POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » BROKEN BOYS WITH BROKEN TOYS


BROKEN BOYS WITH BROKEN TOYS

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://i.imgur.com/HqRJc9p.png

you've got your back against the wall
i can see by the way that you hold your head
*everything is your fault
everything is your fault
everything is your fault
everything is your fault
(are you longing for you forgiveness?)

[icon]https://i.imgur.com/z7ArmVY.png[/icon]

Отредактировано Robb Stark (2020-07-30 16:35:17)

+15

2

робб поднимает руку:
он почти не успевает заметить, как кинжал вонзается в глазницу охранника. тот обмякает, обдает робба кислым дыханием и наваливается всем весом своего теперь мертвого тела на робба. все произошло слишком быстро, чтобы он мог отмотать пленку назад и расслышать чавкающий звук, с которым лезвие вспороло глазницу, натужный стон, который издал мужчина, как тяжесть навалилась на него. но робб помнил, как занемела от натуги рука.

робб поднимает руку:
яблоко висит слишком высоко. тут не достать с земли даже ему. нужен стул, или стремянка, или кто-нибудь из слуг, кто мог бы забраться по стволу, или, или, или. робб тянется пальцами к недостижимо высоко висящему яблоку, и чувствует, как немеет рука.

робб поднимает руку, и рука немеет, когда он, крепко сжав челюсти, слишком крепко сжимает в руках лезвие. щетина отросла так, что маргери морщится (колется, робб, сбрей). щетина отросла так сильно, что почти скрыла шрам, растрескавший его лицо от линии нижней челюсти до скулы. он так и не смог заставить себя поднести лезвие бритвы ближе к своему лицу.

в зеркале робб перестал узнавать себя. лицо, которое он видел, все еще было ему знакомо, это было его лицо. но он не мог представить человека с таким лицом, который откликался бы на имя робба старка. это имя будто бы осталось принадлежащим какому-то совсем другому человеку. а тот, кого он видел в зеркале, не был старком. это все еще было его отражение, это все еще был он - но, казалось, он потерял что-то неуловимое, какую-то маленькую деталь, которая делала его старком.

BUT YOU, YOU’RE BLIND, YOU BLEAT, YOU BEAR YOUR CLAWS
YOU RIP MY RIBCAGE OPEN

ему едва хватает силы, чтобы поднять руку (совсем онемела) и постучать - вновь.
в сколькие двери он уже постучал?
он замечает, что кулак дрожит.
разжать пальцы стоит ему слишком многих усилий. кожаная перчатка хрустит - оглушительно. так хрустел снег под его ногами, когда он медленно шел к воротам винтерфелла, чтобы поднять онемевшую от усталости руку и постучать. возвращение в винтерфелл он представлял себе совсем другим. а получилось: сумерки цвета прусской лазури заливали заснеженный замок. человек с поникшей головой, укутанный в лохмотья и опирающийся на посох, подошел к воротам и постучал. тот же человек с той же поникшей головой несколькими минутами спустя шел прочь от ворот замка, с натугой опираясь на посох и с усилием раздвигая немеющей рукой лазурные сумерки.

желанное возвращение домой оказалось лишь началом нового путешествия.
робб не был теперь уверен, что винтерфелл его дом.
дом обычно защищают до последнего вздоха, а что сделал он? сбежал, схватив маргери за руку, и бежал. долго, быстро, пока не упал навзничь, глотая острый воздух.

он продолжает идти, продолжает стучаться в двери.
двери все чаще закрываются перед его носом.
никто не узнает в нем робба старка (он сам не узнает в себе робба старка).
иногда он закрывает глаза, потому что свет становится слишком ярким и не дает смотреть.
иногда он открывает глаза, и обнаруживает себя уже в другом месте.

ему снятся сны, яркие и болезненные, которые наутро ему трудно отличить от реальности. они не приносят ему облегчения и отдыха, и роббу кажется, он день и ночь только и делает, что бесконечно идет куда-то или бесконечно поднимает руку: чтобы постучать в новую дверь; чтобы ударить кого-то; чтобы вонзить кинжал кому-нибудь в глаз.

иногда кажется, ему тоже вонзили кинжал в глаз - боль копится где-то в глубине головы, острая, будто лезвие царапает черепную коробку изнутри. робб не может от нее избавиться.

он поднимает руку в последний раз, чтобы постучать в ворота пайка.
он не уходит. охранник толкает его в плечо, суровый ветер хлещет его по ногам. все кричит ему: уходи!

но роббу больше некуда идти.

он поднимает руку в последний раз, готовый ударить теона.
не смог. рука падает безвольно вдоль тела, онемевшая. робб не чувствует ее. робб не чувствует и своего сердца - кажется, оно замолкло наконец. не чувствует боли. не чувствует ярости.
в глазах теона - гулкая пустота, и робб поддается этой пустоте.

все, что ему хватает сил сказать:

- почему?

вопрос гулким эхом мечется меж каменными стенами, и кажется, это кто-то другой его задал, и роббу тоже надо на него отвечать.[icon]https://i.imgur.com/z7ArmVY.png[/icon]

+11

3

i will fast for you, judah,
and be silent for you

он так не похож на робба; именно поэтому теон узнаёт его сразу.
здесь всё растворяется под серым, холодным солнцем. люди прикидываются призраками, трава — камнем, небо — железной пастью. тени перемалываются между зубами, как сладкие мясные хрящи. если бы теон захотел, он мог бы почувствовать себя здесь своим (очертания исчезают в тумане — то, что мертво, мёртвым останется навсегда); теон не хочет. не имеет права.
робб, робб не растворяется, даже сейчас: в воздухе остаётся невидимый долгий след. у ног — гнездо, облюбованное змеями и пауками: когда-то в нём белым яйцом лежала луна, сейчас — комья могильной земли. когда-то робб отбрасывал свет, теперь его отнимает.
теон видит: то, что произошло с ним, гораздо хуже, чем смерть. по привычке вжимает голову в плечи, ожидая удара, но удара нет. его отсутствие ранит гораздо сильнее: теон с усилием открывает глаза, судорожно, шумно сглатывает. расстояние между ними становится длиннее на шаг.
ну же. почему ты не злишься? разозлись, разозлись на меня.

and wake in the night because of you
море возвращает затонувшие корабли, рыболовные снасти. мусор, потерянных богов, пропавших детей — в нём ничего не спрячешь. теон стоит у маяка, смотрит вниз долго, не отрываясь, пока не заболят глаза. кое-что море вернуть не может: теон это знает, но продолжает ждать.
— это ещё имеет значение?
резиновая маска тает, сползает с лица. забирает с собой веки, кусочек щеки, складку рта — теон не защищается, не мешает; остаются только крупицы соли, плоть на кости. гримаса стыда и боли. дрожащие пальцы забираются в неаккуратно отросшие волосы. когда-то ненависть была точкой сборки, но сейчас от неё ничего не осталось.
как ему объяснить, как ему рассказать. глаза пустые, слова пустые — под пальцами шелушится треснувшая скорлупа. если вычеркнуть всё ненужное, всё бессмысленное, останется только молчание — теон молчит. думаешь, была причина? думаешь, она может всё изменить? годы злости, годы обиды, годы любви: всё, что от них осталось — вина, которую ему уже не искупить. теон так хочет вернуться в шепчущий лес (мох, почерневший от крови, рыбы, путающиеся в ветвях вместо птиц).
карстарки умерли там за робба. ему следовало занять их место.

i will speak for you
in psalms

теона нет, когда робб умирает. север помнит, а вонючка скупо пожимает плечами. утаскивает эту новость к себе вместе с объедками со стола, рассеянно разгрызает зубами. рамси улыбается вкрадчиво и гнусаво, блестит деревянными, смазанными жиром глазами. его лицо — единственное, что от смерти робба достаётся теону. он умер, вонючка. кто в этом виноват? кто в этом виноват? кто в этом виноват? теон не видит ни изуродованного трупа, ни волчьих голов — только рамси, глумливый хохот, разламывающие куриную тушку толстые пальцы. за это, может быть, ненавидит его сильнее всего.
теон возвращается и ему не приходится привыкать. смерть робба становится костью, на которую нарастает мясо. он прячется от неё на островах, но она находит его быстрее рамси, быстрее вины, быстрее стыда. будешь таскать её за собой до конца: это твоё наказание. полюби его. будь благодарен.

and feast because of you
on unleavened bread and herbs

робб вернулся — значит, теону больше не нужно его нести. он выдыхает шумно, счастливо: в горле пенится сдавленное рыдание, улыбка дрожит на лице. внутри скребётся трусливое, трусливое облегчение: всё закончилось, ему больше не нужно ни за что отвечать. робб всегда был добр, робб всегда ему помогал: закрывал счета, выгораживал перед недом, вытаскивал из неприятностей. теон платил дорого — обидой, ревностью, неблагодарностью (ты — не моя семья). робб поверил ему тогда, робб вернул ему дом — взамен теон забрал дом у него.
если бы робб пришёл тогда, робб, а не болтоны. всё могло бы закончиться правильно (всё могло бы закончиться). теон убедил себя, что выбирает между ним и отцом, но всегда сражался только за самого себя. от этой вони ему уже никогда не избавиться.
рамси ему себя и оставил — бросил в собачью миску вместе с куриными желудками, рыбьими жабрами. теперь ты доволен? теперь достаточно? он продешевил, когда продавал робба — разве это не самое забавное?
— я знаю, зачем ты здесь. я не буду мешать.
теону так часто снилось, как робб его убивает. ничего страшного, если сейчас всё взаправду.[icon]https://i.imgur.com/9rx4KRp.png[/icon]

Отредактировано Theon Greyjoy (2020-08-03 04:23:57)

+10

4

когда он закрывает глаза, ему все еще видится, как (обессиленно) он обрушивает камень на лицо того парнишки. после пары ударов его лицо становится похоже на кровавое месиво. после еще трех роббу кажется, что он видит в нем себя.

он бьет,
   и бьет,
      и бьет,
         и бьет,
           и все ждет боли.

бьет, пока маргери не оттаскивает его, задыхающегося, от трупа мальчишки, чьего имени он даже не запомнил. робб отползает в противоположный угол комнаты, оставляя за собой жирный кровавый след. близнецы сотрясаются своими массивными каменными стенами от самого основания и до самых высоких башен, в большом зале гремит музыка; и в покоях, где разместили гостей, слышны ее гулкие отзвуки. кровь воняет, и робба почти выворачивает. он прижимается спиной к стене - по позвоночнику ползет холод и животный, болезненный страх. он с силой откидывает голову назад. так, чтобы удариться затылком о стену. так, чтобы одним ударом вышибить из себя дурной сон, в котором он повяз. (не получается).

серый ветер здесь же, тычется носом ему в живот, в ладони, лижется. робб обхватывает своего лютоволка за шею, прячет в его густой шерсти лицо. там же он прячет рыдания, страх и боль (только совсем не ту, что он ждал). маргери трясет его за плечо, вторит ему, что нужно торопиться, нужно двигаться, нужно довести их дешевый спектакль до конца. робб делает вид, что не слышит ее, закрывает глаза и обнимает волка. серый ветер скулит, будто чувствует неладное.

спустя много месяцев он закрывает глаза и обнимает руками пустоту.
больше негде прятать рыдания, и они вываливаются склизким комком зловонных всхлипов ему на колени. робба тошнит, и он решает никогда больше не спать. маргери гладит его по плечу, и роббу больно (но все еще не так). он обещает себе не спать, но нет сил держать глаза открытыми; а стоит ему закрыть глаза, как он проваливается в липкий душный кошмар. выныривает с пробуждением в подобие жизни, где его постоянно тошнит, где он крепко держит маргери за руку (она ойкает: больно же, робб. ты в порядке?), а второй рукой шарит в пустоте подле себя.

серого ветра рядом больше нет.


SAVOUR THE TASTE SAVOUR THE PAIN
JUMPING THE GUN
HOLDING MY TONGUE

робб, ты как, в порядке? она задает этот вопрос с заядлой, надоедливой, как комариный зуд, частотой. робб устает надевать на лицо улыбку, подходящую случаю: в ней щепотка усталости, горсть нежности и три горсти притворства (оно скрипит за зубах, и робб думает - вот ты и попался). робб устает, но продолжает.
да. он в порядке. конечно, он в порядке.

он перебирает в пальцах негативы. пальцы у него нынче странные, тупые, будто стертые о наждачку. на негативах все лица страшные, искореженные, отраженные. робб всматривается, но тщетно, не узнает ничего и никого. это разве про него? это разве его жизнь?

где-то среди странных силуэтов на негативах есть и теон.

они двое теперь - странные силуэты на остроугольном, каменистом просторе железных островов. полурастворившиеся в кислом и плотном белесом тумане, будто пара тоскливых призраков. тоска - все, что робб может выудить в себе. нет злости, нет ненависти, нет ничего, что питало его в последние месяцы. растворилось в мутной жидкости предрассветного тумана, и оставило после себя только склизкий след тоски.

иногда он думал о том, как убьет теона.
иногда ему снилось, что мальчишка, которому он раскроил в кровавое месиво лицо, на самом деле теон. он получал сполна, каждый удар - за каждый подлый поступок, что он совершил. робб бил. и бил. и бил. пока маргери не будила его ото сна. или, когда маргери уже не было рядом, пока он не просыпался сам во влажном потном удушье.

было бы легче, если бы теон умер?
он теперь и не был похож на живого человека. глубокие тени под глазами, острые черты лица. робб с усилием вызывал в памяти картины их юношества. нынешний теон не был похож на мальчишку их воспоминаний. робб, впрочем, тоже не был похож на себя-прошлого. еще мать сказала ему это: провела ладонью по щеке, тронула за подбородок. война забрала у меня моего мальчика, - так она сказала.

а кто забрал теона?

робб отворачивается. говорит себе, что в отвращении - смотреть на теона у него нет сил. говорит себе, что в милосердии - чтобы не ударить. на деле же отворачивается, потому что смотреть на теона тоскливо. на его запавшие глаза, поредевшие волосы, которые туман вымазал белесым серебром.

робб отхаркивает горький смех на ладонь, затянутую кожей перчатки.

- а ты явно знаешь больше моего. просветишь меня, может быть? зачем я здесь?

он неосознанно шарит рукой где-то рядом и чуть позади в попытке найти своего лютоволка, сгрести кожу на холке в кулак, почувствовать силу и биение жизни другого существа. но пальцы проваливаются  в пустоту, рядом с ним нет никого, и робб снова кашляет болезненным смехом.

он не знает, зачем он здесь.[icon]https://i.imgur.com/z7ArmVY.png[/icon]

+9

5

he would just keep on
дом всегда существует в прошлом, никогда — сейчас. воспоминание, передёрнутое плёнкой сожаления: глотаешь, давишься молоком с пенками, глотаешь снова. теон переживает это не в первый раз. излохмаченная старая нитка — единственное, что под конец досталось ему от пайка. теон перематывал ею палец, носил как знак отличия, напоминание. стоило только почувствовать себя своим среди старков, как его отвлекала немеющая фаланга, игольчатое покалывание. немного, но теон привык растрачиваться по мелочам: помещал внутрь обиду, стыд, зависть, остального не замечал.
винтерфелл стал домом, когда теон его потерял. когда от него ничего не осталось. остатки разметались по углам — сором, пылью, будущими пауками (он видел, как они двигались, обрастали глазами). винтерфелл стал домом, когда теон заселил его своими людьми — грубыми, шумными, смуглолицыми. кислый пот, кислый смех, старая древесина, грязный порт, рыбья чешуя. когда он стал вздрагивать, замечая их в коридорах: тоска проваливалась в узкую щель, разрыв восприятия. вам здесь не место. мне здесь не место. если бы удалось найти брана, если бы. изо рта не вымывалась морская пена, горечь; с рук не стиралась сажа. позже теон научился обкусывать её вместе с кожей, сдирать вместе с мясом.
так же вышло и с роббом. никогда раньше он не был таким родным, как сейчас. теону всего-то нужно было пережить его смерть, собственное предательство, сделать возвращение невозможным. он не поднимает взгляд (не смеет, не имеет права), смотрит слепо, смотрит сквозь (глаза — мутные стеклянные шарики, выдавишь — стукнут об пол, закатятся под кровать). робб — дом, который он обретает снова. который не заслужил. прошлое становится холодным лезвием, проскальзывающим под челюстью. убей меня здесь, убей на родной земле. сейчас самое время.
когда ты уйдёшь, она станет чужой.

he had lost this world and knew there

страх плохо затёрт затхлой, грязной тряпкой — на поверхности остаются разводы, мухи слетаются на размазанные липкие пятна. от теона до сих пор смердит сыростью, прелой тканью, объедками в раковине. душ не помогает: от усердия с него сходит кожа, запах — не сходит. возвращается, стоит только выйти из ванной. въедается глубже, покрывает налётом кости. аша чует его, отворачивается, закатывает глаза. хотя бы притворись, что ты до сих пор мой брат.
теон пытается, но не может. цепляется за единственное ценное, что приобрёл: сжимает кулак, пытаясь вспомнить её ладонь. кости, мягкие, словно птичьи. кисть, испуганную как лягушка, брошенная в кипяток. не получается — теон не помнит. аша берёт его за плечи и встряхивает: подними голову, не смей плакать, говори громче. смелость вливается в него по ложке — утром испаряется вместе с потом (теон вскакивает в заполошной панике: хозяин не разрешает ему спать на кровати).
робб, робб помогает. тень вонючки отрывается по пунктирной линии. ну, как тогда, помнишь: на севере так просто почувствовать себя чужим, потерявшимся. робб ему не позволил. стал братом лучше, чем марон и родрик. теон не чувствует себя смелым, не опускает плечи, но впервые за долгое время находит дорогу. видит свет сквозь деревья, слышит собачий лай.
ответ сбивает его. теон растерянно моргает, глупо таращится.
— нет, я... не это хотел сказать, я, — чужой смех пугает: грохот, с которым таракан падает со стены, лопающиеся в огне мыши, лязг железа в волчьей пасти. рамси не любил, когда он смеялся, пришлось перестать. голова дёргается, дёргается, дёргается, теону едва удаётся сдержать тик, трещина отхватывает зубец шестерёнки. — должен заплатить, — опускает голову, сглатывает накопившуюся слюну. — за всё, что сделал.was no other[indent][indent][indent]
его лицо искажено дымкой, что поднимается над землёй в душный, жаркий день. рядом жалобно стрекочет кузнечик, в воздухе повисает гул приближающегося самолёта. лес замирает, ожидая пожара. теон скользит по роббу осторожным, беспокойным взглядом (отводит глаза, когда думает, что его замечают). видит шрам, видит усталость, видит то, чего видеть бы не хотел. не может найти ему имя, не может назвать: кто сделал это с тобой? не спрашивает, не спрашивает, не должен. теон видит: здесь ничего не загорится — трава будет высыхать, терять цвет, резать пальцы. смерть будет приходит медленно, вытеснять робба из его тела. начнёт с глаз, начнёт с лица. уже начала.
теон ничего не исправит. не может исправить, даже если бы робб хотел принять его помощь. рамси забрал всё, что у него было. теону теперь нечем платить по счетам: его жизнь ничего не стоит. его преданность — меньше того.
возвращаясь, робб делает ему одолжение, ничего не получая взамен. как тогда, как всегда.
— я рад, что ты жив. что я могу...
голос садится, теон выскребает остатки:
— ответить. перед тобой.[icon]https://i.imgur.com/9rx4KRp.png[/icon]

+9

6

[indent] the part of you

слишком многое остается неподвластно человеку. что он испытывает, чего он боится, чего желает - все это часто управляет человеком куда в большей мере, чем сам человек волен управлять этим. робба с детства учили крепко держать руль, следить за дорогой, знать свой путь. но вот он едет, раскинув руки в стороны, и тревожный ветер треплет его отросшие волосы, хлещет по лицу, рвет на нем плащ. вот он - убитый мальчик, отпустил руль, и все еще едет.

теон говорит, - я рад, что ты жив.

то же самое каждый день повторяла ему маргери, - по крайней мере, ты жив, робб. так она говорила, вела ласковой ладонью по его щеке. оставалось только прильнуть к этой ладони и жмуриться. чтобы не видеть вонючего жирного кровавого следа, который протянулся за ним, его собственных следов, таких же кровавых, слегка смазанных - выдают нетвердую походку.
зато он жив, ведь так?
выходит, это главное?
по утрам робб разглядывал высокие потолки с гипсовой лепниной в форме ровоых венков, воздушный тюль, рашитый золотой нитью, залитую рассветным медовым светом стену. прислушивался к пению птиц, к шепоту ветра, к тому, как прислуга, радые приходу нового дня, перекрикивались в саду.
робб разглядывал собственные руки - обломанные ногти, мозолистые ладони, кожа, будто бы выпачканная кровью или грязью (иногда он прикладывал ладонь к простыне, чтобы проверить, не останется ли там случайно грязного следа - но простыни неизменно оставались чистыми). такие руки бывают у убийц или убитых - по случайности робб оказался и одним, и другим.
когда маргери выскальзывала из постели и скрывалась в ванной, принимая за чистую монету его дешевое притворство, что он еще не проснулся, тогда робб принимался проверять. тонкая простынь упиралась, цеплялась краем за матрас, за одеяло, за его неловкие, будто переломанно раскиданные ноги, но робб упорно тянул, пока ткань не накрывала его с головой. он подтыкал края простыни так, чтобы оказаться совершенно отрезанным от мира, в одиночестве в своей хлопковой гробнице с тончайшими стенами. носом он касался тонкого свода ткани, и она слегка трепетала, когда он выдыхал или втягивал в себя воздух. робб молчал, дышал и прислушивался к запаху своего тела. пытался разобрать в нем намек на что-нибудь, на кровь, на гниение, на приторный запах разложения.
каждый раз оказывалось, что он еще жив, и он не знал, радоваться ли этому. приходилось принимать новость как данность.

that only when you're older [indent]

теон говорит, - я рад, что ты жив.
роббу приходится напрягаться, чтобы вспомнить, что такое - быть живым. что это, ходить по земле, стучаться в тысячу дверей, носить чужое имя и вечно, неисчерпаемо жаждать мести? что это, жертвовать кем-то ради себя, но обнаруживать, что на алтаре лежишь ты сам? что это, задавать сотню вопросов и не находить ни одного ответа?
робб не находится, что ответить, но думает о том, что во всякой семье есть свой урод. возможно, он оказался уродом среди старков.

робб всматривается в лицо теона и думает о том, как раньше легко сходили с них синяки. когда они, будучи еще мальчишками, ломились сквозь темный лес, падали, рассекали колени, зарабатывали себе фингал под глазом, следы насилия - пусть и нежеланного - сползали с них все равно что краска с лица придворного шута под дождем. но прошли годы, синяки и ссадины липнут к ним, как пиявки, въедаются в кожу. одни не успевают сойти окончательно, и новые ложатся поверх, в несколько слоев. уродливые фиолетовые кляксы поверх желтых гнилостных следов прежних. робб знает на себе - синяки теперь не желают убираться с его тела, они почувствовали здесь свое пристанище, эти уродливые чернильные чудовища приняли его тело за свой дом. теон - вот он, стоит рядом, рукой дотянешься, ничем от него не отличается. как бы они себя не убеждали когда-то давно, как бы они не убеждали себя сейчас. они друг другу куда бóльшие братья, чем теон - аше, а робб - брану, рикону и джону. робб знает - ударь он сейчас теона, тот примет удар, тот примет все гематомы следом. и не снимет их уже больше, будет носить на себе до скончания века.

[indent] you will see too

- ты помнишь моего отца? - голос разрывает пустоту между ними. дотягивается до теона, как не смог робб дотянуться рукой. - он многому учил нас. и посмотри, что из нас вышло.

робба тошнит. тошнит от пустой злости - он даже не знает, на кого она направлена. на отца? что бросил в самый неподходящий момент. - глупо, как глупо. отец никогда не был виноват в собственной смерти, но робб все равно злится. на мать? за то, что бесконечно толкала вперед, помыкала именем отца, честью севера, долгом. за то, что потом с горечью оплакивала "ее мальчика", которого у нее забрала война. робб хотел закричать ей в лицо, хотел ударить себя в груди и закричать: посмотри на меня, я все еще здесь! я все еще твой сын, и никто у тебя этого не отнял! но мать видела за его загрубевшим лицом нежного вихрастого подростка с каштановыми волосами, его потерю она оплакивала. злился ли робб на себя, что теперь чувствует странное спокойствие, находясь подле теона, будто снова обрел часть семьи. и, наконец, злился ли он на теона? за все, что тот сделал; за все, что тот делал все эти годы, за то, как разрушал все, что ему давали старки, все, что ему давал робб. что вел себя как капризный ребенок, вечно недовольный, вечно жаждущий кусок получше с чужой тарелки, галчонок, закинутый в их гнездо. и отхвативший наконец-то свой кусок. горькие слезы жгли роббу глаза, когда он снова заговорил, но не узнал собственного голоса - только срывающийся хрип.

- ты доволен тем, что сделал? ты этого всегда хотел? отобрать у меня семью. ты всегда это планировал? когда мы кормили тебя, когда мы считали тебя своим, когда тренировались вместе, когда, - робб срывается в тишину. он чувствует, как по щекам скатываются одна за другой слезы. перед глазами встают картины их детства, все их приключения, вылазки, сдавленные смешки, когда они прятались от стражи, чтобы вместе улизнуть из замка, как делили на двоих глупые детские секреты, когда робб - со стыдливым осознанием вдруг понимал, что считает теона своим братом больше, что джона.

а что из всего этого получилось?

- скажи мне, - отдышавшись, говорит робб. - но скажи честно. хоть раз в жизни будь со мной честен. ты доволен? доволен собой? ты был доволен, когда бран и рикон... когда они... когда ты... - робб не может заставить себя говорить, и от этого злость душит еще больше, и воздуха нет, и щеки изнутри будто обдает жаром, и руки трясутся, и робб шарит в пустоте, в тщетной попытке нащупать загривок своего лютоволка. но волка рядом нет, и брана с риконом больше нет, и матери нет, и маргери нет.

а есть только он,
и теон.
и робб наконец-то смотрит ему в глаза.
а выходит, будто в зеркало.[icon]https://i.imgur.com/z7ArmVY.png[/icon]

+8

7

After your death. It was windy every day.

теон помнит: лицо, выщербленное холодом, продутые сквозняками зрачки. морщины, в темноте кажущиеся следами волчьих зубов, днём — растягивающиеся в улыбку. вслед за недом всегда стелилась позёмка — так теон впервые увидел снег. вьюга опускается ниже, шуршит в высокой траве белой змеёй. бросится или нет? бросится или нет?
теон помнит руку, за которую держался, пока они шли в винтерфелл. помнит, что бросил её, услышав за дверью звонкие голоса и весёлый смех. смелость теону не по размеру — болтается на нём мешком: он цепляется за него ногой, спотыкается, расшибает коленку. джон стоит ближе всего: лицо скорбное, бледное, глаза — будто два серых игольных ушка. теон решает, что будет злиться именно на него, проходя мимо — задевает плечом: это ты подставил подножку, я ничего не делал.
нед смотрит внимательно, но без всякого выражения — такому взгляду легко навязать что-то своё. теон видит: осуждение, неприязнь, недоверие. нед никогда не говорил, что ему здесь не место — теон брал это на себя. сидел в стороне, пока робб с джоном бросали друг другу мяч, прижимал к тёплой земле хвост маленькой ящерки. она дёргалась, хвост отрывался, мокрой глиной оставался в руке. нед хмурился, ловил его за шиворот, аккуратно встряхивал: ты должен быть осторожен со всем, что тебя окружает. теон натягивал на обиженную гримасу злую улыбку, для верности закреплял булавками. на следующий день снова ловил ящерку у него на глазах.
трещина, отделяющая его от других, расширялась. теон сталкивал в неё привязанность, преданность, желание стать своим. сплёвывал туда пережёванные куски самого себя. прятал дни, когда они залезали с роббом на дерево, чтобы посмотреть на вылупившихся воронят. с каждым днём теон всё больше жалел, что никогда не станет старком по-настоящему, не сможет стереть тянущийся серый солёной след. тень выглядывала из-за угла, гнусно смеялась: чужак, безотцовщина, сын мятежника.
стать роббом у теона не получилось бы никогда — он решил стать другим: голодным кукушонком, уродливой, пёстрой заплаткой. стать тем, кого видеть в себе раньше боялся (боялся всегда). показывал джону язык, уводил робба за руку. кейтилин шёпотом называла его злым, вредным мальчиком, теон слышал её и улыбался.
это то, чего он хотел. то, чего добивался.

Every day. Opposed us like a wall.

теон помнит: помнит стыд, когда вместо ящерицы у него в руках оказался фарлен. голова — не хвост, отрастёт или нет? больше не отрастёт. что бы сказал на это нед. что бы сказал. неужели это всё, что осталось после его смерти, неужели всё. тогда помнить не хотелось — теперь страшно забыть окончательно: если что-то и отличает его от вонючки, то воспоминания. каждый вечер рамси просил у него одно — то, что для теона значило больше всего. забирал, ронял на лоб поцелуй — прелый пролежень. воспоминания бросал в щёлочь, заставлял теона смотреть, как в ней растворялись кости.
кости растворялись, но кое-что всё же осталось. гнило внутри труб всё это время. теон собирал себя из мусора, слизи на стенках, гниющих между зубами кусочков мяса.
бейлон учил теона делать свою боль чужой. нед — делать чужую своей. робб, робб всегда это умел — теон помнит его способность находить в себе участие ко всему живому, быть внимательным, быть осторожным. нед гордился бы тобой, хочет сказать теон, что бы ты ни сделал. в чём бы себя ни винил. теон хочет, но не выходит: ему можно помнить, говорить — нельзя. нельзя пачкать. слюна у вонючки липкая, жёлтая, зубы сцепляет намертво. тогда он выбрал бейлона, выбрал из обиды, выбрал назло, сам толком не понимая, что выбирает. он никогда не был тем наследником, который нужен пайку: теперь ты их сын, говорил бейлон. бейлон был прав — теон слишком долго этого не понимал.
рамси ему показал. давай сыграем в игру, — улыбался он, — если отдашь мне самое важное, что у тебя есть — ты проиграл. теон долго прятал от него: истории, которые они придумывали вместе с роббом и джоном, когда прятались под столом, накрытым старыми одеялами. костяшки, которые разбил, когда узнал о казни. обещание, которое дал. лицо робба. лицо робба оставалось последним. теон отдал его, когда рамси пообещал разбить ему молотком колено.
видишь, сказал он, видишь, как быстро ты сдался. разве ты любил его по-настоящему?
колено, конечно, рамси ему всё равно сломал. теон этого почти не заметил.

It was useless. The spaces between us. Got hard.

теон помнит, как когда-то они с ашей бегали смотреть на самоубийц. под утёсом постоянно их находили: лица — размазанные, как серый блин. ни глаз, ни носа, ни рта — белёсый фарш. не человек — оспина, говяжий рубец: у теона щекотало под сердцем, ему становилось страшно — аша смеялась, толкала в плечо, хотя у самой руки покрывались мурашками.
теперь они с роббом выглядят также. кроме трещины, которая отделяла его от других, ничего не осталось. теон находит на дне плоские камни, бесцветную землю, вырванные с корнем деревья. робба и себя — по частям: те кусочки, что пережёвывал и выбрасывал. обрезки, требуха, потроха, привязанность, нежность — то, от чего когда-то так хотелось избавиться.
— нет. нет.
теон трясёт головой, отступает на шаг. вонючка садится ему на плечи, закрывает глаза: нам надо бежать.
— никогда.
бейлон учил его делать свою боль чужой. нед — чужую своей. теон наконец-то поднимает глаза: ему больше не страшно. по крайней мере, сейчас — боль робба возвращает его в реальность. помогает поднять голову над слякотью, ложится пластырем поверх пореза. теон сокращает расстояние (один шаг, второй), тянется к нему, чтобы обнять (как тогда, в богороще, после смерти отца — их отца), но кисти сворачиваются, как обожжённые спичечные головки.
— я никогда этого не хотел. я бы сделал всё, чтобы это исправить.
ты никогда не любил его по-настоящему, смеялся рамси. теон любит сейчас. боль робба — единственное, что отличает его от вонючки: как страх джейни, как одиночество аши. своя — выветривается, забывается, кажется совсем не важной.
— я не понимал, как много вы для меня значите. что вы — моя настоящая семья. но сейчас уже слишком поздно, мои слова ничего не изменят.
голос спокойный, уверенный — впервые за столько месяцев.
— бран и рикон живы, робб. я не смог их найти. и он. он тоже не смог. с ними была та девушка, оша, помнишь? она помогла им. я думаю, они пошли к джону.
самое важное отдаёт последним, протягивает на раскрытой ладони: гляди, у меня больше нет ничего за спиной.[icon]https://i.imgur.com/9rx4KRp.png[/icon]

Отредактировано Theon Greyjoy (2020-08-21 00:05:54)

+7

8

робб черпает ладонями боль. ладони все в язвах и оспинах: боль проливается обжигающе холодной водой сквозь неловко растопыренные пальцы, сквозь прорехи во вздувшейся волдырями коже, сквозь крошащиеся кости, сквозь подгнивающее мясо. робб черпает боль, несет ее в дрожащих ладонях ко рту - ткнуться мертвеющими губами, не напиться.

теперь уже не понять, где свое, где чужое. где его дрожащие пальцы, где чужие слезящиеся горечью глаза.
где своя боль, где чужая.
чем они это заслужили?

закрывая глаза, робб вспоминает - радость, искрящуюся беззаботную радость. пытается поймать рукой - но чувствует только пронизывающий неуловимый холод. он изжирает, обгладывает. когда-то в холоде находилось успокоение, уверенность, дом. теперь холод кусает. отплевывает. снова кусает.

UNDER THE GROUND
UNDER THE GROUND
UNDER THE GROUND

I'VE BEEN DOWN THERE
IN THE MIDDLE OF THE LAKE
I HOLD YOUR HAND, FOR GOODNESS' SAKE

робб хватается за плечо теона. стоять тяжело - ветер выцыганил из него последние остатки воли. высушил слезы, потушил огонь злости и ярости. голодный воет теперь в пустоте, отдаваясь эхом невыполненных обещаний, нарушенных клятв (себе самому - в первую очередь) и сломанных убеждений.

робб ненавидит себя за то, как спокойно ему становится, стоит только коснуться теона.
он сжимает его плечо - явно крепче, чем стоило бы, но в этом не желание причинить физическую боль.
он держится, потому что иначе упадет.

известие о том, что бран и рикон живы, отзывается судорогой где-то под ребрами. робб с трудом сглатывает подкатывающую к горлу кислую тошноту. внутренности сжимает в ожидании - встречи с братьями, воссоединения, вожделенного покоя и счастья; но еще - новой мучительной дороги в поиске и в погоне за потерянными мальчиками.

роббу казалось, он уже достиг конца пути.
роббу казалось, он нашел место, где он сможет уложить свои отяжелевшие усталые конечности.
роббу это только показалось.

полузадушенное "спасибо" он выдыхает теону куда-то в изгиб шеи. туда же прячет горькие, озлобленные слезы.[icon]https://i.imgur.com/z7ArmVY.png[/icon]

+5

9

в конце, думал теон, небо снова стало бы голубым. таким оно было тогда, в богороще: теон поднимал голову вверх, чтобы не заплакать, молчание, казалось, обещало никогда не превратиться в слова, неда старка казнили в королевской гавани. в то время года ветер было не отличить от полуденного солнца: оно гладило кроны деревьев тонкими, едва розоватыми пальцами, сухие листья падали вниз, подчиняясь касаниям. теону так и не удалось забыть этот нежный персиковый свет, журчащий ручеёк перелётных птиц, тихие слезы робба. у войны было много лиц — выстрелы и окопы, кишки, растянувшиеся по земле бычьими цепнями, грязь в госпиталях и присохшее к трупам дерьмо, — но это он запомнил лучше всего. словно они никогда не уходили из богорощи, свет постепенно становился смертью, заставив их облететь осенними листьями. было красиво, хочет сказать теон, помнишь? было так красиво, я думал, это и будет конец, но конца не было, может быть, мы его не заслужили — ни там, ни здесь. теон обхватывает его поперёк спины, прижимая к себе, его слёзы сегодня наощупь такие же тихие.

When asked to choose a hill to die on, we wanted to kill the bird. To reconcile our pain we made the stars into a bear.

— мы найдём их, — слова — будто придушенная колыбель: теон вкладывает в них всю силу, что у него осталась. руки скользят по спине робба неуверенной дрожью — раньше так хотелось поцеловать его в разбитую коленку, забрать боль, как собака, превратить в клубок пыли и маленьких паучков. было нельзя. сейчас — можно, и теон чувствует, как слёзы тянутся по щекам паутинкой. когда робб рядом, так просто поверить, что все эти годы ими приснились: будто они так и не смогли выйти из богорощи. смерть неда лежит в земле неразорвавшимся снарядом, всё остальное — крохотная змейка позёмки, падающие вдалеке бомбы, свист истребителей над опушкой леса. — мы спасём их. я всё сделаю.
на островах солнце так редко выбирается из-за скал: теон дотрагивается до его волос, пальцы попадают в ловушку, рот кривится от плача. скоро им нужно будет идти, теон не знает, куда отправляются мёртвые солдаты после проигранный битвы.
— я больше не позволю причинить вред вашей семье.
нашей, хочет сказать теон, нашей, но знает, что не имеет права. [icon]https://i.imgur.com/9rx4KRp.png[/icon]

+5


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » BROKEN BOYS WITH BROKEN TOYS