Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » sentenza definitiva


sentenza definitiva

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

разносчик пиццы   [indent]   [indent]  [indent]  но никто не пришёл на вечеринку
https://i.imgur.com/M9OEPlF.png
so much stress for politeness' sake.
[icon]https://i.imgur.com/k424zZo.png[/icon]

+8

2

[lz]<center>I got some tissues for your issues</center>[/lz][icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/0f/2/206022.jpg[/icon]— Сколько их было?
Пятьдесят? Сто? Она запомнила детские руки, красные глаза — их было больше, чем она видела за всю её жизнь, не в этом ли был смысл; она всегда смотрела сквозь них, а тех, кого действительно замечала, пришлось оставить в памяти — это Шицу не любила больше всего.

Ответственность она принимала, как когда-то любовь — так положено, значит, так и будет; а то, что принимаешь как должное, обесценено и существует на периферии. Может быть, безразличие к чужой смерти не ответственность, а что-то другое, но вокруг всегда было много людей, которые не были готовы идти на жертвы. И ещё больше тех, кто относился к жертве как к чему-то священному, необходимому, и этой идеей они заражали других — так дети принимали смерть ещё охотнее, с благодарностью и ощущением сопричастности.

Кто-то должен остаться невосприимчивым. Чарльз понял это слишком буквально — посмотрите, что с ним стало. Иногда Шицу думает, могла ли она остаться такой же, если бы не встретила Лелуша.
Могла и осталась бы.

Шнайзель бы тоже остался, но Лелуш сказал «нет» — а Лелуша невозможно не услышать, это Шицу знает лучше других. Вот он умер, ненавидимый сотнями тысяч и восхваляемый парой людей, но похоронить они его смогут нескоро — она сама, наверное, никогда, Шнайзель — лет через пятьдесят. Шестьдесят, если повезёт. Десять, если неудачно упадёт с лошади.

— Неважно. Тех, с кем ещё можно работать, я забрала с собой.
Никто не просил её заниматься этим лично, её вообще ни о чём не просили и наверняка выдохнули бы с облегчением, начни она понимать намёки и указав себе на выход. Сейчас нет Роло, у которого вырезать детей получалось лучше, чем сохранять жизнь, зато есть Нанналли, и Нанналли бы никогда не позволила так с ними обойтись, да? Нанналли бы никогда, Зеро бы никогда, и Шицу хорошо знает, что символы — освободителей мягких, приходящих на замену жёстким, сочувствующих, принимающих, слышащих — не существуют без тех, кто позволит им сохранить гуманность. Беззубое добро не существует долго.

Шнайзель понимает это слишком буквально. Он, конечно, похож на Чарльза, как и любой человек, воспринявший свою миссию слишком буквально, но он же и умнее Чарльза, что делает всё только хуже. Идеи из головы отца проросли в сына и идеями быть перестали, может, Шнайзель и не знает этого, потому что не знает другого, и служат все человечеству как абстракции: Чарльз — как концепту, Шнайзель — реализации. Кто-то же должен.

Ей не нравится ни Техас, ни Китай. С другой стороны, ей безразлично, где находиться.
Нанналли не знает ни про Техас, ни про Китай.
Второе — дело Шицу, первое — их общая проблема.

— Ты знаешь, зачем я здесь.
Она смотрит в сторону — лениво, как и всегда, но не от безразличия; Шнайзель и полезен, и заменим, Зеро — тяжёлая артиллерия, перебор, Шицу (чтобы напомнить, ласково и ненавязчиво) — в самый раз.
— А я знаю, почему об этом не знает Нанналли. Думаешь, это то, чего хочет Зеро?

+5

3

После собственной смерти Зеро держится будто иначе, и нужно быть идиотом, чтобы не заметить. Они притворяются поэтому: большую часть времени - из вежливости, в дни особенно неприятные (Канон, он сам; Корнелия, впрочем, чаще) - из чувства долга. Всем страшно интересно, почему ведьма Лелуша не исчезает с его смертью, как ей положено; никто, разумеется, не решается спросить вслух.

Замершее дыхание и замершее сердце: ведьма смотрит на него со смертельной серьёзностью (скукой), пока он сжимает ладони и встречается с ней взглядом, и ему интересно, умеет ли она по-другому, или её мимикрия под человека дышащего имеет свои границы. Думает временами: это забавно — он как будто бы видел её сильно раньше. Но это проходит быстро.

Улыбается приторно:

— Сколько это в итоге? Трое?

Он простой человек: разжимает ладони, и на землю падают трупы. Это слишком: черты не выбираются произвольно, пределы допустимого на войне и во время мира всегда были очерчены чётко, и он осознаёт их, конечно - человеческое трепещет беспокойно, только когда ладони тянутся к нему лично; он знает о границах и выбирает пересечь их осознанно. Это о нужде и об очевидном: кто-то должен, если не Чарльз, кто-то должен, если не Зеро. На её руках крови больше, но в общей картине его это интересует в той же степени, что погода послезавтра вечером, - они все не без греха здесь, и последних должно было накопиться отвратительно много. За столько лет.

Ведьма понимает тоже, ему кажется, понимать должна. А потом она говорит, говорит, и он поджимает губы, и рука с зажатым пером замирает против его воли, и в это всё и упирается, на самом деле — «Зеро хочет». И если Зеро чего-то хочет,
то что ещё ему остаётся.

Зеро возводят памятники по той же привычке, что завешивают портреты Лелуша чёрной тканью. Руки сжимаются крепко и хватают только воздух - Зеро хочет, - Шнайзелю грозит сойти с ума или кончить в могиле, он улыбается ей дежурно, думает об этом слишком часто и слишком нежно.

— Нанналли хочет мира. Зеро хочет, — стабильности в нём и оставаться вечным символом. Шнайзель понимает. — Чтобы Нанналли была в безопасности.

Но безопасность — идея; как вечный мир, как свобода, как человек под маской. Следующая стадия — возлагать букеты к стене с завешанными портретами. Зеро хочет не мира, но стоять на его страже; занесённый над оголённой шеей меч и старые записи с торжественных казней - Шнайзель прекрасно знает, сколько от идей проблем.

Ему не претит быть символом, ему не претит собственная смерть; быть живым ему банально удобнее, но это привилегия, на которую у мучеников по старой традиции нет права. Собственная казнь не снится ему в кошмарах и не вызывает ничего, кроме раздражения, задевающего неприятно рёбра — он не помнит, помнит смутно, не может вспомнить совсем. Чего хочет Зеро — лезвия в его животе и неприятный холод. Пустота самая жадная. Улыбается ведьме дежурно.

Но он простой человек, и ему нравится делиться — собой и вещами нематериальными. Она смотрит мимо, он не отводит от неё взгляда.

— Я знаю, зачем я здесь.

Нанналли не обязательно меняться, чтобы мир продолжал существовать. Светлая память существует, чтобы быть перечёркнутой, но они могут обойтись и без этого.

Большая красная кнопка едва ли окажется лишней. [icon]https://i.imgur.com/k424zZo.png[/icon]

+3

4

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/0f/2/206022.jpg[/icon]Трое?
Шицу улыбается в ответ: думаешь, это теперь твоя улыбка? У тебя теперь нет ничего своего, обыкновенное наследство Зеро, подаренное империи. Империи, Шнайзель, не лично Нанналли. Было бы приятно когда-нибудь озвучить эту мысль — просто ради того, чтобы посмотреть на его лицо.

— Может, и трое. Я с тобой правдой делиться не обязана. — она прячет улыбку, особенно с тобой,  — А у тебя, если не забыл, ситуация другая.

Лелуш оставил тебя из-за твоей головы, и именно она сейчас нам мешает. Безопасность развяжешь как войну, как шнурки на ботинках — сапогах, прости, ты вообще когда-нибудь видел шнурки? — легко и просто, ради мира, против войны, ради всего хорошего против всего плохого. Кто нам угрожает, Шнайзель? Кроме твоего воображения, за которое ты цепляешься, как за единственный шанс заняться тем, чего хочешь ты.

— Оставь игру слов для политики, там она больше пригодится, — Шицу отрывает взгляд от увлекательных текстур и поверхностей, чтобы уложить его на чужой переносице.

Хорошо, что он сидит, иначе пришлось бы поднимать голову — разницы у них с пол метра, и глаза сейчас на одном уровне.

Чего, в сущности, хочет он сам? Со своего места ей не разглядеть — так, щурить глаза, пока контуры и очертания не примут осмысленную форму, и всё равно проще ткнуть пальцем в небо. Лелуш говорил, что Юфемия долго сопротивлялась, сопротивлялась, потому что хотела другого, и желание может придавать тебе сил, подкармливать волю, но рано или поздно всё равно сойдёт на нет.

Может, Шнайзель не хочет ничего, кроме возможности быть щедрым. Вникать, решать, путать словами, двигать фигуры на шахматной доске — обычный досуг человека, увлечённого своим эго, по нелепой случайно рядом — люди, которым ты постоянно вынужден помогать. Тяжело, наверное.

Должно быть что-то ещё. Кроме свободы от гиасса. Мысль почти возвращает на лицо улыбку.

Лелуш говорил, ты был в цепях.

— Покажи мне, — Шицу опирается о стол руками, наконец-то фокусируя взгляд, — оттяни неизбежное.

На Лелуша она почти не злится. Он ушёл, оставив им всё расхлёбывать, Шицу делала так десятки раз, но никогда не оставалась.

+4

5

Уничтожение памятников, он решает — затея неблагодарная и где-то в основе своей пустая. За символами стоит или слишком многое, или не стоит ничего — Шнайзель идеи презирает, и Шнайзель за них же, в целом, умрёт, если того потребуют обстоятельства или Зеро — Зеро не требует от него ничего, впрочем, кроме громких речей и мнимой верности, и Зеро сейчас здесь, разумеется, нет. Только ведьма, доставшаяся ему случайно и точно так же легко выскользнувшая из рук — она улыбается ему холодно, и эта припудренная вежливость приводит его в восторг совершенно искренний.

Она смотрит прямо и пусто (почти равно), и у неё за стеклом глаз — дохлые рыбы и десяток пустых могил без надгробий. Говорит ему закрыть рот тоном безразличным, и он думает, в первую очередь, о том, как она вписывается во французскую роскошь его кабинета, во вторую — о балеринах со старых картин.

О чём-то из Йоста.

- Брось, - она опирается о стол узкими ладонями, и он хочет спросить, как часто ей ломали руки и снится ли ей до сих пор хруст костей в кошмарах, как ему - звон металла. Снятся ли ведьмам кошмары в целом. Щурится, прикусывает язык. - Ты видишь больше меня.

Но у него, он знает, чувствительная натура, и он всё принимает близко к сердцу — забывает о долге или оказывается одержим долгом, противоречия сплетаются под сердцем в клубок неприятный и отражаются в стёклах-зрачках полумёртвыми птицами. Шнайзель думает об этом слишком много, и от возни с самим собой ему тошно. Канон порывается спросить, но он обрывает его раньше; не находит ответов, которые звучали бы внятно хотя бы у него в голове. Корнелия хотела бы выставить его труп памятником бывшей столице, но ограничивается пощёчиной и сдерживаемой едва дрожью в ладонях. Ярость идёт ей больше юбок и цветов в волосах, он смотрит на ведьму прямо и под её взглядом чувствует холод в позвоночнике.

Она или жалеет его, или над ним смеётся — пускай так, оба варианта не взывают у него ничего, кроме снисходительной улыбки. С тем же успехом она могла бы попытаться взять его за горло - пропеть Зеро хочет сладким голосом и смотреть, как он опускается на колени.

Не делает этого.

Всё на виду, хочет сказать, но это ложь совсем прозрачная - он прячет за спиной руки и страшную бомбу под светлым паркетом и не отводит глаза, раздавая с щедростью набор из фальшивых обещаний и въевшихся под кожу угроз.

- Зачем ты здесь на самом деле? - подаётся ей навстречу, давит смех в горле. Перекатывает гласные на языке участливо. - Проснулась совесть или любовь ударила в голову?

Хочет содрать это выражение скуки с её лица вместе с кожей.
Змеи поют нежно. [icon]https://i.imgur.com/k424zZo.png[/icon]

+3

6

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/0f/2/206022.jpg[/icon]Где-то между слоями одежды — расшитого камзола, белой рубашки — неизбежно розовеет тело. Прямо тут, прямо под подбородком. Обыкновенная человеческая шея, непрочная, податливая, не умеющая возражать. Внутри кровь, мышцы, мягкие ткани, Шнайзель.

Она слишком много времени проводит в одиночестве, чтобы перестать думать о том, что смерть ко всем беспощадна. Раньше эта мысль подкармливала безразличие, ещё раньше — придавала уверенности, злорадства, бахвальства. А сейчас всё и сразу.

Любой политический строй — неизбежный пережиток прошлого. Отпрыски голубой крови не важнее свечей в двадцать первом веке.

— Благодарю за метафоры, — Шицу наклоняется ближе, — вынуждена настоять на своём.

Она заготавливает во рту смешок. Так, на всякий случай. Эмоции привычно не замечать и непривычно раскатывать как ковёр — рядом со Шнайзелем даже забавнее. Кто ещё оценит пресный тон и недостаток слов.

— Говоря метафорически, ничего со дня убийства Лелуша не изменилось. Ты всё так же медленно едешь мимо толпы людей, облепленный чужими глазами. Одежда получше, конечно, — она наконец-то посмеивается, — только цепь давит, да?

— Мне всё равно, как ты развлекаешься. Наверняка тебе это нужно, с учётом твоего положения. Но прятаться в Техасе от Нанналли—

Шицу отстраняется, смотрит на свои ладони, потом ему в глаза, участливо,

— Может, стоит ей показать? Что она скажет?

Может, вместо всего этого она хотела бы залечь где-нибудь на дно. Сменить континент (снова). Имя (ещё раз). Обнулиться (опять). У неё отлично это получается, паттерн заученный и простой, спустя лет сто — вдруг повезёт — забудет Лелуша, обнулится уже по-настоящему, проденет леску через новый глаз, разочаруется, попробует заново. Отлично ведь (Мао вычеркнем) получалось. Сложно обмануть Шнайзеля, наверняка он понимает, какова жизнь без смерти: люди рано или поздно превратятся в отмершие клетки, несколько циклов — и ты гол как поле, убранное после сражения. Связи бессмысленны, связи обрываются.

Насколько хватит этого чувства вины? Как быстро оно подохнет в мире, в котором — как и всегда — ничего не поменялось? Шнайзель знает, что такие вещи, не подкормленные ничем, кроме прошлого, могут умереть быстро.

Шицу делает шаг назад, не сводя взгляда с его насмешливого лица, рукой неспешно указывает на дверь — жест почти гостеприимный.

— Я видела много войн. Знаешь, чем закончилась каждая из них? Покажи, чем собрался пугать других.

+5

7

Может, стоит ей показать — Шнайзель перекатывает смех от корня языка к дёснам, — может, стоит ей рассказать о погибших в Китае или количестве застреленных за сценой. Может, стоит ей рассказать, что не в одном Лелуше дело, и как Марианна прятала свой труп в глазах пятилетнего ребёнка. Показать ей — как удачно, что она может видеть снова, боже храни. Ведьма щёлкает зубами: её дело, — Шнайзель считает по ночам вещи, о которых Нанналли должна знать, но как-то всё руки не доходят. Неизбежно сбивается где-то к середине.

Он давно привыкает к людям, объясняющим в порыве вдохновения, как всё происходит на самом деле в мире и как ему следует делать свою работу. Видеть ведьму в их числе почти грустно, но это, должно быть, период - случается с ней раз в пару столетий и быстро проходит. У бессмертных свои развлечения.

— Как скажешь, — поднимает руки в примирительном жесте, поднимается из-за стола. Прячет улыбку за паузой и скользкой на ощупь покорностью. — Никаких больше метафор.

Никаких больше секретов. Ему нравится, как это звучит.

Она чувствует себя хозяйкой в его доме — это, должно быть, приходит с опытом и нужным количеством выпущенных в голову пуль. В безумии мало привлекательного, но оно живёт здесь же, делит место в черепной коробке на пару с отчаянием и скашивает взгляд на часы то и дело - расскажи мне, дорогая, как тебе живётся с такой долгой памятью и такими хрупкими костями? Обмениваться страшными тайнами должно быть весело. Неинтересно, если все секреты уходят в одну сторону.

Убивай каждого встречного, если хочешь достигнуть просветления. Шнайзелю снятся цепи, и Лелуш, и записи с бойни. Болят глаза по ночам и если слишком долго смотреть на семейные портреты.

— Прошу.

Дело, конечно, не в том, чтобы начать войну. Но он не ожидает, что она поймёт.

Здесь не так много коридоров; он рассматривает идею, может быть, запереть её в одной из комнат и забыть, что она существует, но что она сделает - умрёт от голода? Останавливается возле больших деревянных дверей дежурно, щёлкает кнопкой лифта.

Ему нравится, как она называет это убийством. Поэзия рождается у неё на языке и остаётся гнить между зубов.

— Это всё так волнительно, правда? — смотрит на неё сверху вниз, пропускает вперёд, склоняет к плечу голову под мерный гул. — Тебе понравится.

Или нет. Скорее всего, нет - сколько их там осталось, может, и трое? Она не из тех, кто возложит других на алтарь за идеи - даже если они принадлежат Лелушу. Ляжет сама рядом, может быть, но только что от этого толку.

Это так смешно каждый раз: Чарльз гоняется за вечностью в объятиях Марианны, но бессмертие, в первую очередь, обесценивает жизнь собственную, во вторую - все прочие. Шнайзель хоронит их вместе заранее и не ошибается.

С другой стороны, что он знает, верно?

Когда лифт останавливается, пропускает её вперёд. [icon]https://i.imgur.com/k424zZo.png[/icon]

+4

8

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/0f/2/206022.jpg[/icon]Она тогда спросила у Лелуша, риторически и невзначай — а когда он начнёт противиться?.. [пауза] — и Лелуш промолчал, в последние недели он говорил намного меньше, чем ей хотелось бы.

Грустно, наверное, не иметь возможности скалиться, клыки укорачиваются за ненадобностью — когда ты последний раз вёл себя так, как действительно хотел, Шнайзель? Корнелия знает ответ. Сейчас, может, и делает вид, что забыла. Но все знают, Шнайзель.

Наверняка он сейчас думает о том, не проще ли утопить её в гробу потяжелее, умереть Шицу не может, но на этом рукотворные чудеса заканчиваются, не успев начаться. Тенью за этой мыслью идёт сомнение: может быть, её можно использовать с большей пользой, может, сейчас из рукава он достанет новый козырь, выращенный в крошечном пространстве, оставленном Шнайзелю в личное пользование. Самоуверенность найдёт дорогу везде, где не найдёт — выгрызет.

Разница в росте её по-прежнему веселит.

Её единственный козырь — безразличие, которое в этом веке удалось победить. Если следующие лет пятьдесят ей придётся провести на дне океана, не изменится ровным счётом ничего. Но Шицу давно не думает об этом как о преимуществе.

— Если ты ждёшь лекцию «война плохо, мир хорошо», то брось.

В замкнутом на них двоих пространстве злорадство Шнайзеля можно зажать в кулаке. Номера этажей меняются на индикаторе предательски медленно, настолько медленно, что от скуки Шицу смотрит ему в глаза.

— Юфемия долго сопротивлялась. Мне уже нравится.

Настоящее преимущество, конечно, в том, чтобы не быть равнодушным. Тему она не продолжает — так, светская реплика, аккуратно выложенная из безразмерных карманов любезности.

Лифт раскрывает пасть — а ты по-прежнему не можешь себе этого позволить — и Шицу медленно выходит; Шнайзель не менее любезен — пропускает её вперёд. Это зря, конечно, если он надеялся её впечатлить, по затылку эмоции определить сложно.

Но она впечатлена.

Это было ожидаемо. Прогнозируемо. Она ждала очередного орудия убийства (и оно наверняка запрятано где-нибудь ещё), но вооружиться можно и по-другому. Не так быстро, наверное.

Шицу кривится.

— Что же ты Готтвальда не позвал, — кривизна рта медленно принимает форму улыбки, призрачной, как надежды Британской Империи.

Скольких они уже перевели? Под каким предлогом списали не прошедших эксперименты? Орден раньше пытался вставить палки в свои же колёса — мало обладающих гиассом, нужны и те, кто их остановит.

— И что ты будешь делать со свободой? Если, конечно, ты её вернёшь.

Злорадство возвышается большим, слишком большим — огромным телом, она чувствует его затылком, невкусно, и оборачивается на Шнайзеля.

+5


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » sentenza definitiva