи и глаза ее рубиновые, а не голубым сиянием солнечного источника наполненные. Но дело не только в этом - голос, словно из могилы кто-то вещает. Это не тот голос, что звал его раньше, при свете дня или в ночи, это голос сломленный, надломленный и ему невыносимо смотреть на такую на нее намного сильнее, чем на собственные руки.

[indent] — Не надо... — ее рука касается щеки и Натанос в ужасе осознает что ничего не чувствует. Нет той теплоты, что раньше жаром куда-то вниз ухала, нет нежности прикосновений, словно холодное что-то перехватило, сдавило, да так и оставило, он лишь только рот открывает, пытаясь дышать, делая вид, что дышит, сглатывая горький ком.

[indent] — Нежить... — Натаносу кажется, что сглохло все, а может и правда в этом краю больше живности шумной нет, у него словно уши забиты. — Нежить... — Он повторяет словно заведенный, словко попугай какого-нибудь засранца из Пиратской бухты, который решил сунуться дальше на север в поисках нечестной работки. У него в голове это не укладывается, как не утрамбовывай, как не пытайся впихнуть.

[indent] Он был мертв. А сейчас он... нежив.

[indent] — Нет. — Он отстраняется, в ужасе, в сожалении, в стыде. Ему стыдно перед командиром, что таким его нашла, что ради него весь этот путь проделала. Ему стыдно, что он мало того, что свой долг не выполнил, не смог защитить ее, прямую свою работу делая, так еще и после смерти служил... мальчишке. Он служил мальчишке. Да, Натанос был подданным Лордерона, но до короля и его мелкого отпрыска ему не было никакого дела, как и им собственно до какого-то обедневшего следопыта с самой окраины - это казалось честным. И гадким одновременно, что в конечном итоге его призвали к служению своей короны насильным способом. — Нет... — Он опускает взгляд вниз и видит изломанный труп лошади - ноги передние переломаны, кости торчат, на исхудавшей от изнеможения морде дичайший ужас, а стеклянные глаза в пасмурно-грязное небо направлены и отражают в себе густые желтые облака; в животе дыра, из которой внутренности вывалились прямо на землю, вокруг которых мухи дикой черной стаей собрались и следы зубов - человеческих зубов - Натанос в ужасе руки свои поднимает и осознает ЧТО он делал, пока его не окликнули. Во рту вкус гнили, вкус свернувшейся крови. — Нет... — Он оборачивается к Сильване. Зачем... зачем она пришла сюда? Зачем вырвала из этого коматозного состояния? Что это за пытка, что за издевательство. Он делает шаг назад и еще один, а затем еще, разворачиваясь. В голове лишь одно - убежать, забиться в самую темную щель и выть там раненным и издыхающим зверем в надежде, что кто-нибудь его пожалеет и наконец прикончит. Ноги не слушаются и он опирается на руки, тонкие и ломкие, на четвереньках бежать оказывается намного быстрее, худая спина выгибается, позвоночник хрустит и ломается, хотя какая разница.

[indent] Под руками мутное, липкое, Натанос осознает, что к озеру прибежал. То глубокое, темноватое, что в его воспоминаниях по берегу осокой везде поросло, сейчас голым было, вдоль выжженной земли, а на кромке воды разлилось черное и склизкое масло, что поверхность в зеркало преображало. Он аккуратно к нему подходит, словно к дикому зверю, которое следует приручить. Он вообще дикое приручать не особо любил, к чему волю свободного ломать, куда как лучше с младенчества взрастить, выходить, чтобы лицо твое на всю оставшуюся жизнь отпечаталось не жестокими побоями и муштрой, а привязкой, привычкой. Он на колени на берегу опускается, склоняясь вниз.

[indent] На него смотрит нечто, чьи щеки давно ввалились, обтягивая свисающую челюсть, которую уже ничто не держит, обнажая зубы черные, меж которых застряло подгнивающее мясо и черная кровь по рту и наполовину вылезшей бороде сочится. Глаза белесые абсолютно, мутные, как у трупа - да он и есть труп - смотрят прямо в воду. Волосы тоже вылезли, а остатки их серо-седыми стали, это можно было проглядеть там, где грязи на них не прилипло и крови.

[indent] На него смотрело чудовище. На него смотрел он сам.

[indent] Натанос ревет диким воем, так псы в псарне воют, когда одного из своих теряют, долго, протяжно, он руками в воду забирается, и пальцами цепляя, грязной водой с себя пытаясь смыть все то, что на нем налипло, головой прямо в мутную воду опускаясь и растирая до изнеможения. Плевать, что вода грязная, что на ней запах масла горючего, лишь бы отмыться от этого кошмара. Он не выдерживает, бьет руками по воде, по отражению, что в нем все никак не хочет растворяться и верить не хочет. Колотит, словно своего самого злейшего врага, злобное существо, жуткого монстра. Таких монстров он по шкафам Стефана искал поздно вечером, когда мальчик спать боялся в темноте одному оставаться; ему бы рыкнуть что-то из разряда, что рыцари ничего не боятся, да и он не должен, но вместо этого лез в шкаф невидимого врага прогонять и потом как герой вылезать обратно. Он отослал Стефана к дальним родственникам, когда вся эта шумиха со странной паникой после возвращения Артаса началась и ему оставалось лишь надеяться, что брата вывезли раньше, чем...

[indent] Пожалуйста, только не так.

[indent] Он не слышал шагов, но знал, что она здесь, смотрит на него, наблюдает и ждет. Он горбится, худые лопатки словно обломанные крылья на серой гнилой коже, а позвоночник пиками острыми. Какой же он сейчас отвратительный, какой же он сейчас жалкий...

[indent] — Сильвана... убей меня. — Это прозвучало так... логично. Мертвым место в земле, мертвые не должны ходить так, не должны делать то, что делал он. Это природе противно, это отвратно Свету, хотя хрен с ним со Светом, он в него никогда не верил - это отвратно ему и скорее всего отвратно и ей тоже. — Куда меня забирать... разве что в могилу. Такому отродью только место в могиле... Хотя ладно, нахрен могилу, так на земле прогнию. Нельзя тебе на это... на такое смотреть. Убей...

Отредактировано Nathanos Blightcaller (2020-04-24 22:54:49)

+2

5

[indent] Губы плотно сжимаются в тонкую линию. Сильвана прячет досаду, что охватывает ее сердце. Банши точно уверена - она не имитирует эти чувства, воспроизводя в своей памяти. Она действительно чувствует досаду, боль, обиду. Пусть Сильвана мертва, но она все еще здесь, может говорить, двигаться. Ее тело не разлагается, как у большинства блуждающих в этих темных землях. Сильвана действует по собственной воле, освободившись от гнета Артаса. Она может дать все это Натаносу, позволить ему жить дольше, чем кто-либо. Может дать ему время и возможность отомстить. Вернуть собственную волю и унять тот голод, который чувствуют мертвые, когда им больше не приходится выполнять чужие приказы. Мертвые больше не видят цели в своем существовании, начинают жалеть об утраченном, сходят с ума от осознания, что никогда не вернутся к жизни. Сильвана может дать Натаносу новую жизнь. За этим она здесь.
[indent] - Натанос, выслушай меня, - но он не хочет. Не может. Отстраняется, не позволяя себя касаться. Как заведенный смотрит по сторонам, в ужасе осматриваясь. Осматривается и Сильвана - взгляд опускается на труп лошади. Лицо банши не выражает ровным счетом ничего, она и не такое успела увидеть. В отличие от большинства безвольных марионеток, которым затуманили их разум, Сильвану в наказание заставили смотреть на гибель собственного народа. Уничтожать его своими же руками. Боль нестерпимым огнем горит в груди, когда над твоими идеалами посмеялись тебе в лицо, вывернув все твое естество наизнанку. Ветрокрылой казалось, что она отдала жизнь ради благой цели, и казалось бы так до сих пор, если бы насильно не вернули в этот мир в виде банши. В мучениях смерти желают как благостного избавления, но эльфийку его лишили. В таком свете на все начинаешь смотреть иначе, может даже, жалеть о содеянном.
[indent] Боль снова жжется внутри. Сильвана смотрит перед собой, но видит лишь сражение в лесах Вечной Песни, видит трупы, видит смерть. Она бы снова заплакала в этот миг, если бы все еще могла. Губы сжимаются тонкой линией, пытаясь погасить желание кричать - кричать от гнева и ненависти, от злости. Пальцы сжимаются в кулаки - банши желает, чтобы под ними ломались чужие кости, но теперь Артаса не убить так просто, не добраться до него. Нужна несчетная армия, в мертвых сердцах которой будет пылать та же ненависть, что пылает и в Сильване. Нужны и те, кто в разрозненных пугливых мертвецах воспитают подобие дисциплины.
[indent] Натанос. Мысли поглотили Сильвану лишь на мгновение, а Натанос меж тем пытался убежать, не в состоянии даже на ногах держаться. Завидев движение, один из следопытов выпустил пару стрел, что впились Маррису в ногу.
[indent] - Хватит! - Сильвана почти срывается на крик банши, резко повернувшись к своим темным следопытам. Глаза горят огнем ненависти - Ветрокрылая больше не позволит никому навредить Натаносу. Сильвана вернет его себе. Не за тем он клятвы в верности давал, чтобы удирать на четвереньках куда глаза глядят, чтобы отстраняться от своего командира, отказываться от ее помощи. Ветрокрылая всегда добивалась всего, чего хотела и никогда не отступала от желаемого. Даже смерть в ней не исправит этого.
[indent] Сильвана идет следом, не отступая. В какой-то момент становится бесплотной тенью, чтобы нагнать Натаноса. Банши удивляется, что даже в таком состоянии нежить весьма резво движется. Но еще немного и от Натаноса ничего не останется, также, как от многих других. На их место всегда приходят новые. Сколько же еще этой твари нужно смертей, чтобы остановиться, чтобы утолить голод его меча и собственной амбициозности, которая свела мальчишку принца на этот темный путь? Если Артаса не остановить, он ведь все уничтожит и тогда все познают то горе, что пришло на родину эльфов.
[indent] Бесплотная тень облаком черным нагоняет Натаноса близ озера. Материализуется, становясь высшей эльфийкой, ее тенью. Ждет подходящего момента, зная, что Натаносу нужно принять эту реальность, попытаться это сделать. А он воем воет и самой Сильване снова нестерпимо больно. Она также выла, когда убивала тех, кого любила. 
[indent] - Сильвана... Убей меня.
[indent] Банши подходит ближе, почти бесшумно. Снова присаживается рядом, упираясь коленями в иссохшую землю. Не знай Сильвана способа, как вернуть Натаносу тело, что не будет рассыпаться, она бы так и сделала. Пришла бы все равно, нашла бы его, но не ради того, чтобы вернуть, а чтобы освободить от страданий. Лучше бы это была она, а не одно из тех мерзких поганищ или, что хуже, людей, что смогли спастись от страшной напасти.
[indent] И все же, было больно слышать эти слова от него. Давнее желание быть вместе целую вечность обретало новый смысл.
[indent] - Я тоже думала, что отдала бы все, лишь бы просто умереть и освободиться от оков этих страданий, - Сильвана осторожно кладет свою руку на плечо Натаноса. Чувствует его дрожь под пальцами. По лицу Марриса стекает грязная вода. Гримаса ужаса так и застыла, взирая теперь на банши. - Но Артас решил иначе. Он убил меня, но вернул мой дух в виде банши, спрятав мое тело. Я убивала тех, кого хотела защитить. Ничего не могла с этим поделать - моя воля была во власти Артаса, но мальчишка посчитал забавным, оставить мне возможность осознавать содеянное.
[indent] Наверное, это все-таки была досада в голосе. Сильвана доверила Натаносу свои чувства однажды, доверила их и теперь. Свой страх, злость, ненависть, обиду. Они разрывали банши ежесекундно, но ведь всегда проще нести тяжелую ношу, если делишь ее с кем-то, верно? Это было эгоистично, взваливать все на Натаноса, когда он и сам не знал, что ему делать и куда деть себя. Тоже хотел умереть, избавиться от этого кошмара наяву. А Сильвана снова как эгоистка не желает отпускать его.
[indent] - В какой-то момент влияние Артаса ослабло, и я смогла вырваться. Смогла вернуть свое тело, - Сильвана снимает перчатку, обнажая иссиня-мертвенную кожу руки. - В нем больше нет магии лесов Вечной песни и магии той природы, связью с которой так славились следопыты. Но зато оно не распадается на части. Пока что, - Сильвана снова проводит пальцами по щеке Натаноса. Да, больше нет былого тепла, но все еще было нечто другое. То, что заставило Сильвану сюда вернуться и найти Натаноса. 
[indent] Ветрокрылая не просто хранила свою любовь, как воспоминание. Эта любовь умерла вместе с эльфийкой, с ней же и возродилась. 
[indent] - Я пришла за тобой, потому что нашла способ, как и тебе вернуть тело, что не будет разлагаться. Нас много таких, Натанос. Тех, над кем ослабела воля Артаса. Они также боятся, как боялась я, как страшно и тебе. Им нужен тот, кто поведет за собой и научит... принимать себя теми, кем мы стали. Отрекшиеся. Их сердца переполняет та же злость и ненависть, они также желают отомстить. Пойдем со мной, прошу. Я построю новое королевство, Натанос. Королевство Отрекшихся, освободившихся от власти Короля-лича. Ты станешь моим защитником, и вместе мы обречем его на боль и страдания. Артас ответит за свои преступления.
[indent] Воспоминания вновь дорисовывают реальность - теплые объятия, которыми можно было решить множество споров и погасить множество сомнений. Унять страхи и придать уверенности в будущем. И пусть былое тепло осталось лишь в воспоминаниях - если бы Натанос позволил, Сильвана снова обняла бы его. Как прежде.

+2

6

[indent] У него воспоминаний ком – нахлынули безудержной волной и все на своем пути смыли, под слоем грязи и воды подгребая. У Марриса челюсть дрожит, зубы длинные и желтые друг о друга стуганят далеко не от холода – он уже позабыл о том, что такое холод или зной – но от осознания того, что он делал, что творил.  Он пальцами, этими вот, что тощие, в черной свернувшейся крови измазанные, вцеплялся в глотку к живому, дышащему, прямо в глаза, чтобы ослепить, нажимая со всей силой, слыша его крики ярости и боли, на которые ему было ровным счетом плевать. Он зубами в горячую плоть впивался, куски откусывал, не пережевывал даже, просто выплевывал и дальше рвать продолжал, на их пути было много таких тел, много живых, коих предстояло в единую армию превратить. И перед глазами лица, солдат, женщин и детей, испуганно от него по углам жмущихся, умоляющих его о милосердии, но в чем толк умолять труп и остается только мироздание проклинать за то, что никто ему в тех боях голову не срубил и от страшной участи не избавил.
[indent] Он сгибается еще сильней, к самой кромки воды, пытаясь руками отгородиться, нельзя чтобы командир его таким видела, чтобы запомнила подобным... чудовищем, это странная мысль, она пляшет зайцем, которого собаки гонят, от одного угла к другому, пытаясь себя спасти. Он дрожит, его колотит, хотя внутри уже, кажется, все попросту сгнило, развалилось, сердце не бьется, легкие воздух в себя не вбирают – он кукла, которой кто-то ниточки подрубил и она рухнула на землю да так и замерла. Зрелище жалкое и отвратительное.
[indent] Она говорит и Маррис слушает, внимает, рассматривая собственную ногу, в которую стрелы впились, когда только успели, чувствуя черную и липкую ярость что внутри плескается, захлестывает со всех сторон. Он не понимает, почему ему это рассказывают, почему ведают, впрочем, Сильвана всегда ему говорила много того, что он слышать был не должен, делилась тем, чем априори со своим подчиненным не должна. Впрочем, они делали много того, что командир и солдат не должны, но в те времена Маррис не жаловался.
[indent] — Я помню… я все это помню. – Он головой качает, эти воспоминания здесь, они никуда не делись, все еще тут витают о себе напоминая, о том, кем Натанос стал, что он делал и каким останется на веки вечные, пока его во второй раз не убьют. Ему хотелось Сильвану умолять, на гордость свою наплевав всем так горько известную, молить ее, как жрецы свой Свет не молят, если хотя бы капля того, что между ними было, действительно что-то значило, чтобы она ему эту смерть подарила.
[indent] — Мальчишка… он… жив? — жив еще – его самый страшный кошмар, жуткое предопределение, что его таким сотворило. Натанос сам не осознает, что рычит, скаля желтые зубы, словно дикая исхудавшая собака при виде травли, врага своего самого ненавистного. Он ярость свою чувствует просто прекрасно и злость – это все, что в душе его осталось, если и душа у него все еще есть, кажется, все было куда как проще и ее давно пожрали. А в голове только мысли чтобы разорвать, убить, чтобы ему глаза выдавить, в шею вцепиться, точно так же, как Маррис делал сотни раз по его указке с невинными, с теми, кого клялся защищать.
[indent] Ему бы хотелось спросить: зачем ей такое безвольное и слабое создание, он ведь на ходу разваливается, сгнивает живьем и очень скоро настанет время, когда полностью рассыплется, как и положено всякому трупу. Натанос рукой по лицу проводит – не своему лицу, худому и переломанному, подгнившему, вместе с водой на руке остатки бороды остаются, седой совсем. Он из своей ноги стрелы достает и в голове мысль проскальзывает – найти того, кто эти стрелы пустил и ему в глотку затолкать да поглубже. Колени дрожат, да его всего колотит не переставая, подниматься трудно и берег скользкий смолянистый, лишь только усугубляет, намекая, насколько же он слабый на самом то деле. Он на Сильвану смотрит прямо своими водянистыми глазами мертвеца давнишнего.
[indent] — Тогда, командир, веди. – Если он еще для чего-то и сгодится, так только для мести этой самой. Ему только и остается, что инструментом быть, оружием в чужих руках, что жизни подрубает, разница только в том, что эту руку он сам выбрал – своим разумом и никто его не заставляет, он сам идет. Пес да и только, которого с поводка спускают чтобы атаковал по указке.
[indent] — Только сначала… - он оглядывается и вспоминает этот берег, это озеро, он помнит, какая яркая и зеленая трава тут была, которую ему приходилось косить чтобы сено на зиму заготовить. Он помнит, что выше была деревенька совсем маленькая, на пятерню хат, но теперь там только черные скелеты от тех домов остались. И его собственный дом, ему неимоверно страшно голову поворачивать, хотя, казалось бы, страха он вообще испытывать не должен. Ему не хочется рассматривать дом, в котором он рос, в котором все самое теплое и приятное с ним происходило, он не хочет даже думать, что все это сгорело, обратилось лишь только в подгнивающий скелет, такой же, как и сам он. Натанос идет медленно, подбирая под себя простреленную ногу, но боли не ощущая, лишь только дискомфорт – он точно эти стрелы стрелку в глотку затолкает. Глаза его пробегают по холмам, он пытается найти лес, тут же когда-то лес был, но только желтую гниющую пустоту встречает.
[indent] Что же с его домом стало….

+1

7

[indent] Бестелесной тенью Сильвана подле Натаноса кружит, словно бы укрывая его от тех кошмаров, что выпали на душу бедного человека. Сопровождает молчаливо, ни на шаг не отступая. Банши знает всю ту боль, что наполняет душу при осознании содеянного, ей и рассказывать не надо. Она все это видит своими глазами, чувствует, словно бы боль ее собственная. Банши знает ярость, что приходит после того, когда отступает боль. Ее [ярости] огнем горят мертвые глаза, когда, казалось бы, ничего не остается. Желание отомстить заполняет тебя полностью, придает ощущение того, что ты будто жив, что еще сгодишься на что-то. Былое желание смерти отступает, и ты цепляешься за существование всеми силами, что в тебе еще теплятся. Банши знает, что страшно в это мгновение остаться одному, не зная, зачем ты до сих пор существуешь и как бы тебе поскорее сдохнуть, только вот уже окончательно. В дом свой бежишь, будто он тебя укроет от всех бед, но на его месте еще одна могила - могила твоего будущего, которое никогда не настанет.
[indent] Сильвана материализуется рядом с Натаносом, все еще стоит молчаливо. Ветрокрылая все это пережила тоже. Одна. Думала, что раз еще существует, раз мыслить может и в прах не рассыпается, все еще будет полезна для своего народа, но какая жалость - для них она умерла героем и восстала монстром. Вот кто они теперь для окружающих - лишь чудовища. Никто из выживших никогда в жизни не поймет, каково быть возвращенным насильно к жизни, быть вынужденным скитаться в мире, где для тебя никогда не будет места. Но Сильвана собственными руками создаст свой мир, если будет нужно - заберет у живых. У Отрекшихся будет то, что они смогут снова считать своим домом, откуда их никто не прогонит, где мерзким монстром не назовут. Место, где они снова смогут существовать и не бояться ни чужой ненависти, ни чужой ярости и гнева.
[indent] - У нас впереди много дел, - Сильвана отзывается глухо, лишь напоминая Натаносу, что сейчас время не на их стороне. Пока что впереди у них нет вечности, но Ветрокрылая и ее добудет, все для своего народа сделает. Для высших эльфов она ведь и правда умерла, они больше не нуждаются в ее помощи. Зато есть те, кому еще только предстоит указать путь.
[indent] - Если у тебя здесь есть какие-то дела или желание какое, скажи. Или сомневаешься в своем решении, что такой путь верен? - банши обращает свой взор на Натаноса и не видит в его взгляде сомнения, но все равно что-то внутри когтями скребется и неспокойно становится. Может то злость или обида, куда уж там разобрать, когда это единственное, что тебя теперь наполняет. А может, банши надеется, что у нее не заберут то ощущение радости, призрачного счастья, что возникло при виде Натаноса. Хотелось верить, что все дело не в его природе и что согласился он на такой путь не от безысходности. Банши все равно заполучит верного союзника в любом случае, но мертвое сердце как прежде сжимается при осознании, что и Маррис ее за монстра считать будет. 
[indent] - Шпиль Ветрокрылых тоже разрушен. Я пришла туда, когда освободилась из-под власти Артаса. Хотелось сжечь все, - Сильвана тихо хмыкнула. - ...но в итоге я просто ушла. Решила, пусть будет напоминанием того, ради чего умерла. Иначе, какой бы в этом всем был смысл, - Ветрокрылая замолкает на мгновение. У нее было немало времени, чтобы предаться воспоминаниям о былом, чтобы попытаться унять свою боль, но та лишь сильнее становилась, пока не разрослась до ненависти, конца которой нет. Тоже самое ли чувствовал Натанос? Умер за чужой народ, а теперь и свои никогда не примут. Жалел ли он когда-нибудь о своем выборе? Наверное, на деле это было уже не важно. А может, ответ на этот вопрос имел сейчас самое большое значение, ведь зачем-то Сильвана вернулась сюда, зачем-то искала человека из своей [прошлой] жизни. Ветрокрылая до сих пор осознает явно, что любила Марриса, что пришла сюда, ведомая теми былыми чувствами. Но имели ли они теперь хоть какой-то смысл для Натаноса?
[indent] Сильвана по старой привычке еле уловимо коснулась пальцами чужой ладони. Пусть сейчас там лишь кости гниющие, да обтянутые тем, что кожей уже и не назовешь, но банши подарит Натаносу время, тело, силу. Подарит смысл. И пусть он [Натанос] только попробует отвергнуть свою былую клятву.
[indent] - Нам нужно идти. Мы можем вернуться сюда позже, если захочешь, - банши оборачивается к своим следопытам, что стояли все это время поодаль. Их скучающий вид говорит о том, что за все время на горизонте даже ни одного поганища не появилось. Тем лучше. Пусть их визит в эти земли останется незамеченным.
[indent] Темные следопыты. Те, кто умер вместе со своим командиром и те, кого также отверг их народ. Смерть стала испытанием их веры и силы, и испытание то было пройдено. Ветрокрылая как и прежде доверяла своим подчиненным, а их навыки остались неизменно на высоте. Но темных следопытов сейчас было так мало. Для того, чтобы уничтожить Артаса, нужна была огромная армия умелых бойцов, и Натанос мог помочь обучить новых следопытов. Хотелось надеяться, что и Маррис не растерял былую хватку, но для начала нужно было привести его самого в порядок. Да только похоже, что не только словно бы сшить заново, но и душу в порядок привести, собрать по крупицам, на места свои все поставить. Но Ветрокрылая справится и с этим. Всегда справлялась.

+2

8

[indent] Это был его дом, места ему родные, так хорошо знакомые и, одновременно, такие неизвестные. Он шел рвано, медленно, подбирая под себя простреленную ногу. Вот тут была поляна зеленая, на которую всегда выпускали скот, неважно какой, год от года он разнился, когда еще он сам ребенком был и родители его живы были, стадо было просто огромным и дикое блеяние смешивалось с лаем псов пастушьих; когда вся эта земля ему досталась, то от такого отказаться пришлось, не было у него времени, чтобы ухаживать за другими живыми существами, себя бы как-то выходить. Сейчас это был пустырь с желтой пожухшей травой, наполовину выгоревшей и на другую сгнившей, с впадинами-проплешинами там, где земля вниз провалилась, словно от язв. Он дальше идет, рукой опираясь на забор, что под пальцами в труху рассыпается, как и осознание того, что он сам его сколачивал, сам его делал, а теперь оно сгнило - он и сам сгнил. Что-то внутри него колотится - не сердце уж точно, оно давно остановилось - он взгляд поднимает выше, сталкиваясь с домом собственным, родным, что был ему дворцов всяких дороже. Луносветские дома были прекрасны, белые, с алыми вставками, позолотой украшенные, с аккуратно подстриженными деревцами, такого же желто-оранжевого цвета, как и солнце закатное, но как бы прекрасны не были чужие края, только здесь ему было по-настоящему хорошо, тепло.
[indent] У него перед глазами прошлое, оно словно и не его вовсе, а кого-то другого, счастливого в том, что имеет. Натанос ведь действительно, никогда не желал большего, чем то, что у него и так в руках было. Эти земли были забыты их королем, конфликтов с эльфами долгое время не было, да и не предвещало с тех пор, как Альянс сам по себе стал существовать, сборище королей и королев, что нашли себе врага общего и против него принялись в войнушку играть. А раз так, то и окраины эти - глушь полнейшая, в которую разве что только тролль с топографическим кретинизмом забредет, да мурлок до жадности храбрый сунется. Натанос был забыт своим королем, как и каждый Маррис, которые, вроде как, в каком-то реестре кем-то там все еще числились чем-то большим, чем просто "крестьянин", да разве это все вспомнишь. Он на короля не обижался, он бы тоже про такое незначительное никогда бы не вспоминал и не задумывался в жизни долгой.
[indent] Жизни...
[indent] Тихий рык вырывается с горла, вибрирует, словно у пса какого-то, которого детишки палкой дразнят. Он думал, что смотря на свой дом, обугленный, пустой и разграбленный, он будет ощущать боль, досаду или горечь. Но все, что он ощущал, была злость. Ярость неподконтрольная, что из груди рвалась куда-то вперед, толкалась от желудка все дальше, вырываясь злобным рыком, как трелью соловьиным. Ему не было больно или досадно, хотя, ведь именно это должен ощущать тот, кто все потерял, не так ли? Но было... пусто. Лишь только неподконтрольная и дикая ярость - вот и все, что ему оставили.
[indent] Он ощущает Сильвану рядом, она не тревожит, позволяет Натаносу словно призраку шататься по местам, которые отныне никогда ему вновь не будут принадлежать, сожженные и вытоптанные, пустые и лишенные жизни. Он бы мог сейчас умильно смахнуть слезу и придаться воспоминаниям о том, что вот тут росла яблоня, по которой он лазил и с которой уже взрослый снимал Стефана, крича, что тот себе что-нибудь обязательно сломает. Но какой в этом был толк? Когда собака понимает, что скулить бесполезно, она начинает огрызаться...
[indent] — Какие-то определенные планы, командир? — он оборачивается, смотря на тень черную поодаль и пытаясь не рыкнуть что-нибудь жуткое, но такое логичное. Например, к чему ей именно он? Разве мальчишка-предатель не забрал к себе кого-нибудь намного лучше, чем просто наполовину развалившийся следопыт, который сейчас даже челюсть свою на месте удержать не может, ощущая, как она ему оскал дарит дикий. Разве он будет хоть чем-то полезен именно таким, наполовину одичавшим, хотя, отчего наполовину? Не так давно он в прямом смысле слова в ближайшем овраге лошадь гнилую доедал и не факт, что когда он ее нашел, она была все еще свежей, просто то, чем он стал, во что превратился... оно было отвратительно.
[indent] — И все же, отчего именно я? — Натанос смотрит прямо в красные глаза, полные гнева, это не те синие и глубокие, которые он из своих воспоминаний выуживал, полные магии солнечного колодца, которым все эльфы питались, они полны чужого, другого. И она сама вся другая, не гниет, не осыпается, словно красивая фарфоровая куколка на постаменте, даже сейчас слишком прекрасная и на ее фоне он сам смотрится просто смехотворно. Внутренний голос подсказывает, что всегда таким смотрелся. Он слушает внимательно, прищурив глаза, что болезненно откликаются даже на этот редкий свет, пробивающий из-за серо-желтых тяжелых туч, полных язвы и отравы - тут все этим пропиталось. Край его любимый стал местом смерти и отчаяния.
[indent] — А твои... родные. Есть вести? — интересно, ей было так же все-равно, как и ему самому, когда он на дом свой смотрел, на место, где рос, где приятные воспоминания клубились, а в итоге ощущал лишь только дыру в груди и ярость, вперемешку с ненавистью, с желанием только убивать. Где-то там оставалась мысль паническая, жуткая, что если он увидит Стефана точно таким же, то это его полностью уничтожит, все то, что от прошлого его осталось, оставив только зверя клокочущего. Но познавшему смерть не хочется об этом думать и он словно пес трясет башкой, смахивая наваждение. Сильвана касается его пальцами и он шумно выдыхает - он ничего не чувствует - даже самое невесомое касание в Натаносе раньше дрожь вызывало, тем более ее, а сейчас лишь только глухая пустота, там где сердце когда-то в груди в дикой пляске заходилось и это было так... досадно. Неужто он все еще способен ощущать досаду?
[indent] — Нет... да? Я не... мне нужно получше это обдумать, все слишком странно. — Натанос ногу под себя подгибает, стрелу он уже вытащил давно, но, кажется сухожилие подбито было и кто теперь знает, что с ним делать, в бантик что ли связать, чтоб не расходилась. Быстрым взглядом осматривая следопытов, ему хочется хлопнуть в ладоши и гадко захохотать, словно вечер встреч выпускников, право слово, правда немного другой - вот его волна мертвяком смела, ему вот голову снесли, а ее труповозка задавила, а теперь все они тут. Следопыты. Бывшие сослуживцы. — Кто стрелу пустил? — Натанос оскаливается, когда один из следопытов бровь поднимает, насмешливо, как в старые добрые времена, когда они его псом и недостойным считали, да и сейчас, наверняка, тоже. Злость в горле кипит, словно кровь, яростью как разрядами электрическими пробегает по телу мертвому и он со всей силы бьет по лицу, казалось бы, как много раз до этого, но хруст своих костей ни с чем не спутаешь, сустав из паза выходит, а щека следопыта в прямом смысле слова отваливается, обнажая челюсть, он дергается, чтобы ответить, но Натанос издает рык настолько животный, что чужая рука, уже скользнувшая к клинку, за спину уходит.
[indent] — Знаете, командир. — Он руку свою на место пытается поставить, она под неестественным углом выгнулась и в голове мысль, что надо бы осторожней, а то так развалиться можно и не собрать обратно. Следопыты позади, как трупы, истинные, безучастно за этим наблюдают. — Натанос Маррис, он ведь мертв, погиб, там, на подступах к Луносвету, сожран мертвяками. — Он скалится, указывая на собственную шею, там, где он помнит, чужие зубы гнилые от него кусок неплохой такой выдрали, он это помнил, потому что такую боль не так-то просто позабыть. — И никогда он больше не вернется. А вот кто-то другой, кто-то жуткий и ужасный, не знавший ни любви, ни сострадания, женщин и детей убивавший, он тут... да. Кто-то гнилой внутри и снаружи настолько, что даже сам это ощущает... да. Гнилостень.

Отредактировано Nathanos Blightcaller (2020-06-03 00:46:01)

+1

9

[indent] Могла пройти целая вечность, прежде чем появятся силы, чтобы наконец расстаться с некогда родным местом. Может, к тому моменту ветер бы уже нес прах Натаноса по ветру, оставив лишь трагичную историю очередного неизвестного человека. Жил как мог, служил чужому народу и за него же и умер. Больше тут ничего и не скажешь. И даже памятник чужому подвигу никто не воздвигнет, так и останется неизвестной тенью.
[indent] Но этого времени у них теперь совсем не было. Чем попусту сгореть от собственной ярости, не лучше ли было направить ее в сторону обидчика и отомстить? Успеть сделать еще хоть что-то стоящее, пока не исчезли во тьме.
[indent] — Идем, — теперь тон уже приказной, отказов не терпит. Сильвана поворачивается спиной к поместью Маррисов, успевает сделать несколько шагов в сторону своих следопытов, прежде чем Натанос снова успевает окликнуть. Усмешка искажает мертвенно бледное лицо эльфийки. Даже смерть не изменит в мужчине это — сомнения, которыми и при жизни он знатно выводил своего командира. Так ведь и не понял, раз снова и снова задает этот вопрос.
[indent] — И жизни не хватит, чтобы понять, да, Натанос? — Сильвана снова коротко усмехается. Теперь это уже не имеет значения, все эти слова. У них больше нет ни времени, ни необходимости думать обо всем этом.
[indent] Любовь. Чертова любовь, вот эта причина. А еще безграничное доверие и нежелание отказываться от старых привычек. Ветрокрылая при жизни так часто твердила об этом Маррису, а тот будто не мог в это поверить или попросту не хотел. Сильвана и раньше злилась на него, напоминая, что Натанос клятву дал и нарушать ее права не имеет. Но потом эта злость исчезала, словно и вовсе ее не было. Любовь заставляла прощать, мириться с чужими привычками и принимать Марриса таким, каким он был всегда. А другого ведь и не надо было.
[indent] Сейчас на банши смотрит испуганное лицо, лишь воспоминание о прошлом. Растерянность сменяется злостью, та придает сил, дает видимость цели на это чертово существование, которое никто не просил. Натанос и сам еще до конца не понял, что ему со всем этим делать. Ну так к черту мысли — иди за мной, как и прежде, как было всегда. Именно так думала Сильвана в этот момент.
[indent] — Ты поклялся в верности своему командиру, забыл? И теперь командир призывает тебя  на службу, — но говорит совершенно другое. Лицо Сильваны не выражает никаких эмоций, кроме легкого раздражения, что приходится мяться в этом месте дольше нужного. Можно бесконечно долго плакать об утерянном, но реальность такова, что вернуть свою жизнь ты никогда не сможешь, как и стать тем прежним, кем был когда-то. Смерть забрала у них все, что было, сделав рабами вечного страдания.
[indent] — Мы уходим отсюда, — и нечеловеческий гогот разносится по этим мертвым землям. Ветрокрылая внимания не обращает, оставляя следопытов на Натаноса. Он-то знает, что с ними делать и любая встряска пойдет им на пользу. Интересно, каково это, терпеть человека и при жизни, и после нее? Выглядит, словно персональный Ад, но что есть этот мир, как не чертова тюрьма?
[indent] Натанос ковыляет за Сильваной, силясь ее нагнать. Следопыты идут позади, то по сторонам осматриваясь, то перешептываясь о чём-то. Что, Маррис, до сих пор будешь внимание на этот шепот обращать? И словно бы уловив мысли банши, мужчина обращается к эльфийке. Та смотрит с небольшим интересом, к каким умозаключениям он придет на этот раз. Может, очередной глупый вопрос? И тогда уже придется самой пригрозить Натаносу и пообещать, что заставит его страдать настолько долго, насколько у Сильваны получится. Но все оказалось куда как.. проще.
[indent] — Гнилостень, — повторяет Сильвана, кивает в ответ. — Добро пожаловать к Отрекшимся, Натанос Гнилостень. Думаю, теперь можно обойтись без торжественных церемоний по назначению тебя главным наставником следопытов, как это было ранее? Формы, которую ты так ненавидел, тоже теперь нет, — Ветрокрылая хмыкает отчего-то подумав, что Натанос и теперь не оценит подобные шутки.
-----
[indent] Недалеко от поместья  Маррисов успели поцапаться между собой три нетопыря, расцарапав друг другу морды. Опустив взгляд Сильвана замечает, что они похоже дрались за добычу, судя по чьей-то руке, которой один из нетопырей размахивал. Следопыты позади стали спорить, кто на этом избитом идиоте полетит в Подгород.
[indent] Один из нетопырей спешит к Сильване, чтобы не получить по морде еще сильнее. Ветрокрылая забралась на зверя, выжидающе глядя на Натаноса.
[indent] — Хочешь, чтобы в Подгород тебя частями довезли? Садись, — снова приказной тон и явное нетерпение в жестах.
-----
[indent] Подгород как всегда встречает зловонной канализацией, забитой отходами. Вокруг копошатся крысы, которых нетопыри иногда цепляют лапами в полете. Сильване кажется, что при виде охранников-паганищ Натанос будто готов был спрыгнуть вниз раньше времени, но банши успевает объяснить, что теперь не вся нежить под контролем Короля Лича.
[indent] — Я думаю это было честно, вернуть людям то, что у них забрали, — Сильвана ведет Натаноса по Подгороду, показывая, что и где теперь у них тут расположено. — Лордерон принадлежит его жителям. Долой никчемных королей, что не смогли уберечь подданных. Долой тех, кто отказался от своих родных. Отрекшиеся напуганы, пусть и немногие подают вид. Им нужен тот, кто поведет их за собой. Многие хотят отомстить мальчишке принцу за это предательство, но и многие Отрекшиеся еще не понимают, насколько сильной армией они могут быть. Я думаю, ты поможешь им осознать это. Мне нужны мои следопыты, Гнилостень. Опытные разведчики и лучники. Те, кому я всегда смогу доверять.. как тебе.
[indent] Сильвана останавливается, смотрит на Натаноса. Вот снова то, о чем он спрашивал каждый раз, вечный его вопрос — почему он? Натанос всегда был самым верным союзником Ветрокрылой и не предаст ее даже теперь. В этом банши отчего-то была уверена больше всего.

Отредактировано Sylvanas Windrunner (2020-09-24 17:35:42)

+2

10

[indent] У него в горле стоит ком из давно свернувшейся крови, мяса и гнили, внутри него словно отрава, горький яд, вперемешку с горечью. Но последняя отстраненная, словно дымка, где-то за завесой тумана, столь размытая и столь непонятная. Он словно бы разучился нормально ощущать горечь, как и все остальное. Притупленные чувства более не говорят того же, что и раньше, он слышит, как под ногами хрустит выгоревшая и подгнившая от скверны трава, но не до конца может осознать, насколько сильные следы после себя оставляет, сколько времени оно так варилось внутри него, обрубленные собственные ощущения делают его полуслепым и Натанос от этого еще сильней горбится, к земле пригибаясь, на его руках остатки черной крови капают на точно такую же землю, что домом когда-то была цветущим, а сейчас лишь одна большая могила в которой он ворочается.
[indent] Натанос смотрит на тварей внимательно, в его сознание мутные воспоминания о тварях, что служили при армии Плети, полудикие и вечно голодные, они верещат и дерутся за еду. Он должен испытывать отвращение в чудовищу, неприязнь, но вместо этого тонкие грязные пальцы тянет к исцарапанной морде и тварь, почуяв чужую ласку, своим вздернутым рылом тычется прямо в ладонь и начинает жалобно прискуливать, рассказывая о произошедшем. Натанос ее за ухом чешет и ощущает, как под пальцами редкая жесткая шерсть проходит. Интересно, все его псы мертвы, все ли упокоились точно так же как и он или же какой-то псине удалось все же спасти свою шкуру, в отличие от хозяина? Он спустил их, перед тем, как кинуться в бой, надеясь, что все же кому-то удастся сбежать. Животных ему всегда было более жалко, чем людей.
[indent] — Вам так не терпится показать мне город, командир? — он скалит желтые зубы и думает о том, что, наверное, более уже не "командир" как было ранее. Он абсолютно не знает иерархии, абсолютно ее не понимает, кто теперь она, кто теперь он - не просто мертвые, восставшие не по своей воле. Даже после смерти их разделяет эта незримая грань, всегда стоявшая нерушимой стеной, ее можно физически ощутить, стоит только руку протянуть. Натанос садится на нетопыря и животное взлетает в небо, огромные кожистые крылья хлопают оглушительно, теряясь среди низких облаков. Натанос вниз смотрит, на вымершие края, на черную полосу, которой конца и края нет. Когда-то его мир, сейчас лишь только погибшее место, на котором можно разглядеть какие-то остатки жизни, скелеты домов. Он видит остатки своей деревни, выгоревшие, где-то еще движение заметно, но себя не обманывает - он точно знает, что в этом месте ничего живого не осталось. Черная копоть, пепел и гниль - на сотни миль вокруг и нет этому конца. И все это сделал не жуткий враг из-за границ, не тролли, на которых он при жизни охотился, не противники, а тот, кто должен был их защищать, кто был не просто частью этого народа, но их принцем. Натанос никогда не отличался особым обожанием Менетилов, спасибо, что в очередную войну их не втянули и то было хорошо. Но ведь многие же обожали их, как и положено, монархи ведь, светоч их королевства, чтобы пусто было. В итоге один оказался слишком слабым, а второй слишком отпетой мразью.
[indent] Лордерон серым камнем и остатками чего-то зеленого и склизкого встречал снаружи, покуда черный камень не сомкнулся и тоннель не вывел в подземные залы. Он слез с приземлившегося нетопыря, который морду свою старательно тер, осматриваясь. В столице он бывал всего пару раз и не сказать, что его так уж сильно впечатлило, до этого он видел Луносвет и по сравнению с его магическими зданиями обычные серые постройки человеческие казались куда как более простыми и приземистые. А сейчас, обернутые в чуму и разложение, они приобрели удивительно странный оттенок. Словно чья-то рука умертвила этот город, а потом точно так же подняла вновь - настолько этот мир отличался от его воспоминаний.
[indent] Мимо проходит огромное создание, сшитое из разнообразных кусков человеческой плоти и ярость подкатывает к горлу, вспыхивает красными всполохами. Его последние воспоминания: хватка, от которой трещат кости, зловоние и разложение, от которого глаза слезятся, боль, бесконечная и бьющая в голову, а после нее лишь только тьма, перед вечностью страданий. Натанос скалится и ему огромных усилий стоит сейчас не броситься вперед, в атаку, чтобы отомстить, чтобы просто разрушить, разорвать. Сделать хоть что-нибудь. Но не сейчас и уж точно не с этим созданием, которое, судя по всему, не его убийца. О нет, своего убийцу он запомнил, он еще его найдет, он еще всласть насладится своей местью.
[indent] Сильвана рассказывает о своем новом городе, словно гордая мать о своем дитя, которое взрастила, о том, как будет выстраивает новый мир, для таких как они. Натанос внимательно оглядывает стены города, проходящих мимо, точно таких же бедняков, как и он сам, некоторые из них полуразложившиеся, некоторые заместо потерянных конечностей себе протезы понавставляли - деревянные, металлические, все что угодно, лишь бы потерянное заменить. Зеленая жижа, вроде чумы, плещется в каналах и отдает ядовитым свечением, что-то подсказывало, что прыгать туда не стоит.
[indent] — Давай поговорим... — Натанос кидает взгляд на других следопытов, что внимательно смотрят на него. — Наедине.
[indent] Они не особо любили его при жизни, не думалось, что после смерти что-то изменится. Была парочка из них, кто к нему относились равнодушно, как одна вещь относится к другой, в некотором роде заставляя себя уважать подобным безразличным отношением, но большая же часть с удовольствием бы оставила его во все том же овраге. Он идет, подтягивая подстреленную ногу, пытаясь принюхаться, но приглушенное обоняние ощущает вокруг себя только лишь плесень и серу - демоны?
[indent] — Сильвана, я здесь бесполезен. — Он говорит прямо и спокойно. — Этот город не подходит для тренировок следопытов. Слишком мало места, слишком мало ресурсов, да и у нас нет времени... нянчиться с каждым зеленым новичком и объяснять ему все по методичкам и на куклах. — Натанос рукой пытается вытереть все, что осталось на челюсти, рвет свою полуседую бороду еще сильнее. — Им нужны не тренировки, а настоящие испытания, в полевых условиях и с настоящим противником... — Он смотрит внимательно на Ветрокрылую, она словно и не поменялась, такая же, какой была в его воспоминаниях, но он так же прекрасно и свое отражение в воде помнит, как раз абсолютно другой, нежели был когда-то, жалкий и бесполезный. — Я хочу отправиться обратно, в свое поместье. Там есть все, чтобы организовать для зеленых новичков что-то более полезное, чем просто попытки проткнуть манекен деревянным мечом. Мы сможем создать новых следопытов и защитить наш новый мир... но только так.
[indent] Чтобы быть полезным, по настоящему полезным, ему нужно уйти, Натанос это понимал, но он не знал, поймет ли Сильвана...

+1

11

[indent] Трое темных следопытов идут следом, пока Сильвана неспеша ведет Натаноса. Да тот и не смог бы идти быстрее - еле волоча сейчас ноги, которые того и гляди отвалятся в скором времени. Банши следит за ним внимательно, губы поджав - проблема, которую ей хотелось бы решить и как можно скорее. Увы, ее народ обречен на вымирание - они не могут рожать и растить детей, они не могут иметь нормальные тела, доживая лишь столько, сколько им все еще было отмерено. Снова и снова в Подгород сгребали останки с кладбищ, а новичкам пришивали чужие руки, ноги, кожу штопали словно заплатки на одежде.
[indent] — Ну разумеется, —  Ветрокрылая следопытам подает знак оставить их с Натаносом одних. — Идем за мной.
[indent] Банши уводит Гнилостеня дальше, туда, где недавно новые части трупов приволокли. Все новоприбывшие начинают свою новую жизнь именно с этого места, ведь нужно убедиться, что твое тело прослужит тебе максимально долго, насколько это возможно. Сильвана слушает Натаноса молча, не оборачиваясь, глаза периодически закатывая каждый раз, когда Гнилостень себя бесполезным называет. На самом деле, она ожидала подобной реакции - отрицания всего, что ему могут предложить, но и не меньше потребуют взамен. Каждому здесь было знакомо чувство, когда тебя выдернули из другого мира против твоей воли, не дали умереть спокойно. Ветрокрылая и по сей день помнила это чувство, ту раздирающую боль, когда ее тело заперли отдельно от души, когда превратили в эту тварь, что собственными руками уничтожала свой народ. Темная дымка окутывает пальцы, когда те машинально в кулаки сжимаются.
[indent] — Этот город все, что у нас сейчас есть. Было непросто вернуть то, что является нашим по праву, — Ветрокрылая останавливается, наконец обернувшись к Натаносу. Смотрит на него сверху вниз, такого сгорбленного, ногу собственную рукой держащего, чтобы по дороге ту не потерять. От волос на голове мало что осталось, челюсть встала криво. Банши руку свою протягивает, ощупывая чужое лицо, оценивая ущерб. Перед глазами снова та же картина, что и у поместья Маррисов — разруха, грязь, трупная вонь и смерть, а посреди этого восставший мертвец, что доедает лошадь, словно это поможет утолить его голод. Но вместо отвращения Сильвана снова чувствует необъяснимый прилив нежности, такой незнакомой и теперь пугающей, обжигающей. Это было нечто инородное, настолько чужое, что могло скорее навредить, нежели удовольствие доставить. 
[indent] — У нас будет достаточно ресурсов, чтобы организовать собственную армию. Это только вопрос времени, — банши наконец руку свою убирает, снова спиной поворачиваясь. — Но я понимаю, о чем ты говоришь. До этого момента мы были лишь жертвами, пришло время показать, на что Отрекшиеся способны.
[indent] Трупошовная встречает едким запахом разложения, но он не беспокоит Сильвану. Выражение на ее лице все такое же сосредоточенное на собственных мыслях, планах.
[indent] — Темная госпожа, — лекарь Олизел кланяется, еще ниже обычного сгорбившись. — Работа идет, как вы и велели. Уже многие Отрекшиеся получили свои новые тела. Те, кто прибыл сюда недавно и те, кто пострадал в бою, — нежить смотрит внимательно на Натаноса, лишь только теперь появившегося в трупошовной. — Тоже за новым телом? — Олизел издает звук, похожий на короткий смешок, полный горечи и понимания. Это всегда лотерея - кому-то повезло больше, кому-то меньше. Многие и вовсе сходили с ума, не желая принимать свою новую сущность. Адаптация — это всегда непросто, поэтому Отрекшиеся относились друг к другу с пониманием, насколько это вообще в их состоянии было возможно.
[indent] — Прекрасно, а теперь оставь нас, с ним я справлюсь сама, — лекарь без лишних вопросов снова расшаркивается перед Сильваной, что-то бормоча себе под нос, когда дверь закрывал. — Долго будешь там стоять? — банши жестом указывает на стул, возле которого стоял столик с иглами, нитками и прочими инструментами, правда больше похожими на орудия пыток.
[indent] — Ты вернешься назад, если это действительно нужно, но позже. У нас сейчас есть более важные дела, — Сильвана садится напротив, снова Натаноса осматривая. Рукой убирает волосы с чужой головы, те, что вот-вот и сами должны были отвалиться, на пол их сбрасывая. Те, что крепче держались не трогала, лишь пригладив.
[indent] — Увы, есть некоторые условности, с которыми придется смириться. Запах, от которого будет воротить всех, оказавшихся рядом с тобой. Твое тело, что будет разваливаться с каждым днем все больше и его придется снова и снова собирать по частям, — на шее большой лоскут кожи висит, обнажая давно сгнившее нутро. Банши ближе придвигается, короткими стежками чужую кожу соединяя.
[indent] Ее собственное тело не нуждалось в подобных манипуляциях. Пусть в груди все еще была рана от проклятого меча, в глазах вместо магического сияния пылала лишь ненависть, а на лице, словно ожоги, остались следы от собственных слез, что выжигали плоть, когда банши кричала в отчаянии в своем перевоплощении, в остальном же Ветрокрылая все еще была ловким следопытом, телу которой могла позавидовать любая нежить, и все благодаря жертве Аннгильды. Первой валь’киры, что заняла место Сильваны в страшном посмертии. Ветрокрылая часто думала о том, могут ли и другие валь’киры вернуть тело тому, кто уже давно умер, чье тело вот-вот исчезнет, но даже если это возможно, то цена наверняка будет такой же высокой. Ветрокрылая была не готова растрачивать бездумно этот ценный ресурс, способность поднимать все больше и больше Отрекшихся, но может ради еще одного, того, кто должен был быть рядом всегда, ведь он однажды уже в этом поклялся.
[indent] — Похоже, эта нога уже никуда не годится, — Сильвана кивает на ногу, что под неестественным углом, по сути, просто рядом лежала. — Ты в таком виде собрался возвращаться в свое поместье и учить новичков в полевых условиях?
[indent] Жалкое зрелище, но Сильвана однажды это исправит, в этом она была уверена.

+1

12

[indent] Столица выглядела далеко не так плачевно, как могло показаться на первый взгляд. Когда первые новости о том, что сделал всеми обожаемый златовласый принц Артас распространились, казалось, что камня на камне от города и не осталось, что произошло что-то поистине катастрофическое. Словно история со Штормградом повторяется, когда бешеные орды разровняли все, что видели, благополучно еще и солью засыпав, чтобы ничего больше не взошло, оставив всех, кто успел убежать, без возможности вернуться обратно. Увы, но принцу не нужны были руины города, ему куда как важнее были трупы, из которых можно поднять свою армию, а трупам не интересны пожитки чужие - им вообще ничего не интересно, кроме насильно засунутой чужой воли. И только благодаря этой воли они и шли вперед, запертые в собственных телах, словно в клетках, рвясь оттуда, но натыкаясь на прутья.
[indent] Он помнил. Прекрасно на себе ощутил этот животный ужас и абсолютное бессилие перед чем-то куда как более могущественней, чем собственная воля. То, что ломало изнутри, било сильнее хлыста, нити, которыми его дергали, как неживую марионетку. Собственное бессилие было позорно, горечью и яростью разрастаясь где-то внутри.
[indent] Под ногами шуршал древний камень, потемневший от времени и от грибка, который в таких темных и сырых катакомбах плодился очень стремительно. Ядовито сияла кислота, разлившаяся по импровизированным каналам, медленно перетекая из одной точки в другую - чумная жижа, плотная, словно раскисшая грязь. А мимо проходили мертвецы, суетливо, такие же тощие, сгорбленные, сшитые из разных частей, иногда стежки были аккуратными и ровными, иногда размашистыми и торопливыми, некоторые вообще предпочли вместо плоти пришить себе что-то металлическое или деревянное - заменить потерянное и не найденное. Суета их была столь обыденной, столь простой, словно и не представляли они из себя нечто перекроенное и неправильное - таскали бочки, материалы для строительства, залатывали прорехи, кто-то тянул кожу, кто-то примерял портняжные выкройки, сушил на треногах какие-то травы, которые удивительно еще как все еще росли в округе, а у огромного котла трясло своей тушей поганище, кидая в общую жижу что-то крайне несъедобное.
[indent] — Были какие-то определенные проблемы? — на мгновение Натанос даже почувствовал обиду за то, что не пригодился в этом деле, не смог помочь, потому что представлял из себя… что-то недееспособное.
[indent] Он покорно идет следом, осматриваясь, оглядываясь, словно дворняга, забежавшая на оживленную базарную улицу, поджимая худые острые плечи и постоянно озираясь по сторонам, готовясь к тому, что кто-то попытается ударить, либо убежать, либо укусить. Командир же, наоборот, чувствует себя уверенно - это ее новое королевство, ее новая жизнь и, казалось, что она уже полностью с ней смирилась. Окружающие смотрят благоговейно, с обожанием, опускают головы в знак уважения - она их новая правительница, та, кто привела к новой жизни. Их новая надежда...
[indent] Его встречают виды остатков тел, все той же зеленой чумной жижи и нескольких аптекарей, представляющих из себя такое же плачевное состояние, как и все остальные. Его встречает обреченность вместе с надеждой на новую жизнь. Натанос что-то рычит, садясь на стул - он не привык, чтобы о нем заботились, он не привык, чтобы к нему проявляли учтивость, чтобы с ним носились, словно с маленьким капризным ребенком. Он не привык к унизительной жалости, даже если она исходила от нее.
[indent] — Если уж на то пошло,то таким красавцем я и тут буду не очень полезен. — Он скалится по дикому, как всегда умел, внимательно следя за чужими движениями. Это была забота… которой он не ожидал, оттого потянулся к ней, позволяя сшивать свои разорванные части, как будто тряпичную куклу заново сшивали, знатно перед этим потрепанную. — Нас не примут - ты ведь это знаешь? — Он внимательно смотрит на командира, обводя тощей рукой помещение. — Не примут все это. Не захотят слушать и уж тем более слышать. Для них мы станем чудовищами, которые ели их родных и близких, убивали всех, кто встретится на пути, они попытаются отыграться на нас за все, что сделал этот белобрысый надменный ублюдок. Эти стены не смогут спрятать нас или защитить. Мы должны научиться защищаться самим или умрем быстрее, чем развалимся.
[indent] Их голос ничего не значит, он просто уверен, что в скором времени появятся те, кто решит оспорить эти земли, лишившиеся своих правителей. Очень скоро сюда придут любители наживы, если уже этого не сделали, кто-то, чтобы скрыться от прошлого, кто-то, чтобы вложиться в свое будущее. Обычно первыми бегут решившие рискнуть ради лишней золотой монеты наемники и особо фанатичные мерзавцы, вбившие себе в голову какой-то постулат, за ними следует лишившиеся всего и те, кому нечего терять, ну а замыкают полнейшие идиоты, верящие в то, что все еще можно исправить. Натанос видел остатки своего дома - такое исправить нельзя...
[indent] — Это моя нога, я ее люблю, даже если мне ее подстрелили. — Он с опаской посмотрел на части тел, чужие части тел, не его, ему не принадлежащие, от одной мысли, что нечто родное у него отнимут и вместо этого отдадут чужое, никогда ему не принадлежавшее... это казалось странным, неправильным, довольно отвратительным. — Это обязательно? Я не хочу другого... даже если это тело больше не настолько привлекательно, как было раньше.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » время имеет значение лишь для смертных