POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » te prius optavi, quam mihi nota fores;


te prius optavi, quam mihi nota fores;

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

te prius optavi, quam mihi nota fores [13.02.1999]
Paris Helenae, Publius Ovidius Nasō

сын ничей, ответишь ли — почему
ты никому не брат, никому не муж?


что за горечь гонит тебя во тьму?
радостно ли столько лет одному

быть?
https://i.imgur.com/hdOma5Z.gif  https://i.imgur.com/gSYIBUZ.gif

arnold peasegood & padma patil
тринадцатое февраля тысяча девятьсот девяносто восьмого года, переходящий в ночь промозглый зимний лондонский вечер;
задняя комната аптеки Малпеппера, Косой Переулок, Лондон, Великобритания;

Всё было вырезано из синего ночного воздуха — холодное, тонкое — страшно притронуться, сейчас же хрупнет, разлетится пылью, — когда он пришёл, пришёл к ней. Она этого не ждала, она вообще ничего и никого не ждала, но поняла, что он нёс с собой — чужую боль и чужую кровь, долгие, совершенно нечитаемые взгляды сизых глаз и сильные пальцы, смыкающиеся на её запястьи, — едва опять и вновь рассыпался в воздухе звон.

[sign]I want him but we're not right. [indent]  [indent] [/sign][nick]Padma Patil[/nick][status]mirror, mirror on the wall[/status][icon]https://i.imgur.com/W567Xp6.gif[/icon][lz]I should go now quietly for my bones have found a place to lie down and sleep where all my layers can become reeds, all my limbs can become trees, what a mess I leave... to follow[/lz][fandom]the wizarding world[/fandom][char]падма патил, 19[/char]

Отредактировано Apollo (2021-01-11 19:00:25)

+3

2

Я ползу к тебе со всей своей любовью и ничтожеством.

Он был проклят с самого своего рождения. Он был проклят, когда полюбил тень, до которой он неспособен был дотянуться.
Арнольду хотелось смеяться и захлебнуться в своём же смехе. Так иногда бывает.

В такие моменты он ненавидел бумажную работу и каждого мага в Министерстве, кто посмел заглянуть в его кабинет. Он отвечал обрывисто, односложно, с такой интонацией, что возвращаться больше не хотелось.
В такие моменты он ненавидел каждую бумагу, что лежала у него на столе. Каждый лист - пропащие души, сколько же вас - квинтесенция его личного отвращения. Чернила были созданы кем-то, на бумаге, созданной кем-то, написан текст чьего-то авторства. Как минимум три человека повинны в его беспомощности перед документом. И Арнольд был готов достать их потомков, чтобы вырезать. И больше никаких гениев своего дела.
Останутся только те, кто умирают от тоски.

Это всё из-за неё.
Арнольд откидывается на спину кресла и прикрывает свои веки ладонью.
Очень хочется уснуть, так крепко, чтобы все мысли, ненужные, инородные, пропали из головы, будто их и не было. Будто излишне романтизированного им же самим образа и не было никогда. Только иллюзия.
Он меряет свой кабинет шагами. И в голове ни одной нужной мысли.

Он просто берет своё пальто с вешалки и направляется подальше от кабинета, больше напоминающего клетку.
Прочь.
Воздух кладбищенски холоден, отзывается на пальцах звоном металла, и в какой-то момент Арнольд понимает, что ему не согреться. Без всякого метафорического смысла.

Он резко остановился на улице, в кружащемся вальсе из снежных хлопьев, достал свои руки из карманов пальто и взглянул на раскрытые ладони - признак доверия, даже замученное животное понимает этот жест, но не человек или маг - никто, даже он сам.
На волосах тает снег - он чувствует холод. Падение каждой снежинки он тоже чувствует. Но руки его перестали сгибаться, перестали подчиняться приказам, они не чувствуют ледяного шепота, в который обращается снег, умирая.

Арнольд вспоминает ту, что лежит в его доме на постели. Она укутана цветами, она - вечная весна, её не тронет снег и утренняя изморозь на кленовых ветвях. Она останется с ним навечно, недвижимая, она будет улыбаться.
Вот только кто ей будет прислуживать, когда он возляжет с ней на одно проклятие?

Время сужается в одну точку - в внезапно нахлынувшее, будто лавина, а не обычный лондонский снегопад, обратившийся через пару часов от окончания в грязь, отчаяние.
Он не знает, умирает ли. Не знает, кем становится, и хочется - смеяться?
Смеяться, как безумцу, окончательно потерявшего жизненные ориентиры. Всё, что Арнольд позволяет себе - криво усмехнуться и, спрятав руки в карманы, двинуться в путь, глотая стылый воздух. Это может быть его последняя зима.
Арнольд предвкушает, как обрадуются в Министерстве, когда узнают, что молодой выскочка, вырвавшийся в руководители штаба стирателей памяти, не пришел на работу вследствие своей полукончины. Не нужно даже скидываться на цветы у надгробия, ведь сердце в груди у замерзшего монстра всё ещё бьется.
А когда они найдут в постели её, укутанную в весенние цветы, то поймут, что начальник вряд ли очнется вновь.

Не стоило быть настолько драматичным, не стоило глотать отчаяние, будто сахарную пилюлю, для любой проблемы есть своё решение, но впервые жизни Арнольд Пизгуд чувствовал себя слабым. И он знал, кого винить в этом.

Он знал о Падме совсем немного (не знал самой романтической глупости: её любимый цвет, её любимый цветок, сколько ложек сахара она кладёт в чай), но достаточно для того, чтобы найти её в зимних, серебристых сумерках.
Арнольд - охотник в своей сути, и всё в нём затихает, когда он понимает, кого нужно найти. В Косом Переулке суета сует, каждый из них - монаршья особа из мира теней, черный силуэт, фраза извинения, брошенная тихо - на секунде полушепота - при столкновении.

Арнольд почти смеётся, когда видит на двери табличку "Закрыто". Не для него.
Он выбивает дверь, становится вьюгой, что влетает в помещение аптеки - горечь полыни и ладан - вместе с холодным воздухом. Только и остаётся, что смотреть на неё волком, молчать, захлебнувшись в невысказанности, сжимая ничего не чувствующие пальцы в кулаки, спрятавшиеся в карманах.
[nick]Arnold Peacegood[/nick][status]national anthem[/status][fandom]the wizarding world[/fandom][icon]https://i.imgur.com/J0v22ar.gif[/icon][char]Арнольд Пизгуд, 33[/char][lz]you don't know how it feels crawling under your skin[/lz]

+3

3

Все города, моря и страны
Пепел укроет мягко, будто снег.
Где ты прошел бесшумно — рано,
Все твои раны видимы мне во сне.
Немного нервно — Ритуал

[indent]Несколько недель ей снился странный сон. Кто-то вроде её сестры — кто-то вроде Парвати, суеверной и пытливой, мог бы серьёзно придать этому значение, но Парвати навсегда осталась под сенью разрушенных арочных сводов Хогвартса, а Падма была больна — и ей было до страшного всё равно. В этом сне, тёмном, как самые укромные углы подземелий под Чёрным озером, а ещё сырым, она входила в мрак одной из комнат, ныряла, словно в море, но ничего не видела, лишь слышала запах — тяжёлый цветочный запах, удушающий и тошнотворно-сладкий, — пока слабый свет осенннего солнца не ложился на пол узкой, тонкой полосой, высвечивая крепкую, под балдахином, кровать чёрного дерева. Белая газовая вуаль окружала её, словно туманом, преломляла и без того слабые солнечные лучи, кладя на покрывало неверные тени. Падма каждый раз щурилась, силясь разглядеть, что было за ней, и, увидев однажды, могла представить и вновь. Женщина, с локонами тусклого, как лежавшие в маминой спальне украшения, золота, устилавшими плечи и грудь, тяжело ссыпавшимися на одеяла и простыни, будто спала — но дыхание у неё было слишком сбивчивое и прерывистое для просто спящей. И цветы — вот, откуда был запах! — цветы усыпали тщательно взбитые кем-то подушки, вплетались в волосы, в лиф ночной рубашки, спускались лозами по подолу — укрывали, точно покрывалом, ноги, слетали на пол, обвивая ножки, и скручивали поддерживающие полог столбы. Падма хотела было приблизиться — она знала, как дышит смерть (как она пахнет) — но не могла сделать и шагу, будто сбитая с ног этим запахом.
[indent]А потом приходил он — тот, кого она звала Призраком.
[indent]Забранный в серое, некрасиво, страшно горбившийся, он легко раздвигал занавеси и присаживался на самый край постели, боялся задеть и полами пальто, — но кого там было тревожить, ведь она была мертва, мертва!, — равно сминая свежераспустившиеся бутоны, и брал женщину за руку, мягко вдавливая пальцы в узелки мертвенно-голубых вен на запястье.
[indent]И спящая открывала затянутые паволокой, заваленные сонными синими льдами глаза — и у Падмы внутри, у самого сердца, как бы проходило что-то острое, а потом — обрывалось и падало.
[indent]Так, что она судорожно вздрагивала всем телом, просыпаясь.
[indent]Падма вскочила, хватаясь за узкие деревянные подлокотники — и жутко, мокро закашляла. Несколько тонких одеял, что ей едва удалось трансфигурировать — магия не слушалась, будто противилась, тёмно-вишнёвый мамин платок, которым она повязывала сегодня волосы, лежавшая на коленях книга (справочник по зельям Гектора Дагорта — потому она и задремала), волшебная палочка — всё полетело на пол. Аттикус, лежавший на пороге — охранявший её — и тоже дремавший, разморённый жаром маленького, мигающего раскалёнными до красна углями камина и парами кипящих зелий, что делали воздух горячим и густым, одним прыжком оказался рядом и зашёлся в беспокойном лае. Падма протянула к дирхаунду худую, запечатанную до самых костяшек руку — она надела свитер, что отец оставил в Абердине, навещая её однажды летом, прямо поверх блузы — её ужасно знобило, — пока сама пыталась успокоить разбережённое кашлем горло, прижимая к тому свободную ладонь — и растирая, скручивая кожу под выступом гортани.
[indent]Аттикус коротко заскулил.
[indent]— Всё хорошо, всё хорошо, — прохрипела она и, как бы в подтверждение своих слов, потрепала пса по голове, прежде чем грузно подняться, опираясь, на что придётся. Она собрала с пола вещи, потянула по рукам свитер, путаясь в проймах из-за крупной вязки, и, накинув на мокрые, облепленные тканью блузы плечи платок, вернулась к работе.
[indent]Она специально предложила мистеру Малпепперу остаться сегодня позже положенного — и разобраться с прибывшим в конце смены товаром: завтра был День Святого Валентина, и прятаться среди людей — бродить средь маггловских толп, чувствовать, как они обтекают её с двух сторон, точно течение неудержимой горной реки, и прячут, — как она обыкновенно делала, становилось не просто невыносимым — невозможным.
[indent]Их было слишком, слишком много — и все они спешили к тем, кого любили.
[indent]Падме не к кому было спешить — и не к кому возвращаться по вечерам: её близкие были или мертвы, или скрывались на континенте, и…
[indent]Она вновь зашлась в надрывном уродливом кашле — и подставила предплечье, скрадывая его: помешивала палочкой экспериментальный образец бодроперцового зелья — Падма из чистого упорства, почти гриффиндорского упрямства трудилась над устранением побочного эффекта. Косую Аллею заваливало снегом: из-за грядущего праздника, кажется, забыли обновить обыкновенно прошивающие тротуар заклинания. Белые крыши обводили по краю чёрные пояски черепиц, и над каждой тяжёлым облаком висели клочья серого дыма; давно стемнело — и его уже было не отличить от вечернего, сыплющего мелким блестящим крошевом, лондонского неба — она заметила это, едва взмахом палочки спустила плотные римские шторы — время было позднее, а мир снаружи — тёмен и неспокоен. Кто-то мог знать, что она работает здесь и состоит в оппозиции, — и кто-то знал.
[indent]Колокольчик звякнул дважды — открылась и закрылась дверь — с силой грохнула о косяк, и в пустой промёрзшей аптеке звон разнёсся во все углы; с улицы в натопленную комнату потянуло по полу холодным ночным ветром, и Падма беспокойно переступила с ноги на ногу, крепче сжимая древко палочки. Аттикус поднял дымчато-серую голову, рванулся было из задней комнаты, но она оказалась быстрее — и удержала его за ошейник: никто не должен был видеть его, ведь, после всего, это была аптека, и Падма, верно, нарушила пару-тройку правил, но ей было малодушно плевать.
[indent]Она нервно оправила складки длинной юбки, плотнее укуталась в материн палантин и вышла в главное помещение из тумана зелий и гриффиндорского пламени.
[indent]Он стоял у входа, едва ли притворив за собою дверь — та неверно ходила под порывами ветра, поднявшегося ещё с утра, когда Падма аппарировала на Чаринг-Кросс-роуд, — и она прищурилась, силясь разглядеть фигуру незнакомца в тёмном сумраке комнаты. Он был высок и широк в плечах — на тех лежали серебристые эполеты снега. Волосы его блеснули уже знакомым тусклым золотом, когда он вступил в бледное озеро фонарного света с улицы — и тот резко высветил его всего, а глаза… глаза у него были внимательные, обжигающие, умоляющие — и было что-то неизмеримо страшное в том, как он поднял на неё взгляд.
[indent]Призрак.
[indent]— Вы… — Падма захлебнулась морозным воздухом, двинулась назад, путаясь в юбке, — но её остановило ребро аптечной стойки: оно врезалось ей в поясницу, больно ударило по позвонкам, — и она подавила судорожный всхлип — прикусила губу. Ей нельзя было показывать страха, что в мгновение сжал её внутренности, — не перед ним.
[indent]— Мы закрыты, — сказала Падма с тщательно скрадываемым испугом в голосе и, выдержав вежливую драматическую паузу, добавила: — Мистер Пизгуд. Чем обязана поздним визитом?
[indent]По тому, как дёрнулся узкий, сжатый в бескровную линию рот, можно было подумать, что он бросится вперёд, слепо, неудержимо, яро, даже в его неприкрыто усталых глазах на секунду прошло что-то дерзкое — но ничего и близко подобно этому не произошло.
[indent]Он просто стоял, и Падме мелькнуло самое страшное: он нёс с собой этот запах — сладкий запах смерти из её снов.

[sign]I want him but we're not right. [indent]  [indent] [/sign][nick]Padma Patil[/nick][status]mirror, mirror on the wall[/status][icon]https://i.imgur.com/W567Xp6.gif[/icon][lz]I should go now quietly for my bones have found a place to lie down and sleep where all my layers can become reeds, all my limbs can become trees, what a mess I leave... to follow[/lz][fandom]the wizarding world[/fandom][char]падма патил, 19[/char]

Отредактировано Apollo (2021-03-02 23:28:09)

+3

4

Стужа, бесцеремонная дрянная девка, закрадывалась со спины за приподнятый воротник пальто. Пульс отгремел в ушах тревожной сонатой, дыхание выравнивалось, и всё - остановилось. Она отражается в его глазах испуганной, вздрогнувшей тенью. Он закрывает глаза медленно, демонстративно, выдыхая из легких оставшееся - на языке горчит приторной отравой, - и видит на сетчатке её весну, запутавшуюся в бордовой шали, оставшуюся зыбкими песками сна из-под трепещущих ресниц.
Вьюга успокаивается, лёд ощущений, обрушившийся в ботинки, мгновенно тает, и, кажется, этого достаточно, чтобы просто жить дальше.
Опостылевшая, избитая молитва для истощенных тоской пастырей её - найди свой повод, чтобы просто жить дальше, пуская мороз по уставшей истекать по сосудам крови.
Но к чему её свет, приглушённый, зовущий сквозь туманы жалящего равнодушия?
На её солнечное затмение он смотрит, раскрывает прикрытые глаза, прямо. Пусть, поговаривают магглы, это и вредно.
Шутить ли про свет в конце туннеля?
Моя ли ты погибель, Падма?

Вспышка боли на её лице бьет испугом, резкой пощечиной. Сделать бы шаг вперёд и всё разорвать, стать кем-то простым, односложным, броситься к ней, схватить крепко, уводя её подальше от аптечной стойки, от всего, что могло бы причинить ей боль, чтобы это не ранило его самого, утащить в мир, как дракону свою драгоценность, без холодящей изморозью тревоги, без отдающей ледяной ненавистью печали, без боли, что может обрушиться вот так просто, от одного неловкого движения. Она заслуживает большего.

Но они те, кто они есть. Гаснущее солнце морозным весенним утром и непостижимая тьма в погребальной яме.

И она боится.

Арнольд готов рассмеяться.
Моя ли ты война, Падма?

Официальное обращение и равнодушие, вытканное шелком в её словах, пробуждает в нём гордость. Смотри, атлант расправил плечи и направляется к тебе, со всей своей любовью и ничтожеством. Небрежным движением Арнольд расстегивает пальто и достает из кармана пиджака палочку. Опасение стекает с её тени лавой, и ему нравится, невыразимо нравится эта игра теней.

- Я закрою дверь, если позволите.

Но, не дожидаясь разрешения он всё-таки закрывает дверь, и аптечное помещение лишается единственного источника света.

- Lumos.

Насторожившиеся тени кучкуются на её лице маской, а он лишь ухмыляется.
Называй меня "Мистер", всё верно. Оставайся дрожащей тенью, лишённой малейшей пародии на покой, и ничего не изменится. Угрозы, пусть выдуманные, пьянят невыразимо, можно попытаться ухватиться за одну и погадать на кофейной гуще, реальная она или нет. Можно умолять о том, чтобы сны никогда не оказались вещими, бороться со своими демонами, что, будто боггарты, прячутся в шкафах.
Но Падма смотрит, не отводя глаз, и это, кажется, самое настоящее... опьянение.

- Простите, что причиняю некоторого рода неудобство, но... - Арнольд будто растерянно оглядывает помещение, которое, что его хозяйка в бордовом палантине, настороженно взирает на него сотнями глаз с полок и шкафов с пузатыми бутыльками - россыпь замерзших звезд искрится в темноте, являясь отражением простого заклинания. - Не могли бы Вы включить свет? Для начала. У меня есть к Вам определённого рода... дело.

Выпрошенное освещение желтоватым шепотом растекается по воздуху и замирает, сминая мрак в несуществующий комок теней под шкафами. Арнольд крепкой походкой направляется к стойке, убирая палочку на место - Падма обязательно останется визави, он даже не сомневался, значит, не ударится больше об эту глупую деревяшку.
Свет искрится атласом в её волосах и ниспадает на плечи лоснящейся нежностью кудрей. Эта её невыносимая нежность, запертая в плену у собственных потерь - словно засушенный цветок жасмина, затерянный в пожелтевших иссаленных страницах ученых талмудов по зельеварению. Во взмахе её ресниц - его печаль, взывающая к волчьей тоске, серебрящейся лунным светом у ног матери. В плохо скрываемой гримасе презрения - вся суть его существования.
Презирай меня, ну же, презирай, выдавливай свое презрение в чарки да разливай на двоих - пьянит сумасшедше, отдает гарью и пеплом надгробий. Хорони меня заживо, чувствуешь же, хуже уже не будет.
Раб, готовый упасть к ногам, возвышается, будто господин, смотрит гордо, располагается в ничего не обязывающей позе, с опорой на поясницу на ту самую злополучную аптечную стойку.

И догорай.

Однажды все это закончится, и когда сие свершится, обещай, что будешь сниться, хоть иногда, морща презрительно носик, глядя искоса, из-за копны кудрей, своенравная, строптивая девка, остающаяся в памяти ароматом жасмина и искрящейся пьянством щемящей тоской. Такая ты, моя тлеющая по коже любовь. И останешься ей, изморозью по утру на исхоженных тропах.

Любил же - да не так.

Задыхающееся помешательство, что закончится вместе с ним самим.
Шутка ли?

Арнольду хотелось бы вернуть на свое лицо хитрую ухмылку, дабы оставить дистанцию. Доверишься - пропадешь. Но он обещал себе догореть, пусть перед ней. Не феникс, не возродится. А, значит, споют сирены прощальную, колыбельную для обреченных. И терять-то, вроде, нечего.
Доверие тяжело дается, и Арнольд старается не смотреть на неё прямо. Скольких он убил, скольких предстоит убить, а тут - сущая нелепица.

- Я нездоров. И я знаю, что стало тому причиной. Нет, неправильно, причин я не знаю, и вряд ли кто сможет понять суть сего явления, но... таков факт. И с этим сам я вряд ли справлюсь. Но сегодня я понял, внезапно для себя, что Вы можете оказаться той, кто сможет избавить меня хотя бы от малой доли моего нездоровья. Согласитесь ли Вы, мисс Патил?

И в какой-то момент, подняв неуверенный взгляд, Арнольд становится удивительно односложным, простым, тем самым, кем и не мыслил стать.
Или это иллюзия, замершая в полумраке благодаря дыму и зеркалам?
[nick]Arnold Peacegood[/nick][status]national anthem[/status][icon]https://i.imgur.com/J0v22ar.gif[/icon][fandom]the wizarding world[/fandom][char]Арнольд Пизгуд, 33[/char][lz]you don't know how it feels crawling under your skin[/lz]

Отредактировано Aite (2020-05-14 19:30:49)

+3

5

[indent]— Я закрою дверь, если позволите, — ещё немного — и что-то в его голосе можно было бы принять за подначку, за бледную копию смеха, но Падма дорого дала бы, допусти она об этом одну только мысль.
[indent]После всего, это был Арнольд Пизгуд: она слышала о нём от отца — жёсткий — жестокий, методичный и последовательный, но сохранявший убийственный нейтралитет в отношении творившегося в волшебном мире, он, в своё время, руководил подавлением гоблинских мятежей и, кажется, это была одна из тех битв, с которых уже никогда не возвращались. Однажды весной, ещё на шестом курсе, она встретила его сама — в министерских коридорах, мельком, столкнулась, отнесённая к нему волной выходящих из лифта людей, оказавшись в его руках, внезапно схвативших — и удержавших её, — и не посмела поднять глаза, поняв, кто перед ней, так бы и стояла, но, когда всё-таки подняла…
[indent]Коридор был пуст.
[indent]Может, поэтому он после стал везде: тяжело опирался на стойку в хогсмидских «Трёх мётлах» и встречал Падму этим недобрым колючим взглядом, едва ей стоило отойти от встревоженных подруг, сгрудившихся у одного стола (они подливали в сливочное пиво огневиски, и их руки ходили дрожью); казался в Лондоне, когда она приезжала на рождественские каникулы: они семьёй — тогда ещё семьёй — шли ужинать в маггловский ресторан, перенасыщенный хрусталём и позолотой, — и он смотрел на неё из переулков — так, что тонкое, не по погоде, платье, неприятно липло к мокрому телу — ей было жарко и страшно; и ходил за ней по улицам летом, в Абердине, Серебряном городе в золотых песках, — после всего.

[indent]Когда она впервые сошла с поезда, то едва смогла различить, где заканчиваются здания и начинается небо. Песок здесь и впрямь был золотой, как на пляжах Варкалы, и, отстранённо подумалось Падме, когда она подхватила ускользающие по ветру полы обрызганной морской водой юбки, Парвати здесь бы понравилось. Для неё золотой была Индия — те же пляжи, утренний смог в Кочине, куда они выбирались с тётей Рукмини, шёлк нарядных курт и блестящие украшения женщин. Золотая дымка укрывала по утрам дома, и пыль на улицах тоже была золотой, и золотым… золотым было пламя погребальных костров.

[indent]Падме хотелось верить, что огонь, через который ушла Парвати, был алым, как её любимое сари — как гриффиндорские знамёна — он ей так шёл — но она никогда этого не узнает.
[indent]Как не узнала об Арнольде Пизгуде Парвати — Падма ничего ей не сказала, скованная не испугом, нет, — сестра бы не стала лениво наклонять голову, увенчанную венцом сложно уложенных кос, и растягивать губы в игривой улыбке — Падму, её умницу Падму, преследовал образ однажды встреченного мужчины, что поймал её у дверей лифта! — а остановленная внезапным сознанием первого своего секрета, не разделённого с близнецом, что была с ней с материнской утробы.
[indent]Но этим летом всё изменилось — стало ярче, острее — и это были едва ли видения, или наведённые кем-то мороки — она правда видела его. Призрак, как она его назвала, пусть и знала имя (пусть и Гермиона Грейнджер на собраниях «Армии Дамблдора» не уставала повторять, что страх перед именем усиливает страх перед тем, кто его носит, — Падма не могла поделать ничего), был с ней неустанно — показывался наяву и преследовал во снах. Она часами сидела на крыльце, вцепившись в тёплый бок Аттикуса — больно прихватывая длинную мягкую шерсть, и, держа наготове палочку, беспокойно вслушивалась в шелест волн и до рези в уставших глазах — она читала при свете свеч — в доме, что снимала Падма, были проблемы с электричеством, но она была слишком измучена бесконечными тревожными грёзами, почти изуродована собственным горем, чтобы заниматься ещё и им, — вглядывалась в прибрежную тьму, вне всякого сомнения, скрывавшую его.
[indent]Та же вязкая тьма стала ему щитом, едва он резко затворил за собою дверь — и это движение грохнуло громом, заставив Падму нервически дёрнуться всем телом; табличка «закрыто», оставленная на двери, — она не запирала аптеку, как всегда делал мистер Малпеппер, уходя, ведь она была ещё здесь, — до того громко хлопавшая, подцепленная ветром, остановилась — и мёртвая тишина встала между ними стеной.
[indent]Блеклый сизый свет люмоса, умирающей звездой застывший на кончике чужой палочки (она почти схватилась за свою, когда он потянулся к внутреннему карману пальто) — её отражения запрыгали по склянкам и банкам на полках, зажгли позолоченные уголки старых ценных книг, — вмиг собрал вокруг Арнольда Пизгуда мглу — тени распустились, словно ночные цветы, забирая его в чёрное, оставили провалы под глазами и синеву щетины на щеках. Она шагнула к выключателю — ступила в лужу плавкого, топкого серебра, залившего дощатый пол, — будто забыла, что была волшебницей, но задержалась на мгновение, позволяя себе тайно разглядеть его в полутьме ещё раз: каменный профиль с героических барельефов, обмётанный серо-синим — из-за холода?.. — рот, по-прежнему сжатый так крепко, что это пугало, и широкое, монолитное, как кусок базальтовой скалы, пальто, в котором он выглядел обескураживающе зловеще (и правда походил на призрака — совсем немного), — так, что она разом поверила во все истории о нём, что когда-либо слышала.
[indent]Дело, о котором он говорил… пришёл ли он убить её?
[indent]Этот сладковато-кисловатый тошнотворный привкус — отзвук запаха, что он носил на себе, — внезапно оказался на её языке, когда Падма щёлкнула кнопкой, и свет заполнил помещение от пола до потолка. Арнольд Пизгуд решительным шагом пересёк комнату из края в края — и теперь стал очень близко: их разделяла лишь аптечная стойка — и это казалось и бездной, и ничего не стоящим преодолеть расстоянием одновременно, ведь то, как он возвышался над нею, подобно Голиафу... Мерлин Великий, какой же он был высокий! Падма решительно, почти дерзко вскинула подбородок и прищурилась, с вызовом глянула в лицо, старательно избегая глаз, попыталась сглот­нуть плот­ный склиз­кий ком, но тот толь­ко ши­рился в гор­ле по мере того, как он говорил, небрежно оперевшись на стойку — точно так, как она и помнила, как и видела — видела ли? — в Хогсмиде.
[indent]Мысль о возможной собственной смерти внезапно показалась выносимее прочих.
[indent]У него не было этого голоса — выскобленного, полного огня совершенного голоса, по сравнению с которым всё остальное, совершенно всё, казалось неправильным, — но было другое: усталость без меры, без края, и такая сила — такая искренность, искусно сокрытая в наборе излишне вежливых, слишком английских фраз, — тотально лишавшая воли, что Падма не сразу нашлась, что ответить — и не ответила.
[indent] — Я… секунду, — где-то в глубоких карманах юбки ожил секундомер — нужно было снять с огня кровевосстанавливающее зелье, которое кончилось у них на днях, и Падма запустила руку в складки ткани, исчезая в задней комнате, откуда тотчас пахнуло жаром и травами. Аттикус ожил — кинулся под ноги, но она шикнула на него, взметнула юбками, — больше растерянно, чем зло, отмахнулась, успокаивая, и быстро перекрутила волосы в жгут, что тотчас оплёл мокрую шею, — они могли помешать, пока она снимала с полотенцем котелок — какая из неё была теперь волшебница?
[indent]Арнольд Пизгуд, верно, методично измерял порог, не решаясь войти, — ждал её, иначе как ещё можно было объяснить, что Падма врезалась в него — опять, как тогда, в Министерстве, почти два года назад, — едва ли не разлив дымящееся зелье на них обоих. Его сильные пальцы впаялись в её предплечье — незакрытые палантином руки обожгло холодом даже сквозь блузу, продрало до самого позвоночного столба, — а потом он плавно развернул её — так, что они поменялись местами, и отпустил — резче, чем следовало, будто боялся.
[indent]«Или резче, чем ты ожидала, сестра?» — музыкально рассмеялась стоящая у порога Парвати, держа рвущегося из хватки Аттикуса за загривок и играя глазами, в которых так ярко, ложными звёздами, отражался свет. Падма упрямо мотнула головой — её здесь не было, её не могло здесь быть — она сама видела её тело — опутанное нитями магии, усыпанное цветками лотоса и сухими зёрнами риса, оно лежало в одной из дальних комнат дома семь с половиной дней, и у Падмы было достаточно времени, чтобы его изучить, — и грохнула котелком о стойку, собираясь с мыслями: она убежала от разговора, но не от него, не от Арнольда Пизгуда, — ему всё ещё нужно было что-то сказать. Предплечья, кажется, до сих горели там, где он коснулся её, и она подавила желание коснуться тоже, поверх — стереть — или запомнить? — это ощущение чужой физической силы, но...
[indent]— Прошу прощения, мистер Пизгуд, однако, к сожалению, я ничем не могу вам помочь, — начала она, помешивая палочкой зелье — три раза по часовой, пять раз — против, три раза по часовой, пять… — я всего лишь фармацевт, не колдомедик. Возможно, вам стоит обратиться в больницу Св… —
[indent]Он вновь вдруг встал невыносимо, страшно близко — накрыл её своей тенью, и Падма нахмурилась, стараясь скрыть в очередной раз подступивший испуг и, неожиданно, смущение, — ведь он посмотрел: жадно, отчаянно, с одержимой нежностью, которая, как выстрел, прошила навылет хуже Запрещённого заклятия, — он, Арнольд Пизгуд, опасный, безжалостный, раненый.
[indent]Как я.
[indent]И этот запах…
[indent]— Вы умираете, мистер Пизгуд? — спросила она громким шёпотом — так, что у неё за рёбрами что-то дёрнулось. Это бы многое могло объяснить, но, на самом деле, она обманывала себя — это не могло объяснить ничего: ни его людей, что следовали за ней в толпе безликой тенью, ни его самого, наблюдающего из тьмы, ни тем более того, как он смотрел на неё — будто она была этой болью, текущей под кожей, словно кровь, — вмес­то кро­ви те­кущая.

[sign]I want him but we're not right. [indent]  [indent] [/sign][nick]Padma Patil[/nick][status]mirror, mirror on the wall[/status][icon]https://i.imgur.com/W567Xp6.gif[/icon][lz]I should go now quietly for my bones have found a place to lie down and sleep where all my layers can become reeds, all my limbs can become trees, what a mess I leave... to follow[/lz][fandom]the wizarding world[/fandom][char]падма патил, 19[/char]

Отредактировано Apollo (2021-03-02 23:34:01)

+3

6

Порог - черта, а за порогом топь болотная, увязнешь же, сдохнешь, как последняя тварь мерлиновская.
Утопнешь же.
И легкие заполнит холодная вода, простая, прозаичная до боли в груди, но неумолимая, как взгляд той, что способна превратить твердь под ногами в непроходимую топь.
И перед глазами - пробивающаяся легким прикосновением света беспроглядная тьма, касающаяся роговицы, не жгущая, не обжигающая, а просто вязкая. Как облик той, что способна одним движением руки вочеловечить понятие света.
И тело - такая никчемность, медленно опускающаяся на дно, ничего, кроме гниения, и не ждет; быть может только через столетия будет возможность переродиться в что-то более бесчувственное. Такое же бесчувственное, как та, что способна похоронить её однажды и навсегда.

Порог - черта, а за порогом Падма. Её не видно, но она окружена тёплыми звуками. Закрой глаза, не тонешь даже, пока можно, вдохни поглубже согретый травами да заклинаниями воздух.
И будто видение - она, оживший призрак упускаемого вероятного счастья, среди поблекших на её фоне цветов и одичавших красок, среди сказочных, невиданных трав, яркое знамя минувших горестей и потерь. Протягиваешь свои руки навстречу, тёплые, согретые солнечным светом и её искрящейся душой, руки, что удерживают её от того, чтобы взлететь без всяких заклинаний, исчезнуть по воле трансгрессии, по её собственной воле. И на оживших пальцах, под кожей которых чувствуется жизнь, простая, бесстыдно простая и простоволосая, промелькнет неверным чудом чувство её тепла.

Но Падма рвет на мелкие клочки выдуманное счастье, окуная, будто в стоялую, провонявшую холодом, реальность. Успокоенное сознание вочеловечивает образы, и отступить кажется чем-то неествественно сложным. Повелительница (его) тьмы, врывается за черту, за порог, облачный сплох пряной корицы в безветрии. И он дозволяет себе невероятную глупость, осмелевшую глупость, просто поймать в свои руки ту, что просто переносила из одной комнаты в другую чан с зельем. Избитая вежливость - удержать от падения. Невыносимая слякоть - удержать ту, что превращает то место, где было когда-то давно пульсирующее майским цветением сердце, в изъеденный червями огрызок. Своими вычерненными льдом руками, грязными от засохшей крови и чужой судьбы. Чужое тепло бьет по сосудам, оттого ли пульс в голове шумит маршем?
Но не осквернить бы святыню свою, неприкосновенную пьянящую нежность. Не испугать бы её, светлого призрака, остающегося протянутой дланью света среди безукоризненной болотной тьмы.
Падма не слышит, как он, Арнольд, тихо и долго выдыхает, выпуская из легких оставшийся воздух. (Так легче будет тонуть среди топи).
Падма не видит, как Арнольд, отпустив её и отступив на пару шагов в сторону, как того и полагается по правилам приличия, прячет сжатые в кулак руки в карман. (Оставить себе хоть немного, хоть чуть-чуть, на память).
Падма не знает, что за монстр ложится у её ног и, проваливаясь под размягченную гладь шершавого пола, тонет.

Вязко так, пусто, остывше. Но ждет его только та, что лежит в своей кровати, окруженная вечным весенним цветом. Только та, кто никогда не ответит на задаваемые во времена отчаяния вопросы. Только та, что никогда не положит своей мягкой, нежной ладони на голову сына. Только та, перед кем можно преклонить колени и взвыть в попытке докричаться.
И только-то.
Очередной идол неприкосновенного божества.
Остатки былой роскоши - кто-то любящий, родной. Хороший.
Кто-то... свой.

Тепло Падмы, оставшееся в окоченевших ладонях, тлело, догорело. И за краткий миг просто исчезло оставив воспоминания.
Но не дразните изголодавшегося льва, пожалуйста, не дразните. Зверь, истощенный, изголодавшийся до ласки, до тепла, разливаемого из горла по всему телу, до кончиков мощных лап, оскалится опасно, зарычит тихо и, нервно дернув хвостом, кинется со всей мощью, создав из своего прыжка великую опасность. Обрушится всей своей мощью, всей своей могучей тушей, разорвет клыками, острыми, ровно тысячи зачарованных сабель.
И пропадет тот, кто раздразнил льва. И споют ему панихиду во имя глупости его славной.
И разгорятся костры до самого неба. Погребальные костры, дурно пахнущие лавандой и ладаном.

Арнольд следовал за ней тенью. Выпавшая сухим остатком доля неприкаянного, изголодавшегося, истосковавшегося зверя. Как долго он уже оставался тьмой около её ног, опустошенный невысказанными словами, он и сам не знал. По ощущениям - целая вечность, но, мерлинова борода, было же время без неё, без её проклятущего лика, привидевшегося однажды в коридорах Министерства. Было же время, когда по ночам снилось лишь беззаботное прошлое.
Но он шагал к ней, тихо, и ни одна половица не скрипнула под его тяжелой поступью. Тени полагается обитать рядом со смыслом своего существования тихонько, отражая в себе очертания её благословленного солнцем тела. Этих пахнущих заботой рук, подчиняющих непокорное зелье своей магии. Этой тонкой линии шеи, изогнутой плавно, с особым, воистину королевским, изяществом. Её стана, скрытого под одеждой, дарованной миру цивилизацией - эка невидаль.
(Прислониться лбом бы к её плечу, опустив под тяжестью измотавшей борьбы веки, да прошептать тихо: "Хорошая моя, я так устал")
Но всякий должен знать свои границы. И Арнольд, измазанный грехами и кровью, не смел коснуться Падмы. Лишь стоять рядом, глядя за её - дрожащими от накатившей нервозности? - движениями. Да молчать, выжидая.
Как положено покорной тени.

Но любопытство, видимо, берет верх, и за ожидаемым отказом следует вопрос.
Отказ Падмы не был ударом. Арнольд и так считал, что получил сегодня с избытком. Поплатится. За свое своеволие он ещё получит счёт, исчисляемый не звонкой монетой, нет. Он расплатится чем-то страшнее. А пока же...
С высоты своего роста, он смотрел в её глаза, прямо, без утайки.
Смотри - в меня.
Я не монстр, правда ведь, девочка?

И на вопрос Падмы он лишь улыбнулся, чуть скованно, пряча за терпимой усмешкой озлобившуюся болью иронию. Он доверяет ей. Излишне. Арнольд тонет, пропадает без вести, но что станет ей? Лишь выдохнет облегченно, потому что, он верил, она чувствует его присутствие. Как солнце, осознающее, что отбрасывает тень.
Он доверяет ей. Излишне.
И уже не может остановить себя. Отрезвить себя не в силах. Уж больно он пьян этой индийской чертовской, чей взгляд для него - словно бханг в горло.
Единым движением Арнольд достает свои руки из карманов и протягивает Падме, раскрытыми ладонями вверх.
- Попробуйте. - Тон голоса его тихий, спокойный, таким только кошечку домашнюю в пору вьюги успокаивать. - Прикоснитесь. И можете смело говорить, что думаете. Клянусь Вам, мисс Патил, я не причиню Вам никакого вреда - физического ли, магического ли. - И, запнувшись неумело, испытав некую неловкость, но все же добавил. - Или психологического.
[nick]Arnold Peacegood[/nick][status]national anthem[/status][icon]https://i.imgur.com/J0v22ar.gif[/icon][fandom]the wizarding world[/fandom][char]Арнольд Пизгуд, 33[/char][lz]you don't know how it feels crawling under your skin[/lz]

+3

7

[indent]На её вопрос он не ответил, лишь улыбнулся — и в том, как дрогнули его губы, Падма разглядела то слабое и внушающее ужас движение, которым умирающие словно ищут натянуть на себя саван. Она подавила порыв шагнуть назад — в страхе врезаться в полки всем телом, когда он протянул к ней руки — и подставил её взгляду чаши ладоней, будто готовился зачерпнуть амриты прямо из котелка, что стоял перед ней.
[indent]Мерлин Великий, пусть это будет уловкой, а если уловкой, то безобидной: она не хотела больше смертей.
[indent]В голосе Арнольда Пизгуда, едва он заговорил вновь, вдруг послышалась милая молодая робость человека, который беспрестанно боится, что не так выходит каждое его слово, и она с удивлением заглянула ему в лицо — и почти улыбнулась, но тотчас одёрнула себя: надо было помнить, кто была она, и, что важнее, кто был он. Они стояли по разные стороны этой ужасной, нарочито скрытой тихой войны, что грозила разразиться в Британии в любой момент, и погрести под собою самые основы их магического мира, и всё же...
[indent]Он пришёл к ней, а её учили помогать просящих о том, и потому Падма сжала губы в упрямую линию: ладно. Ладно.
[indent]Она быстро отёрла о юбки мокрые руки и неверным движением отвела назад упавшие передние пряди, прежде чем пальцами — самыми их кончиками — коснуться его протянутых ладоней: большие и грубые на вид, на ощупь они были сухими, горячими — слишком, анормально горячими, так, что Падма, прикрывая глаза, нахмурилась, водя по линиям жизни и токам крови под кожей. Что-то было не так, что-то жило там, внутри — и рвалось наружу, и Падме тотчас вспомнились её кошмары — другие: как она просыпалась — всё ещё во сне, — распарывая и без того горевшие лёгкие воздухом, вскакивала, дрожа, проводила рукой по мокрому лицу и подносила к нему ту же ладонь, близко-близко, точно сомневаясь в явленной реальности. Тонкая чёрная плёнка, но плотная, жёсткая, покрывала кожу, словно кора, испещрённая трещинами, что шли вверх, раскрывая линии на ладонях и пуская кровь, — пути, которыми выходили наги.
[indent]Падма резко уронила его руки и согнулась в очередном приступе кашля: она видела свою постель, полную змей, — те скользили в смятых, кислых от пота простынях — и она заскользила тоже, стараясь сбросить их на пол, засучила руками, ногами, быстро, яростно, заревела, больно прикладываясь позвоночником о деревянную спинку кровати,  и... сорвалась, просыпаясь вновь.
[indent]— Пальто, — прохрипела Падма — голос предсказуемо изменил ей, и она предупреждающе вскинула ладонь, пока прочищала горло, прежде чем сказать: — Боюсь, вам нужно будет снять пальто, если вы хотите, чтобы я осмотрела вас.
[indent]Арнольд Пизгуд не изменился в лице, услышав её тщательно замаскированный под просьбу бесстрастный, почти колдомедический приказ, и послушно потянул по рукам вниз своё нелепое тёмное пальто, огромное и тяжелое, когда она вдруг остановила его, вновь коснувшись рук: за окнами, скрытыми плотными прямоугольниками римских штор, кто-то стоял, верно, смущённый контурами тёплого жёлтого света, очерчивающими казалось бы закрытую в поздний час аптеку. Она схватила палочку и медленно двинулась к двери, подбирая на ходу слои юбок, но фигуры скрылись из виду прежде, чем она прошла и половину пути, — и Падма выдохнула, вдруг испугавшись, как судорожно, оказывается, дрожали руки, сжала их в кулаки, на секунду демонстрируя Арнольду побелевшие костяшки, и быстро сказала:
[indent]— Сюда.
[indent]Она забрала чужое пальто не глядя, оставив его на стойке, и открыла отделявшие заднюю комнату аптеки завеси, пропуская вперёд Арнольда Пизгуда и бросая «Нокс» за плечо: за порогом всё ещё кто-то был — за порогом всё ещё была война, а она будто бы не хотела в это верить.
[indent]Лицо обдало хорошо знакомым, привычным теплом — но не жаром: она выкрутила одну из горелок на минимум, когда заглядывала сюда в последний раз, и потому помещение обогревал лишь камин, у которого беспокойно дремал Аттикус, улёгшись на длинные лапы. Падма единым движением убрала с низкого старого диваны пледы и ещё влажный от пота свитер, в котором спала сама не так давно, и обернулась к Арнольду: тот стоял посреди комнаты, явно не зная, что ему следует делать дальше — его выдавали горькие складки у носа и губ, но взгляд его непроницаемых острых глаз был сфокусирован, словно навершие волшебной палочки. Он следил за ней, как и множество раз до этого, — и она вздрогнула.
[indent]Что же за глаза у него такие — на погибель души.
[indent]— На диван, — Падма откашлялась, прижимая ко рту тыльную сторону узкой длинной ладони. — И пиджак — тоже.
[indent]Чужое лицо напротив было таким спокойным, без малейшего выражения, что это оскорбило бы её, будь она кем-то вроде златокудрой красавицы Лаванды Браун, но Арнольд послушался её так беспрекословно, что ей стало страшно, — лишь беззащитно дёрнулся кадык на белом горле. Он сбросил с плеч тёмный пиджак, под которым была грязно-серого цвета рубашка, удивительно не шедшая его светло-синим, с прожилками серебра, глазам, и Падма села прямо на пол, в ворох собственных юбок, дотрагиваясь до его широких запястий, скрытых плотно прилегающими манжетами. Она быстро, почти профессионально (она вдруг вспомнила тот бесконечно долгий день, когда она монотонно бродила по развалинам Большого Зала и накладывала простейшие заживляющие чары на чужие раны, чувствуя себя инферналом — застывшей, бессмертной, убежденной, что никто не сможет даже представить, каково ей было, когда она увидела тело Парвати) подцепила совсем простые запонки, спаивающие вместе ткань, и, собирая рукава некрасивыми складками, подняла их до локтей. Руки Арнольда были развёрнуты к ней, как и в аптеке до этого, и она вновь изучала линии чужих вен кончиками пальцев, но теперь, в этом тёплом огненном свете задней комнаты, больше похожей на декорацию к провинциальному спектаклю — с этими палантинами, котлами, каминами и собаками, — она с удивлением отметила, как завораживающе — и странно — контрастировала их кожа: её смуглые ладони и его нездорово-белые предплечья, перевитые тугими мышцами и твёрдыми тёмно-зелёными венами, — и Падма тотчас одёрнула себя: о чём она думала?..
[indent]Что-то, верно, выдало её — усмешка уродливым шрамом проползла через безупречное лицо Арнольда Пизгуда, искривилась, изогнулась и — исчезла столь же быстро, как появилась, стоило Падме поднять к нему тёмную голову. Он был красив — и проклят, теперь в этом не приходилось сомневаться, и было ли в мире ещё что-то более тривиальнее этого?
[indent]Она легко поднялась и нервно заходила по комнате, хотела было заговорить и нарушить, тем самым, эту текучую, вязкую тишину, но не смогла — обнаружила в себе с трудом контролируемую злость, в которую вдруг перекинулся её бывший страх перед ним: как он мог приходить к ней и просить о чём-то? Падма, несмотря на профессию матери, никогда не представляла, что будет заниматься подобными вещами, и, возможно, только возможно, она могла бы стать колдомедиком — помогать людям, как помогала даже теперь, просто занимаясь изготовлением зелий, но…
[indent]Но смерть Парвати изменила всё: как она могла быть кем-то без своей старшей сестры, когда исчез тот, кем она была всегда?
[indent]Близнецом — половинкой, образующей с другой половинкой одно целое.
[indent]Она утёрла подступившие внезапно слёзы ребром ладони и отвернулась к огню, щуря на языки пламени уставшие, вспухшие от простуды глаза.
[indent]— Проклятие, очевидно, проникло в вашу кровь — только так я могу объяснить состояние ваших вен. Я не знаю, сколько времени у него займёт путь к вашему сердцу, и…
[indent]Что будет, когда оно перестанет качать кровь, как нужно.
[indent]Падму словно окатили ледяной водой — она тотчас плотнее завернулась в палантин, туго натягивая его края — так, что они врезались в плечи: он многое совершил, и, возможно, только возможно, заслуживал наказания — но не заслуживал этой ужасной не-жизни, Мерлин и Моргана!, никто, никто не заслуживал.
[indent]— Я не могу оказать вам квалифицированной колдомедицинской помощи, мистер Пизгуд. Я не ношу лимонной мантии — я всего лишь помогаю с зельями в аптеке, и…
[indent]Он стоял рядом, когда она развернулась, — и о чём она только думала, идя в оппозицию — идя на войну, если не могла расслышать за треском поленьев звуки чужих шагов, — будто не имел никакого представления о границах личного пространства — или о личном пространстве вообще. Это не должно было её удивлять: в конце концов, он следил за ней — теперь она могла говорить об этом с полной уверенностью, но она всё равно удивилась, бросая на него из-под ресниц осторожный взгляд. Или просто не хотела признавать, что, возможно, в этот самый момент сходила с ума (горе придавило её, несмотря на её сопротивление), иначе почему ещё она с таким вниманием отметила непривычную, тошнотворную небрежность закатанных рукавов чужой рубашки, но наглухо запаянный пуговицами ворот — то, что заставляло его держать щит, ещё не было сметено и уничтожено волной осознания возможной собственной близкой смерти.

[sign]I want him but we're not right. [indent]  [indent] [/sign][nick]Padma Patil[/nick][status]mirror, mirror on the wall[/status][icon]https://i.imgur.com/W567Xp6.gif[/icon][lz]I should go now quietly for my bones have found a place to lie down and sleep where all my layers can become reeds, all my limbs can become trees, what a mess I leave... to follow[/lz][fandom]the wizarding world[/fandom][char]падма патил, 19[/char]

Отредактировано Apollo (2021-03-02 23:34:34)

+3

8

There’s a pain
A famine in your heart
An aching to be free

Один шаг - и ты моя бесконечность. Один шаг - и мы вечные.
//параллельные//
Кто давно склонил голову, кто в кашле исходится - такова наша доля, болеть, пока не выболит, не выкровит, пока вся боль не рухнет к ногам тяжелыми портьерами, приглашая по ту сторону обывания. Кричи ли, молчи ли - мы вдвоем, не(бес)смертные, обивающие пороги, старающиеся просто жить и просто бороться - суета сует и та еще чепуха.
До опьянения - без пяти вечность.
До потери разума (от тебя ко мне и в обратную на перекладных) - один короткий вздох.

Не обещай, пожалуйста, не обещай, ни движением, ни взглядом. Оставаясь недопустимой, недосягаемой - оставляешь надежду на выживание, а так - ранишь клыками, выворачиваешь ребра наружу да обещаешь, что не будет больно.

Мы ведь всё те же.
Линейные.
//параллельные//

Can’t you see?
All love’s luxuries
Are here for you and me
And when our worlds they fall apart
When the walls come tumbling in
Though we may deserve it
It will be worth it

В кои-то веки ведомый. Чужеродные. Утопающие в полумраке. Что же желаешь разглядеть ты, не(моя)неверная, рассматривая осторожно, по-девичьи нелепо, вязь проклятых вен? Что желаешь скрыть, когда падаешь в полумрак своей хвори и даже не задумываешься о том, что есть кто-то, кто не боится?
Как она боялась. Как он смеялся кривой улыбкой ей в лицо - я тебя вижу, не спряталась.
В кои-то веки выполняет чужие приказы. До сладкого отвращения родные. Вспыхивающие в слабом свете горелки персиковым румянцем на съедаемом лихорадкой лице.
Уж не для того ли пригласила, в полумраке, на диван, чтобы дать лихорадке имя?
Уж не для того ли пригласила, одна-одинешенька, с монстром бок о бок - собака не препятствие - чтобы презреть непровозглашенную вражду?
Уж не для того ли пригласила ты, моя лихорадящая хворь, чтобы //
                                                                                                                   // она прекрасна невыразимо, когда на лице её, истощенным болезнью, проступает мольба. и плечи её упираются о спинку дивана. и волосы, что дикой орхидеей находят отклик в его пульсе, рассыпались на манящие пряди. и он, окончательно поехавший, путается пальцами в её волосах, прижимая спиной к твердой поверхности. зажата в тиски. беззащитна. /страх пахнет ядовитыми орхидеями/ он ловит её горящее дыхание приоткрытым ртом. он непростительно близко. он прижимает её к себе, лишая последнего слоя растреклятых юбок. мерлинова борода, она молит, просит остановиться, но это так похоже на игру. желание обладать - ясность, помноженная на бесконечность. желание обладать против воли - вспышка посреди бесконечной пустоты (так рождается вселенная в тиши параллельных). он вжимается в неё своим телом. он входит в неё резко. он оставляет влажную дорожку на её шее. он обеляет её изнутри. теперь мы - пересекаемся, ха-ха//

You wear guilt
Like shackles on your feet
Like a halo in reverse
I can feel

Арнольд прячется за молчаливыми многоточиями и смотрит на Падму.
Простой взгляд, темнеющий в беспорядочной тени. Разгадает ли девица загадку по утру, когда дышишь через рот, когда голову туманит болезнь да мысли о грядущем?
/о, моя милая, я знаю о тебе с-л-и-ш-к-о-м много/
Лицо его мерцает усмешкой, обезображивается ей и вспыхивает, облизывает языками огня в полумраке, искажая, изображая его демоном.
Что же думает её бедовая голова о том, что увидела она? Падма изрезана тревогой вдоль и поперек, вспархивает беспокойной райской птичкой и мечется в клетке из своих одежд, даже не представляя, что она уже стала жертвой насилия. Его жертвой. Его насилия. Но какая, быть может, эта глупость, если Арнольд выглядит почти беззаботной фигурой, восседая на стареньком диване, будто на троне, закинув ногу на ногу, а правую руку уложив предплечьем себе на живот.
/смотри, я держу себя в руках/
И в словах, роняемых драгоценными камнями на дощатый пол, нет ничего нового. Только она не знает, что Арнольду не сможет помочь ни один колдомедик. Не поймет, лихорадящее его безумие, что не за той помощью он к ней явился в этот ревущий израненными сердцами день. Нужно всего лишь: пара слов, неласковых, немного человеческого переживания, и отправляться за порог, в прохладу министерских реалий, будет уже не так безнадежно пусто. И однажды, когда-нибудь, ложась в постель, чтобы разделить её со своей тоской и недопосмертием, он сможет сказать сам себе, честно до скрипа горькой полыни на зубах: "Пусть в голове моей было Мерлин знает что, она коснулась меня. Добровольно".
Арнольд протягивает руки к своей темной робе (поговорили, да будет, пора и путь держать, к той, что осыпана ядовитым весенним цветом), но замирает. Чувство, будто его с головой окунули в самые холодные, самые темные воды - и не выбраться из этой топи, только на самое дно.
Ты  [indent] не смеешь  [indent] плакать.
Только не она, летний зной, обнимающий за плечи обещаниями никогда не случившейся ласки.
Только не она, вольная птица диковинных краев, зачаровывающая своим темным взглядом.
Только не она - она должна счастливо смотреть жизни в лицо и ждать от неё только приятных сюрпризов.

Когда Арнольд потеряет себя, когда замерзнет его тело в материнской тоске, он должен знать, что Падма в порядке.
/только он может быть грубым с ней, только он может принудить её, остальным - не позволено, даже проклятой их судьбе, запертой в тиски необъявленной войны/
И он, Арнольд Пизгуд, один из цепных монстров войны, становится кем-то очеловеченным. Испуг талантливо прячется за напускным равнодушием, но вряд ли нашлось бы хоть что-то, о чем бы Падма ни догадалась - мы о многом сегодня молчали. Тёмная роба забывается, и хочется просто оказаться рядом. Иррационально. Без жестокости и грязи, на которую он способен. Хотелось бы просто согреть и пообещать, что он, расстроивший её так скоро, более не вернется в её жизнь.
Правда.
Я обещаю.
Но вочеловеченность так ловко прячется за напускной вежливостью, вымученным участием, что остается только поаплодировать тем, кто выковал для него эти железные маски.

Он возвышается над ней /я поглощу тебя, раздавлю, вотру себе в кровь - и мы уснем вместе/, но смотрит так... по-доброму. Из-за прочных каменных стен осторожно проглядывала теплота, в которой Арнольд нуждался, которую был бы способен дарить. Только для неё одной. Только лишь раз. Только лишь чуть-чуть; чтобы позабылось, чтобы казалось иллюзией, коснувшейся дрожащих век на границе сна и реальности.

Арнольд берет Падму за руку, а сам склоняется к ней почти почтенно и касается губами её в дрожащих пальцев. Всё та же лихорадка - между ними всегда будет кто-то. Но, распрямившись, он все же дозволяет себе непозволительную роскошь - держать её за руку.

- Благодарю Вас, мисс Патил, за участие в моей судьбе. Мне был интересен Ваш взгляд на происходящее. Я наслышан о Вас, как о многообещающей травнице, а я всё же привык прислушиваться. Прислушаюсь и к Вам.
//только пообещай мне, пожалуйста, пообещай, что изберешь для себя лучшую судьбу и перестанешь оглядываться назад. однажды ты позабудешь о своих проблемах и обо мне. эта война закончится однажды, а ты так и останешься - моей недосягаемой звездой, которую я познал лишь однажды, но даже в моих мыслях это - акт насилия//

Арнольд резко отпускает руку Падмы, и пока она не успела опомниться, пока он не успел забыться, широкими шагами двигается по направлению к своим вещам, хватает их цепко и тем же стремительным шагом направляется к двери, надевая пиджак и пальто. Застегнется на улице. Что ему ныне - холод? Он сам - вечная мерзлота двоих.
- Прощайте, Падма.
Он бросает это уходя, через плечо, будто между прочим. Так не обещают вернуться. Так уходят лишь тогда, когда ничто происходившее незначимо.
Или так кажется?
Или сам Арнольд подхватил простуду Падмы?
Пуговицы находят свой путь в петлях, да и самому хоть в петлю лезь, но следующий шаг, он обещает себе /хотя даже себе не верь и не обещай/, что трансгрессирует. И больше никогда...
Но почему-то оборачивается и смотрит на дверь аптеки, за которой спряталась от изрезанной войной реальности Падма.

- Глупо. Так глупо с моей стороны.

Арнольд усмехается, над самим собой, конечно же. Шумно вздыхает. Улица затихла в полушуме, замерла в полумраке, застыла в этой треклятой недосказанности. Хотелось оставить эти полумеры магглам.
Но хотелось просто домой.
Арнольд поднимает голову вверх, хватая ресницами крупные снежинки, до которых так никому и не было дело.

//достаточно. пора уходить. //

And when our worlds they fall apart
When the walls come tumbling in
Though we may deserve it
It will be worth it

[nick]Arnold Peacegood[/nick][status]national anthem[/status][icon]https://i.imgur.com/J0v22ar.gif[/icon][fandom]the wizarding world[/fandom][char]Арнольд Пизгуд, 33[/char][lz]you don't know how it feels crawling under your skin[/lz]

+3


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » te prius optavi, quam mihi nota fores;