POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » все кого я знаю (умрут)


все кого я знаю (умрут)

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

[indent]
TAKE US BACK  [indent]   [indent]  [indent]  [indent]  OH, TAKE US BACK
https://i.imgur.com/BzZxkgV.png
and together
we're gonna
wait around
TO DIE

[indent]

Отредактировано Mochizuki Ryoji (2020-08-19 23:50:11)

+8

2

Тишина на вкус с оттенком скорби.

Он вязнет в этом ощущении, перекатывает его под языком почти привычно; такое с ним было уже неоднократно — предчувствие чего-то страшного, точно четвертое число снова настало. В неловких разговорах и обрывистых фразах чувствуется напряжение — еще немного, и с громким звоном разорвется струна, оглушит будто взрыв и все пойдет наперекосяк за считанные секунды до полуночи и после.

Ему слишком знакомо это чувство. Неприятно скрежещет оно под ребрами предчувствием чего-то ужасного и непоправимого. Такеба смеется нервно, натянуто; у Акихико тяжелый взгляд, у Фууки дрожат пальцы, сжимающие ткань темной юбки. Миллионы осколков мелких деталей раскрывают сюрреалистичное полотно эмоций, разорванных на части. Кен наблюдает, пытаясь собрать кусочки гротескного паззла, начиная с углов: Котоне и Айгис — в одну сторону, Рёджи и Джунпей — в другую. Еще ничего не происходит — не разрушились мосты, не умирают люди, не разверзлись небеса и конец света не наступает — но по ощущениям все уже выкопали могилы себе сами; неизвестность пугает сильнее всего, и иногда тишина звучит громче, чем самый звонкий крик. Меж углов оказывается хаос, который он не может заставить себя разобрать; прикоснись — и порежет, точно лезвием.

Его никто практически не замечает — и это, в общем-то, логично; замыкается каждый в своем маленьком локальном аду, и единственное присутствие в тягостном скорбном море — Коромару. Он гладит белоснежного ину между ушей, практически чувствуя где-то внутри его молчаливую и верную искренне по-собачьи поддержку.

Страх для человека — естественное состояние; все боятся неизведанного, все боятся чего-то — и Кен не исключение. 

Но он не делает поспешных выводов.

Замкнуться на одной идее слишком просто; однажды он уже совершил такую ошибку — она стоила чужой жизни, повторять опыт ему не хотелось совершенно. Ощущение чужой крови на руках призрачное и останется навсегда — теплая и вязкая; морщится — инстинктивно хочется смыть. Собачий язык проходится по ладони, и ладони на самом деле чистые.

У Кена инстинкт - просыпаться до полуночи; засыпать - много после.

Та реальность имела цель и смысл; толкала вперед.

Нынешняя реальность — топкий страх и отсутствие цвета; он чувствует, как каплями яда в воде растворяется в воздухе ожидание чего-то; никто не знает еще точно, чего, но люди его остерегаются.

Выживание — то, что двигает человечество вперед; двигало, если так подумать.

На этом Амада не фиксируется; не от хорошей жизни они все оказались здесь — в общежитии, где теперь тишина стала громче самого пронзительного крика.

Выживут ли они сегодня? Сложный вопрос, на который ответ будет верным лишь на 50%

Он сжимает банку с кофе — алюминий холодит пальцы.

В этой головоломке есть важные детали; Рёджи улыбается и делает вид, что все в порядке. Амада чувствует кожей, что это не так — улыбка идет тонкими трещинами, пальцы чуть дрожат.

Он уже видел подобное однажды.

Однажды кто-то умирает.

Кен замирает рядом, раненой птицей склоняет голову на бок, цепко и внимательно отмечая детали; никто не думает, что ребенок может чувствовать и знать чуть больше, чем ему положено. Он боец, разумеется: но у всех сейчас свои проблемы, которые нужно решать.

- Мочизуки-сан? - тихо произносит он, глядя прямо в чужие глаза; трещины и сколы в темном стекле, тревога под маской улыбки — слишком знакомо. Протягивает кофе — ненавязчивый жест, предложение убежища на время, - Я хотел бы поговорить.

Тишина на вкус с оттенком скорби.

Только почему-то слова не звучат похоронным звоном.

+4

3

Что-то во всём этом страшно неправильно, но он устаёт от этой мысли, на самом деле, почти сразу.

Тишина вязнет на языке и застревает между зубов — ничего ещё не взрывается и ничто ещё не разрушилось, но все собравшиеся, ему кажется, только и делают, что отсчитывают секунды. Что-то давит им на плечи, что-то проскальзывает в тенях от опущенных скорбно ресниц — он пробует спрашивать ненавязчиво и пробует спрашивать прямо, но Кириджо отводит взгляд в сторону и не решается попросить его уйти (лишний раз), Санада не поднимает на него взгляд вовсе, и всем страшно некомфортно и страшно в целом, и он нигде не может найти Айгис — и это беспокоит его, неожиданно, тоже. Никто не говорит ничего лишнего и ничего вообще, и он не пытается больше поймать Котоне за руку, пока остальные не смотрят — он, строго говоря, не пытается ничего совсем. Опускает руки, винит себя, пока не устаёт от этого тоже — собственное отражение в чужих стёклах не даёт ему подсказок, но кто-то споткнулся на лестнице и сломал шею, и это произошло по его вине, и никто не знает теперь, как рассказать ему об этом — нечто подобное, ему кажется.

Его второй вариант, разумеется, — конец света. Но это кажется слишком трагичным.

Что-то во всём этом страшно неправильно, но он давит эту мысль каблуком. Часы судного дня отмеряют секунды точно по плану, и он не знает больше, почему задерживается в их пустой гостиной — это как будто привычка, и всё здесь как будто ему родное, но это глупость, конечно: он и раньше бывал здесь не слишком часто. Телевизор шумит совсем фоново, они скажут сами, когда будут готовы, они скажут сами, если захотят, Рёджи прячет дрожащие руки между коленей и тревогу за собственной бравадой, ведёт себя по-прежнему, ломает голос по-прежнему, и что-то давит в горле неприятно: они врут ему, разумеется, когда говорят, что всё в порядке, но он врёт им тоже, когда соглашается подыгрывать.

Чёрные дыры вместо глаз, куски битого фарфора вместо улыбок.

Вздрагивает заметно, когда слышит чужой голос — поднимает голову слишком резко, смотрит растерянно. Не уверен, что слышит правильно, но чашка в хрупких руках не оставляет простора для сомнений.

— Да, — тянет губы в улыбке, встречается с чужим взглядом — странно, странно. Что-то под клеткой рёбер бьёт тревогу взволнованно. Фарфор оказывается горячим под его пальцами. — Конечно.

Это забавно, ему кажется: он в такие моменты как будто забывает, что существует. Но это, конечно, фигура речи.

— Он без сахара?

Спрашивает, чтобы услышать собственный голос, спрашивает, чтобы услышать что-то кроме. Амада говорит негромко — не шепчет, но близко; он путает с нерешительностью поначалу, но это другое — принимает за страх перед ним, но это другое. Руки предают его, и он обнимает чашку ладонями поскорее; не смотрит в глаза слишком долго, потому что не знает, что в них искать: кофе не предлагают обычно перед просьбой убраться с глаз поскорее, но это единственное, что приходит в голову. Он не решается предполагать вслух, впрочем. Не решается поднести чашку к губам тоже.

Спохватывается слишком поздно, откашливается, чтобы звучать чуть менее жалко:

— Спасибо.

Голос у Амады как будто мягче, чем ему казалось, и он хватается за это мгновенно — это не кажется ему правильным, но чужие слова не звучат похоронным звоном. Белый ину, устроившийся у телевизора, смотрит как будто заинтересованно. Но ему, разумеется, только кажется.

Тишина вязнет на языке и застревает между зубов. Кофе в белой фарфоровой чашке напоминает ему о смерти.

Это первый раз, когда он о ней думает.

+3

4

Рёджи смотрит обреченно. Словно досчитай до десяти — и его бросят в костер, принеся в жертву несуществующим богам. Цепляется в чашку, как утопающий за соломинку, и Кен это замечает; под ребрами трепещет наколотой на иголку бабочкой чувство жалости — неожиданно для самого себя. Он медленно и спокойно кивает, улыбается тонко и искренне-спокойно:

- Я не знал, какой вы любите. Так что черный, без сахара.

Кен осторожно садится напротив, сохраняя вежливую дистанцию: нет той прозрачной стены отчуждения и недоверия, лишь простая выученная вежливость: Рёджи старше и так положено. Смотрит на него спокойно и беззлобно, вглядывается в трещины и сколы в маске спокойствия. Кену немного неприятно: болезненная карикатура на спокойствие с оттенком саморазрушения слишком сильно похожа на него; память услужливо подкидывает ему дни, когда  он сжимал руки на рукояти копья, дыша через раз за закрытыми дверьми комнаты.

Он не уверен, что понимает чужие эмоции; это было бы эгоистичным утверждением, особенно, когда на острие лезвия балансируют судьбы всего сущего — не сравнить с парой жизней; однако Амада чувствует — тому нужен кто-то, чтобы просто мог поверить. Просто сказать, что замкнуться в себе — не обязательно.

Он никогда не видел смертников вблизи; только в отражении.

Сейчас смертников — полное общежитие.

Кен перекрещивает ноги немного нервно, пальцами сжимает жесткую обивку дивана и скользит взглядом по лакированной поверхности стола, не решаясь сказать ни единого слова еще почти целую минуту. Шестьдесят секунд — так мало; так много — когда в тишине все пронизано страхом отторжения и чем-то неуловимо скорбным.

Кен думает, что так ожидают смертного приговора.

Наверное.

Когда что-то сломано, люди пытаются это исправить; когда что-то неправильно — исправляют ошибки. Кен знает, что что-то не так, чувствует это внутри; это можно назвать инстинктом, можно — шестым чувством. А можно — нежеланием оставаться слепым к очевидному: отторжение никогда и ничего не решает.

Отречение. Самоизоляция. Замкнуться в круге мыслей, по спирали спускаясь все ниже и ниже, пока не станет слишком глубоко и поздно.

Такое уже было.

Дважды.

Белоснежный пес оказывается рядом удивительно бесшумно; укладывает голову ему на колени, и это придает ему сил.

Взглядом он ловит чужие глаза — и видит в глубине зрачков, на самом дне, усталость. Непонимание.

- Мочизуки-сан, я знаю, что происходит, - говорит он тихо, осторожно подбирая слова, чтобы не задеть — этого он хотел бы меньше всего, - Было бы удивительно, если бы меня не посвятили в этот вопрос.

Разумеется. Скоро конец света и мы все умрем. Когда? Никто не знает. Что с этим делать? Тоже.

- Но я не думаю, что это честно — винить во всем вас.

Это естественно — бояться неизвестности; он видит, что происходит и не слепой — мало кто в общежитии смотрит на человека (человека ли?) напротив без опаски. Но это несправедливо; нельзя винить в целой цепочке событий лишь одну личность. Естественно пытаться найти виноватого.

В жизни не все так просто; в сложной цепи событий никогда не бывает одного виновника.

Кровь на руках вновь ощущается призрачными мазками.

- И я не думаю, что это честно - не спросить вас о том, что вы думаете, Мочизуки-сан. 

Он немного расслабляется. Сказать это оказалось намного проще, чем ему казалось.

- И не думаю, что это правильно - оставлять вас с этим в одиночестве. Поэтому... Я хочу вас выслушать. Что вы хотите сказать.

Кен знает, что иногда это - то, что необходимо.

+3

5

В жизни всё оказывается до обидного просто; в жизни он, разумеется, оказывается за бортом.

Он думает раньше: пускай. Ладно. Не такая проблема — жизнь не протягивает ему механизмы к действию, но он учится копировать всё равно: улыбается ласково и держится за руки, когда остальные не смотрят, смеётся над ними и вместе с, не всегда понимает. Всё ощущается немного фальшивым и как будто бы не на своём месте — факты о нём, о которых никто не спрашивает, факты о нём, существующие в мыльных пузырях.

Что-то не так, ему кажется смутно, и больше всего он боится, разумеется, что окажется прав. Проблема выходит до обидного человеческая.

— Видишь, — смеётся глухо. Чашка обжигает ладони; он едва ли замечает. — Я даже не понимаю, о чём ты говоришь.

Имеет это в виду.

Это естественно, он убеждает себя. Бояться неизвестности — правильно. Если оно больное, не трогай его; если внушает опасность — спасайся бегством. Амада держится на расстоянии вежливом - так положено, - оказывается рядом всё равно; Рёджи не представляет, что ему с этим делать и что ему об этом думать, но это же значит что-то, правда? Амада оказывается рядом, и Рёджи интересно, в первую очередь, не из одной вежливости ли это, во вторую - не из жалости ли.

Жалость пугает его меньше прочего; жалость оказывается роднее как концепт.

Скашивает на него взгляд осторожно - он ребёнок, думает панически, и сцепляет сильнее пальцы на фарфоре. Он ребёнок, и он единственный, кто говорит с тобой. Вежливый смех застревает в горле.

— Прости. Это не слишком честно.

Он не хочет плакать, на самом деле, но слова стоят мерзким комом — давят на корень языка неприятно, и его почти тошнит, и у него голова идёт кругом. Вина давит на плечи неприятно, и он подносит чашку к губам осторожно — какой он любит? Сахар или без сахара, или без сливок — предпочитает чай?

Не может вспомнить.

Не шепчет и не запинается, хотя ему кажется почему-то: должен. Улыбка выходит ломаной, кофе горчит странно — кажется, всё-таки с сахаром.

— Случилось что-то страшное, и никто не хочет посмотреть мне в глаза, — кроме Котоне. Кроме тебя. Но он боится произносить это вслух - назови волшебное слово, и чары исчезнут. На прекрасное смотреть больно, на очевидно фальшивое смотреть больно, и всё ломается, стоит ему вытянуть руки или надавить на стекло в раме. Есть причина, по которой имена обвиняют в обладании силой. — И я не знаю, есть ли в этом моя вина.

И я не знаю, что с этим делать; и как будто всё-таки есть. Но это будет совсем жалко, наверное - он чувствует себя странно, просто разрешая себе открыть рот; он чувствует себя странно, просто признаваясь в этом. Он ребёнок, напоминает себе с разрастающейся внутри тревогой, он ребёнок, и он пытается тебе помочь, и это должно быть неправильно тоже, но облегчение даёт о себе знать навязчиво и стучит-стучит по клетке рёбер взволнованно. Амада смотрит вежливо-мягко-искренне, он ценит это, он хочет сказать, что ценит это, но слова благодарности ощущаются фальшиво и скрипят на зубах невылизанным прахом. Запах кофе, зубная паста с мятой на дёснах — это всё как будто тоже чужое, как будто тоже заимствованное из воспоминаний о чём-то.

Будто он украл и это тоже.

Мысли замыкаются на самих себе и обжигают неприятно лёгкие — он думает о пожарах и о свернувшихся кольцами змеях с жадностью до самих себя.

Выходит на выдохе:

— Как часто тебе кажется, что тебя на самом деле нет?

Что тебя не существует, на самом деле, когда они не смотрят. Как будто случайное, как будто оброненное с языка между всем прочим. Как часто это кажется нормальным людям.

Скашивает взгляд на пса, устроившего голову на чужих коленях — собаки что-то чувствуют, ему кажется, или просто знают больше. Протягивает тёплую ладонь нерешительно. Кофе стынет ужасно медленно.

+5


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » все кого я знаю (умрут)