Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » DIG A HOLE


DIG A HOLE

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

THE MOST TERRIBLE GRIMACES TOO LIKE FOOTPRINTS IN MUD
AND SHOOTING SOMEBODY THROUGH THE MIDRIFF.






REMUS, SIRIUS, 1980





SO THE SURVIVORS STAYED. AND THE EARTH AND THE SKY STAYED.
EVERYTHING TOOK THE BLAME.

[lz]EXPLOIT ME I'M YOURS[/lz]

+6

2

Римус вываливается забытым кнатом из пространственного кармана, не досчитываясь чего-то важного, будто важное отщепилось в прыжке и отлетело Пруэттам в руки; на сдачу остаются только свинцовая голова, ватные ноги, раскачивающие Камден шаг за шагом, и тяжесть ответственности на плечах.

Ответственность промаринована наёбом, люди от него морщатся, стоит Римусу открыть рот — возможно, это всё-таки запах спирта, запертого в пищеводе, сложно понять. Изжога от них одинаковая.

— Спиздили, — говорит в улицу; сейчас кажется, если обратить мысль в слова, как заклинание, она станет истинной для всех. В первые ночи в доме Альфарда они с Сириусом посмеивались над исповедывающимися под окнами пьяницами перед тем, как наложить заглушающие чары на гостеприимные щели в раме, но теперь им давно не до смеха, теперь он кое-что понимает: чувство, когда слова, в которых варишься целый день, каждый день, хочется выплюнуть, исторгнуть наружу, как рвоту.

Глаз у Пруэтта — был — цепкий до чужих секретов, взгляд — был — тоже кое-что понимающий: как бы Римус ни прятал это за недосказанностью и благими намерениями, Фабиан (или Гидеон? хуй разберёшь) подмигивал, будто бы хотел сказать — прячь лучше, сквозит. У всех троих сквозит, в общем-то: так же смотрит Муди на Сириуса, иногда Фрэнк — на Сохатого, они сами смотрят друг на друга, едва сдерживаясь от обвинений, сквозь напускную браваду и бесстрашие видя то самое ожидание случая, который позволит всё закончить, потому что ничто не планирует заканчиваться самостоятельно.

Но, скорее всего, Римус всё-таки проецирует.

Что у Гидеона, что у Фабиана (были) прыткие, быстрые руки дуэлянта, со свистом взрезающие палочкой воздух: чары бьют очередями, наотмашь, Римус едва поспевает за ними, верит этим рукам, уверенности шулера с припрятанными в рукаве козырями; верит и аппарирует за подкреплением, чтобы вернуться и не разобрать где чей труп — Фабиана или Гидеона; даже Молли приходится определять по наручным часам на быстрых руках, потому что Долохов всё равно оказывается быстрее, а козырей в его рукаве больше (пятеро против двух, если быть точным).

Римус ждёт обвинений, но не получает даже их, только горе Молли, бьющееся волнами об берега его безмолвия. Аластор говорит с Уизли, чтобы Римус мог дальше не размыкать рта, зная, что тот и двух слов не свяжет, а если у него и получится, то результат никого не устроит. Артур думает, что в стакане Огденского Римус найдёт определение тому, что испытывает; они пьют молча, пока Молли не засыпает, мокрая и раскрасневшаяся.

В глазах Римуса нет ни капли, сколько бы влаги он ни выпил: не вышло даже на похоронах матери. Лицо отца — впервые на его памяти — тогда скорчилось, пошло волнами, выпустило слёзы; Римус почувствовал себя оторванным и брошенным именно в тот момент, отчего-то — злым, старался не смотреть на Сириуса, делал вид, будто не понимал, что тот хотел прикоснуться, принять удар на себя. Римус прятал руки, чтобы Сириус не мог взять их в свои, прятал глаза, чтоб тот не смог узнать о его злости, она принадлежит только ему, решил тогда Римус. Пускай она принадлежит ему.

Поэтому, стоит Уизли уйти, он выскальзывает из рук Сириуса прямиком к выходу: когда тот дотрагивается, думать свои мысли не получается, только мысли Сириуса и чувства Сириуса — его голос всегда ложится поверх собственного любительским дубляжом, и ему это не нужно, думает Римус и следом говорит вслух: не нужно, и это первые его слова Падсу за ту ночь. Думает ещё.

Бросает через плечо:

— Не иди за мной.

Есть причины, по которым слушать себя действительно не стоит: злость говорит Римусу бросить отупелое тело в паб, почесать себе кулаки, почесать чужие — лицом, животом, грудиной, может, тогда зуд под кожей пройдёт, если почесать обо что покрепче, изнутри — надломленной костью, если совсем повезёт. Даёт себя убаюкать в простой качке от замаха к удару, надеется в новом склонившимся над собой лице обнаружить Долохова, но, вывалившись из прыжка, обнаруживает только ясное небо в жёлтом свете почти круглого пятака — своим мутным глазом, заплывшим синевой; переворачивается, встаёт, сгибается обратно на четвереньки, узнавая коленями заплёванный асфальт; пытается засмеяться, но вдыхать слишком больно (наконец-то), выходит только выломать рот в усмешке, сцеживает сквозь зубы ревелио, выломать дверь не выходит,
и остаётся надеяться, что на похороны он опоздал, потому что всё, что хочется сказать Молли: к чёрту твоего Фабиана и твоего Гидеона, к чёрту плутов и воров,

— Спиздили. Наебали.

Это Молли? Это не Молли.

Отредактировано Remus Lupin (2020-09-16 12:04:33)

+6

3

От ожидания мёрзнут руки: пальцы не гнутся — становится всё сложнее толкать вперёд стрелки часов. Сириус сворачивается на полу, закрывает глаза, забывает заснуть; время не двигается вперёд.

Дорога кажется быстрее, когда можешь разглядеть впереди конечную остановку: вместо неё — пыль, спрятавшийся в овраге мусор, грязные листы подорожника. Римус, выскальзывающий из его руки, псы, занявшие последние пятна солнца. Собственная тень, которая не знает, куда идти; дорожный знак, свалившийся за обочину.

Тревога занимает всю комнату — приходится прятать скулёж внутри. Руки обрастают лягушачьей дрожью, варёной куриной кожицей: беспомощность на вкус — как прокисший бульон; замёрзший жир покрывает рот. Сириус набрасывает на себя куртку, чтобы выйти из дома, но путается в рукавах; сползает на пол по стене в коридоре.

Только Римус может заставить время сдвинуться с места; Римуса нет.

Пруэттов не видно за его лицом. Сириус ищет в себе сожаление, но не находит: хочется отряхнуть руку, словно случайно вляпался локтём в колючие хлебные крошки; вытащить из-под века выпавшую ресницу; это всё, что ему достаётся. Смотреть на подрагивающие плечи Молли немного неловко — стыд отзывается раздражением, раздражение — тошнотой. Будто кто-то решил у него на глазах выпотрошить цыплёнка. Смерть всегда кажется ему незнакомой: Сириус принимает её за забравшихся в мусор крыс, дерущихся за кости псов — прогоняет её от двери, наступает на ногу, задевает плечом. Чужое горе — всегда чужое. Римус делит его с другими — Сириус украдкой радуется: не он, не Джеймс, не Лили. Не сегодня.

Это не забота, а привычное, заскорузлое беспокойство о себе самом: Сириус надеется, что будет первым из них, у кого получится узнать смерть в лицо. О Пруэттах думает с завистью, затаённой злостью: наебали, спиздили. Хуй с вами. Хуй с вами и с вашим горем. Сириус сдерживает острое желание уйти — находит руки Римуса, не находит слов. Огрызается, сбрасывая плечом прикосновение Доркас — в Ордене так не хватает возможности провести границу между другими и самим собой. После школы их дружба размыкается, впускает новых знакомых; чужие руки мелькают перед лицом. Много чужих рук — некоторые очень быстро становятся мёртвыми. Сириус тихо-тихо предлагает ему уйти — Римус молчит; Римус не слышит его — слышит Артура, слышит Молли. Слышит Пруэттов, улыбку Долохова.

Хуй с ними, говорит Сириус. Хуй с ними и с их горем. Римус не отвечает. Время не двигается вперёд.

Молчание застревает в нём зубцами старой ржавой пилы. Римус отдаёт ему руки, руки — пустые; куда ты всё перепрятал, где потерял. Может быть в карманах, может быть: Сириус перепроверяет — пусто и там. Раздал, наполнил распахнутые ладони звоном. Ничего не оставил. Всё нормально, думает Сириус, всё в порядке. Занимает ему немного тепла. Завтра подаришь, представим, что это мне от тебя. Римус не соглашается и на это — молчит, отворачивается: каждый раз Сириус думает, что это не сможет ему простить. Каждый раз ошибается.

Муди смотрит так, будто хочет к нему обратиться: рубцы глубже врезаются в деревяшку лица. Сириус зло, нетерпеливо кивает: я о нём позабочусь. Всё будет нормально.

— Ты не должен оставаться один. — Первые слова, которые сегодня обретают форму — Римус роняет их на пол. Сириус съёживается. Замирает. Стыд лижет лицо коровьим языком, заставляет закрыть глаза.

Каждый раз Сириус думает, что не сможет его простить. Каждый раз ошибается. Жалость к себе занимает всю комнату, заваливает дверь изнутри. Сириус стаскивает с себя куртку, бросает на пол. Прячет лицо в ладонях. Не удаётся посчитать, сколько он пробыл один, сколько пропустил похорон (это неважно, неважно; ни сегодня, ни вчера — никогда, никогда).

— Блять.

Сириус не узнаёт его — ветер прибивает пьяный голос к порогу вместе с прелыми листьями. Заставляет вздрогнуть. Рука вываливается из рукава свитера открытым переломом — дрожащая, мокрая.

— Что... нет. Неважно.

Опускается рядом, обнимает за плечи, забывая помочь ему встать, увести за собой. Сквозняк застревает внутри серым сверлом.

— Я убью их. Пожалуйста, пойдём домой.

Берёт за руку — торопливо, нервно, будто боится, что тот и правда может сбежать. Два месяца он сюда не возвращался — Сириус ждал, позволяя пыли сохранить всё так, как было при нём. Старался возвращаться пореже, чтобы не напороться на воспоминания, торчащие старым гвоздём. Не выходило. Напарывался.

Ссадина гноилась дольше положенного. [lz]EXPLOIT ME I'M YOURS[/lz]

Отредактировано Sirius Black (2020-09-26 05:01:40)

+5


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » DIG A HOLE