POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » I know you think it's not your problem


I know you think it's not your problem

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

THE WIZARDING WORLD: I KNOW YOU THINK IT'S NOT YOUR PROBLEM
https://i.ibb.co/RSS7LGn/col2.jpg

Blaise Zabini х Astoria Greengrass

I say, do what u do
Say what you say
Mean what you mean when you say
'Cause it's your life

+4

2

Овсянка слипается серым склизким комом прямо на тарелке; у Блейза аппетит так и не появляется, и он без энтузиазма всковыривает овсянку трёхзубчастой ложкой — сначала поддевает подсохшую корку, а потом размазывает теплые внутренности каши. Блейз запивает несъеденный завтрак апельсиновым соком, попутно морщится, вспоминая, что говорит по поводу цитрусовых на голодный желудок Пэнси. Цитрусовые на голодный желудок с утра вредно, есть яичницу с беконом без тоста нельзя, от молочки лучше воздержаться.

Блейз не прислушивается к советам Пэнси, за что получает вполне справедливый, полный злости взгляд. Но это скорее по привычке. Пэнс, даже если бы очень хотела, всё равно бы не смогла сейчас разозлиться — все силы уходят на то, чтобы заснуть ночью и не ворочаться в постели, мучаясь, пока мысли съедают тебя, обгладывают. Из ночи в ночь. Возможно, Блейз слишком увлёкся, и приписывает Пэнс то, что ощущает сам.

Под ложечкой неприятно сосёт. Так всегда с ним бывает перед маггловедением.

Казалось, что за семнадцать лет Блейз научился воспринимать реальность отрешенно, со стороны безучастного наблюдателя. Но вся штука как раз состоит в том, что только казалось.

Хогвартс похож на беззубую старуху, что давится черствыми пряниками, обсасывает мякиш, макает его в черный, разбавленный холодной водой чай. Хогвартс улыбается своими витражами-гнилушками и показывает скрюченными пальцами фигу — Плакучую Иву. Блейз быстро перебирается (перебегает) коридорами, ныряя всё в ту же нору — в слизеринскую гостиную.

Седьмой год их обучения — какой-то неправильный. Словно скроенная по чужим меркам мантия; вроде и ткань приятная наощупь, и мастер хороший, и смотрится нормально, но как наденешь — полная чепуха.
Блейз даже понимает, в чём проблема седьмого года. Понимает, как и все остальные в слизеринской гостиной или в любой другой хогварсткой гостиной.

Блейз встречается глазами с Лайзой — девчоночьи глаза полны страха, какого-то животного, чуждого человеку страха. У Лайзы тонкие запястья и бледная, почти бесцветная кожа, под которой просвечиваются синюшные вены и тоненькие капилляры; Блейз однажды сжал её руку слишком сильно, и на следующий день она надела блузку с длинными рукавами — не смотри туда, Забини.

Блейз наблюдает за тем, как Лайза проливает сок в Большом Зале. Вскакивает через секунду, будто не сразу понимая, что к чему.

Хогвартс выталкивает из себя Блейза Забини. Иди отсюда прочь.

И Блейз идёт — засунув руки в карманы брюк, он, так и не притронувшись к завтраку, покидает трапезную; идёт, не глядя на Лайзу больше.

Девчоночьи проблемы его не интересуют. Блейз ходил с ней в Хогсмид в прошлом году и целовался единожды перед отъездом из школы, и ему нравилась эта её наивность (нравилась до поры до времени), тонкие губы и расплывчатые черты лица. С Лайзы Турпин могли бы писать картины во времена Ренессанса, и эта бледность была бы ей очень кстати. Но сейчас, на их седьмом году обучения, аристократическая (до неприличия) её кожа будто бы упрекает в чём-то Кэрроу, и они скалятся, клацают зубами, применяют угрозы (но пока — не исполняют). Блейз знает, что Лайза — полукровка.

Блейз считает, что (не)чистота крови — вообще не предлог не трахаться с кем-то.

Блейз знает, что ему предстоит сюда, в Большой Зал, вернуться сегодня. И не единожды. Его будет ждать обед и ужин, ароматное миндальное печенье и печёночный пирог, ростбиф и сэндвичи с курицей, горячий шоколад и отварной картофель с подливкой; но это всё не будет иметь никакого значения, потому что сначала ему нужно пережить маггловедение.

Хогвартс тянет улыбку до ушей-башенок.

Тебе, Блейз Забини, в этом ещё варится и варится. До тех пор, пока кожа не слезет с тебя, не раскраснеется настолько, что ей придется лопнуть, оголить твой скелет вместе с мышцами и связками, суглобами и сухожилиями. А пока ты будешь слоняться призраком в этом замке, не принадлежа себе, не принаждлежа друзьям. Только этому замку.

Блейз не замечает, как приходит время идти на пару. Время смеётся вместе с замком, который уже даже не улыбается.

+4

3

Астория не просыпается. Нельзя назвать пробуждением то, что ты просто открываешь глаза и продолжаешь пялиться в потолок спальни в полной темноте, будто и не спала. Темень подземелья сковывает ее, не дает пошевелиться, лишь открытые глаза начинает саднить, словно в них насыпали речной песок, и она нервно моргает.

Было бы хорошо не просыпаться, но слух улавливает сбоку ровное двойное дыхание - Флора и Гестия даже дышат в унисон. Четвертая кровать пустует, напоминая о том, что этот год не такой, как предыдущие, неправильный, искореженный. В этом году далеко не все учащиеся вернулись в школу, некоторые предпочли не рисковать, особенно полукровки. Еще бы, она бы тоже так сделала, даром, что чистокровная.

Хогвартс изменился. Астория не сразу понимает, что к чему, но потом до нее доходит - дело в тишине. Она сгущается над древним замком, наползает со всех сторон, облизывает холодные камни, пробирается по стенам и выступам, заглядывает в гостиные факультетов. Тишина захватывает замок, парализуя его обитателей, делая их безъязыкими быстрее, чем силенцио.

Сначала исчезает смех, он сдается первым, почти без боя, заодно забирая с собой шутки, подначки, приколы, розыгрыши, заменяя улыбки на злые ухмылки, стягивающие рот в  кривую линию. Гнетущая тишина спускается в Большой зал и занимает место за директорским столом.

Следом из коридоров уходит топот ботинок, толкотня младшекурсников, хлопанье дверей - ученики перестают бегать, опаздывая на занятия, впрочем, и опаздывать тоже перестают, передвигаясь медленно, почти заторможенно. Шаркающая походка, сутулые плечи, взгляды мимолетно скользят насквозь и мимо - никто не останавливается поболтать в коридоре, никто не издает восхищенный или раздраженный вздох на движущихся невпопад лестницах, никто не спорит с портретами, да и сами портреты предпочитают молчать. Тишина встает патрулем на всех этажах.

Самая горькая потеря для Астории - радостный шум фанатов во время игры - смешение радости и ярости, крики восторга, веселое улюлюканье, кричалки, заглушающие комментатора.  В этом году никто не играет в квиддич, тренировки заменяют факультативами по магловедению и защите от темных искусств. Тишина поглощает часть территории целиком, вместе с трибунами и квиддичным полем, отрезает его, как лишний кусок, не вписывающийся в задумку унылого пейзажа.

Несколько недель она чувствует себя оглохшей, но потом на смену приходят другие звуки, и она думает, что оставаться глухой было бы лучше.

Затравленный шепот, тихие вполголоса разговоры - не в Большом зале, конечно, а где-то подальше: у дальних полок библиотеки, в туалете для девочек, в оранжереях. Полувзгляды - быстрые, мимолетные - такими ищут своих, не зная, кому можно доверять, а кому нет. Астория всегда отводит взгляд.

А голоса набирают силу, сталкиваясь то тут, то там, отскакивая от стен, нарушая новый порядок... Семикурсники перестают молчать первыми, гриффиндорцы возглавляют список бунтовщиков. Майкл Корнер говорит что-то в лицо профессору Кэрроу, громко, без страха - в Большом зале все с ужасом перестают есть.  Его громко поддерживает рыжая однокурсница - волосы разметались по плечам, голос звонким эхом разносится по залу, рука сжимает волшебную палочку. Астория отворачивается: долбанный гриффиндор, понабрали храбрецов, говорят, рыжая встречается с Поттером, так схренали лезет защищать Корнера?

Астория знает, что следует за “нарушением тишины”, все уже знают об этом. Эти звуки накрывают волной, четкие, последовательные - тишина в ужасе прячется, лопается мыльным пузырем, оставляя склизкие разводы. Грубый надтреснутый голос Амикуса Кэрроу, свистящий взмах волшебной палочки, глухой удар от падения на каменный пол и нестерпимо громкий крик боли, бьющийся под сводами, отскакивающий от стен, умножающий себя на себя тысячи раз.

Потом, конечно, все приходят в себя, встают, пошатываясь, боясь сплюнуть кровь от прокушенных губ, растирая ее рукавом мантии. Потом, разумеется, им объясняют на уроках, что произошло в Большом зале и как следует к этому относиться. Потом выясняется, что это весьма действенный способ обучения, в том числе с практической точки зрения - занятия по отработке Круциатуса включают в еженедельный факультатив, явка обязательна. Астория видит, как приветливо распахиваются ворота ада, и молчит.

Она продолжает лежать в кровати, глядя, как на потолке появляется светлая полоса - оптическая иллюзия, в спальне нет окон, из которых бы пробивался солнечный свет, но ощущение того, что уже светает, остается. Она вспоминает историю о лягушке в кипятке, которую рассказывал летом кузен: если лягушку посадить в котел с кипящей водой, она тут же выпрыгнет, но если ее опустить холодную воду и очень медленно нагревать, то она не заметит опасности, а когда заметит, будет слишком поздно и она сварится заживо, не имея сил выпрыгнуть. Я - лягушка в кипятке, думает Астория, мне уже не выпрыгнуть.

Сегодня четверг, а значит, после уроков их ждет факультатив. Чертовы гриффиндорцы, хоть бы они все уже наконец заткнулись и перестали поставлять живые тренажеры для отработки. Они, конечно, не затыкаются, более того, другие факультеты начинают следовать их примеру - долбанные мазохисты.

Астория не хочет просыпаться. Она бы никогда не просыпалась по четвергам.

+3

4

Палочка в его руках — жесткая и негнущаяся; Блейзу кажется, что магии в нём больше нет. Для того, чтобы слово-заклинание обрело силу, нужно сначала размокнуть сжатые челюсти, а его мышцы сводит судорогой — не откроешь. Он массирует подбородок большим и указательным пальцем. Вроде задумался, вроде скулы болят, вроде зубная боль мучает — со стороны не поймёшь. А Блейз просто-напросто пытается выжать из себя хоть одно слово. Одно-единственное.

Их собирают в Большом Зале. Две шеренги друг против друга, и одна — значительно малочисленнее. Ногти Пэнси впиваются ему в ладонь, прямо в мясо, едва не раздирая до крови. Пэнси разительно отличается от него самого, и Блейз уверен, что она справится. Как справлялась всегда до этого, как сделает это и сейчас. Поднимает палочку, белыми (словно мел она жрала горстями, запихивалась на переменах им вместо комплексного обеда, облизывала, перепутав с лакричными палочками) губами шепчет что-то едва слышно. Вспышка, выброс энергии, до этого — неживое движение рукой. Люди в шеренге напротив куда-то деваются. Блейз даже не смотрит, куда. Блейз вообще на них не смотрит; намного проще экранироваться — вот так, зеркальный взгляд, расфокусированный и направленный на пространство перед ним. Так, словно между ними стоит стена.

Так, словно эту стену простроили не они.

Так, словно Блейз не понимает, где проходит чёткое разделение на "мы" и "они". Хватка Пэнси — единственное, что удерживает его на ногах. Такое чувство, что это не она нуждается в помощи, а он (ненужная ремарка: так и есть). До того момента, пока перед ним не появляется Лайза, всё идёт чётко по вылизанному до идеала плану. Он поднимает палочку раз за разом и повторяет то, что говорит Пэнси рядом с ним. Повторяет то, что произносят другие. Это легко, правда? Всего лишь повторить и сделать вид, что ты как будто и не при чём.

Блейз Забини, ты используешь Непростительные на несовершеннолетних волшебниках. Это просто, правда? Всего лишь признаться самому себе. Чернила тратить на письма матери, написанные неровным почерком. Старательно выводить некоторые буквы так, чтобы получилось "спасите наши души".

Смотри, Блейз, всё очень и очень просто. Вот ты. Вот это — чужая боль. Чужие крики, чужие корчи, судороги, кровоподтёки, ссадины и царапины, ушибы и гематомы, опухшие конечности и переломанные кости. Чужая кровь на твоих руках. Где-то посередине между вами — линия в Большом Зале. И вы стоите по обе стороны от этой линии, и ты произносишь заклятие Круциатуса до тех пор, пока в шеренге напротив не останется ни одного человека.

Куда ты смотришь, Блейз? Собственное отражение в разбитом зеркале не такое интересное.
Там холодная испарина на твоём лбу, широкие-широкие зрачки (слышал, мать говорила — у страха глаза велики?), руки, цепляющиеся за кафельную плитку и мрамор раковины. Содержимое желудка, почему-то оказавшееся снова снаружи. Ровным счётом, ничего интересного.

В сухом остатке — чужая боль.

Лайза, оказывается, даже не напротив него; просто рядом. Блейз поворачивает голову едва-едва. Девчонка Гринграсс дрожит и будто хочет вырвать прямо здесь. Прямо под надзором Кэрроу. Прямо на их башмаки. Блейз бы посмотрел на это, но при других обстоятельствах, а пока он мягко освобождается от паркинсоновой хватки (та даже не обращает внимания; через пару мгновений глядит на него своими глазищами-колодцами и растеряно моргает).

— Сделай, что они хотят, — Блейз шепчет прямо на ухо, убирая прядь тёмных девчонкиных волос. Астория дрожит. Дрожит-дрожит-дрожит. И даже нижняя губа её трясётся.

Прикуси, — думает он.

Он злится на неё отчего-то, и злость закипает ещё больше, когда он видит, что Астория просто не в состоянии. Бедное, летнее дитя — тебя сожрут с потрохами прямо здесь, обглодают косточки и снимут с них мышцы зубами острыми, если ты не подчинишься им.

Потому что это такое правило — если не жрёшь ты, сожрут тебя.

+4

5

Ноги ватные, негнущиеся, и каждая как металлическая колонна - не сдвинуть, не сделать ни шага. Они так и ощущаются - вата и металл - и в другой раз Астория бы посмеялась над контрастом, но сейчас она с трудом волочит не слушающиеся ноги в Большой зал. Идет, наверное, целую вечность и занимает свое место в шеренге - крохотный пятачок между Блейзом Забини и Флорой Кэрроу. Они стоят так близко, что почти соприкасаются плечами, задевают друг друга рукавами мантий. В такой тесноте будет сложно поднимать руку с палочкой, чтобы колдовать. Слава богу…

Астория безнадежно смотрит по сторонам: Флора с Гестией держатся за руки, Забини сжимает руку Пэнси. Это выглядит очень символично.

Она не чувствует палочки, зажатой в руке. Так бывает, когда уснул в неудобном положении, и рука затекла, наполнилась пустотой, стала чужой и непослушной, отдается омерзительными покалываниями, острыми иголками, бегающими от локтя до кончиков пальцев. Она со всей силы сжимает ледяные пальцы, думая, отстранят ли ее от занятия, если она сломает палочку. Или поставят в шеренгу напротив, куда-то между Корнером и Аббот (они стали бы держать ее за руку?). Палочка оказывается прочнее, чем она полагала.

Она внимательно смотрит на девушку, стоящую напротив нее. Лайза Турпин кажется призраком: синий галстук Когтеврана под цвет синяков под глазами или чтобы оттенить бледную, почти прозрачную кожу. Астория смотрит, будто хочет запомнить внешность Лайзы до мельчайших деталей, будто собирается рисовать по памяти ее портрет, будто хочет помнить эту родинку на шее и крохотный шрам над левой бровью, белые, плотно сжатые губы и огромные темные глаза, в которых нет никакой решимости или протеста, а только ужас и обреченность.

Астории кажется, что она могла бы ненавидеть Лайзу просто за то, что та стоит напротив нее. За то, что сейчас нужно вскинуть палочку, направив ее прямо на Турпин, глядя в ее пугающие черные глаза, и произнести на выдохе заклинание, всего лишь шесть букв, теснящихся во рту, режущих десны, прилипших к небу - она пытается их вытолкнуть языком, но это выглядит как будто ее сейчас вырвет, буквы вывалятся изо рта вперемешку с остатками утренней запеканки, дробно ударяясь о каменный пол, разлетаясь по углам зала. Она никогда не сможет собрать их в одно слово: круцио.

Холодное дыхание Блейза обжигает, он что-то шепчет прямо ей на ухо, почти касаясь губами - это выглядит так интимно и неуместно здесь. Как Гестия иногда на зельях шепчет прямо в ухо: Слизнорт похож на жабу в этой мантии - и давится смешком. И Астории становится смешно и щекотно.

Блейз шепчет несмешно и ее передергивает, она нелепо взмахивает рукой, чувствуя, что кто-то незаметно поддерживает под локоть, кусает губы, дергается. Ей хочется кричать, но буквы во рту собираются в нужном порядке, словно солдаты, готовые выйти на поле брани

- Круцио!

Крик Лайзы взрывается на букве о. Он круглый и пустой, он разрывает барабанные перепонки, разлетается эхом. Лайза падает на пол - одновременно с выпавшей у Астории палочкой - продолжает биться и кричать от боли. Астория не отводит взгляда, впитывает, запоминает: новый образ когтевранки полностью стирает из памяти предыдущий.

Оказывается, у боли есть цвет, форма, текстура, структура. Боль не раскладывается на составляющие - это нерасщепляемый атом, неразлагаемый элемент, первичное вещество, соль, ртуть и сера. Глядя на лежащую на полу Лайзу, Астория понимает, что до этого никогда не знала, что такое боль. Когда упала с метлы, когда получила отработку по зельям, когда не взяли в команду по квиддичу, когда не пригласили на Рождественский бал - это вообще не про боль.

Боль самодостаточна и постоянна, она входит в тебя и занимает тебя целиком: тело, душу, достает до самого дна, проникает в сны, вырастает в тебе как новый орган, бьется, пульсирует, работает. Она не противоречит жизни, она сосуществует с ней, живет в ней. Жизнь - боль - это не про боль. Астория Гринграсс - про боль. Она и есть боль.

Ноги все же подкашиваются, и Астория падает - опускается - на пол. Колени врезаются в мраморные плиты, сквозь тонкие чулки впивается каменная крошка, похожая на осколки елочных игрушек, режет острыми коготками, раздирая до крови. Бес-по-лез-но. Боль не может испытывать боль.

Отредактировано Astoria Greengrass (2020-10-17 09:40:17)

+4

6

Он должен был с самого начала понять, Астория — вовсе не Дафна, на Дафну не похожа и отличается от неё так же, как Малфой отличается от психически уравновешенного человека. А потому и требовать с неё многого не стоило. Блейз сжимает её предплечье; не больно, но так, чтобы удержать её на месте, не дать завалиться ни назад, ни сломаться пополам. Сухопарая и вытянутая, бледная и с тёмными, липнущими к лицу волосами, которые отдёргивает постоянно нервным движением руки, Астория похожа на перепуганное, забившееся животное, жмущееся к прутьям своей клетки.

Хочется встряхнуть за плечи, так, чтобы голова болталась из стороны в сторону, чтобы ошалевший взгляд бегал по лицу Блейза, и чтобы начало приходить понимание — ты либо здесь и сейчас делаешь то, чего от тебя ждут, либо капкан сожмётся ещё туже. Будет больно, ты не плачь. Будет больно, не реви.

— Да скажи ты это ёбанное слово, — по-змеиному шепчет, проговаривая ей на ухо эти слоова, но Астория только качает головой. Нет, значит. За спиной их — чужие шаги. Грубые башмаки шагают совсем рядом, ткань мантии интимно шелестит близко. Где-то за их спинами. Блейз не оборачивается, но понимает — пиздец. Из девчонки ничего не выжать, она неживая, считай, всё равно что выброшенная на берег рыбёха, вроде шансы есть, но очень и очень сомнительные. Жабры слипаются, не пропуская кислорода. В Большом зале становится нечем дышать.

Блейз вспоминает, как Лайза смешно вытягивала вперёд голову для поцелуя и в тот момент была похожа на гусыню; веки трепыхались, и мелкие-мелкие сосуды красноватым узором просвечивали под кожей. Блейз вспоминает россыпь веснушек на тонком курносом носу. Небольшую диастему и то, как язык смешно цеплялся за неё при поцелуе. Почти бесцветные брови, которые выгорали на солнце, а тогда, в Хогсмиде, и вовсе казались прозрачными. Удивительная и завораживающая красота. Парадокс — Блейз глядит на Асторию, видит Лайзу, под боком у него Пэнси, сзади — Кэрроу, а он стоит, как дурак, и хочет расплакаться. Момент подходящий, как раз располагает.

Вместо этого он с остервенением произносит, направляя палочку на Лайзу (та клипает глазами в обрамлении коротких ресниц, на лице — выражение слепой преданности и тупого подчинения). Пиздец, — думает он тогда. Но и этот раз, как и все предыдущие, как и все разы после этого, точно такой же. Обыкновенный.

Круцио!

На этих словах вздрагивает не только Лайза, но ещё и Астория. И если первая вполне естественно корчится, скребётся ногтями по полу и совсем по-девчоночьи плачет, то Асторию трясёт, будто в лихорадке.

— Позвольте мне отвести мисс Гринграсс в Больничное крыло. Кажется, она подхватила что-то, — вежливо, корректно и тактично произносит от эту фразу Амикусу. Словно отпрашивается с вечеринки, устроенной Слизнортом. Очень просто, очень естественно. Чувствует — если их не отпустят, до закатают в пол прямо здесь. Каждый день по их телам, замурованным в каменные хогвартсовские плиты, будут проходиться сотни пар ног. Блейз думает — это не так уж и плохо. На Рождество будут петь гимн Хогвартса, на лето их оставят в покое. В каком-то плане это — мечта, а не жизнь, — Профессор, пожалуйста. Вы же видите, в каком она состоянии.

И он почти не врёт. У Астории липкая кожа, совершенно безумный взгляд и путанная речь. Она что-то рассказывает Блейзу, но Блейз слышит только дребезжание. И ничего больше. Кроме ответа Кэрроу: "Валяй, только проследи, чтоб с ней не стало чего по дороге".

Амикус — тупой цепной пёс. Кинули кость, он и рад. Унюхал чего — тут же погонится. Но то, что он тупой, вовсе не значит, что он не опасен.

И Блейз оставляет позади себя всех их — поднимающуюся с пола Лайзу, наблюдающую за ним вслед Пэнси и Кэрроу, других студентов.

Совсем скоро Асторию приходится почти тянуть за собой; та упирается. Пиздец. Ещё один пиздец. Найдут их сейчас, найдут Асторию в таком состоянии, и всё. Пишите письма мелким почерком.
Пустой класс оказывается совсем кстати; когда в Хогвартсе маггловедение, пар не проводят нигде. Блейз запирает дверь кабинета Заклинаний, усаживает девчонку за парту — смотри и учись, сейчас будет ещё один урок. Обхватывает её лицо двумя руками, средние пальцы чувствуют острый угол нижней челюсти. Взгляд Астории фокусироваться на нём не хочет.

— Смотри на меня, — сжимает челюсть сильнее, заставляя обратить на него внимание. Боль — лучший мотиватор. Астория моргает рассеянно, — Смотри на меня, я сказал тебе. Очнись. Смотри. На меня.

Смотришь?
Смотри.

+4

7

Забини говорит “она что-то подхватила”, а сам подхватывает ее, поднимая с пола. Она повисает на нем выжатой тряпкой. Амикус смотрит на нее брезгливо, но близко не подходит, словно она и вправду заразная, словно Блейз не придумал это только что, слепил наспех первое попавшееся, самое глупое и банальное. Понятно же всем: хочешь избежать чего-то неприятного - прикинься больным, кашляй на выдохе, жалуйся на больную голову, общую слабость. Еще можно наесться дурацких конфет из магазина рыжих для внешней убедительности, возможно, Забини держит в кармане парочку про запас. Мадам Помфри таких умников за версту чует, даже на порог Больничного крыла не пустит.

Забини, похоже, об этом не думает, он просто тащит ее из зала чуть ли не волоком. Кэрроу провожает их взглядом. Лайза Турпин провожает их взглядом. Панси Паркинсон провожает их взглядом. Они все смотрят на них. Как на прокаженных.

Двери хлопают. За дверями продолжается адское шапито, называемое факультативом по защите от темных искусств. В спину им прилетает очередной крик. Большой зал выплюнул двоих студентов, не прожевав, и продолжает жрать других. Они разделены на две шеренги, но залу похрен на это условное разделение, гигантские челюсти перемалывают всех, утробно чавкая и хрустя.

Сейчас они идут вдвоем по лестницам - Забини идет, тянет ее за собой, лестницы застыли и даже не пытаются изменить направление, портреты похожи на магловские фотоснимки, такие же безжизненные, статичные, мертвые.

Астория цепляется ногтями за стену в коридоре, пытаясь отвязаться от назойливого доброжелателя, но он трактует это по-своему, заталкивает ее в пустую аудиторию, усаживает на парту и трясет с такой силой, что, кажется, голова сейчас просто оторвется, покатится как колобок в дурацкой магловской сказочке. Привет, лиса…

У маглов совершенно дебильные сказки. Мэри Лу привезла книжку два года назад, очень опрометчиво было доставать ее на зельях - от насмешек не знала, куда деться. Что возьмешь c Хаффлпаффа. Мэри Лу ревела в три ручья и выкинула свою идиотскую книжонку. Флора потом притащила ее зачем-то в спальню, они читали и покатывались со смеху.

Неправильные сказки, думает Астория. Кого они пытаются обмануть, эти маглы? Дракон сжег город, всех убил и съел - вот и вся сказочка, вот так оно и бывает, а вы как думали, магия - сила...

- Мне нужно домой, - говорит Астория, но губы дрожат и получается какое-то жалкое плямканье, а не слова.

Мне нужно домой… Хогвартс - мой дом! Кто это сказал? Дафна во время очередной ссоры с отцом? Или она сама, отвечая на придирки и угрозы матери? Она не помнит - это было тысячу лет назад, в другой жизни, где слово дом имело смысл. Где все имело другой смысл.

Старый директор, любивший повторять, что в Хогвартсе каждый находит помощь, считавший, что темные времена - это когда дементоры слетаются на квиддичный матч, а не когда ученики отрабатывают непростительные на других учениках. Ну и где твоя помощь, Хогвартс? Наверное, только Дамблдор и знает, но вряд ли кому теперь расскажет. Пророк пишет, что его убил Гарри Поттер, но с таким же успехом его мог убить Драко Малфой. Это же так похоже на учеников Хогвартса, изучающих непростительные, - убивать своих учителей. Интересно, она бы смогла убить Амикуса? Долговязого отвратительного мага с заплывшими маленькими глазами, с поджатыми белыми губами, везде сующего свой длинный нос, урода, которого язык не повернется назвать волшебником - сейчас у нее достаточный запас ненависти и желания причинить боль? Взмах палочкой и дробное каменное круцио! круцио! круцио!

От этой боли не умирают - всего лишь сходят с ума. Астория вот сошла: сидит на парте и думает, как убить преподавателя. Блейз смотрит на нее как на сумасшедшую. Он правильно смотрит. Она может еще рассмеяться для поддержания эффекта - растянуть губы, запрокинуть голову, тряхнуть челкой и заржать в голос. Не как в романах пишут: ее смех звенел колокольчиком. Нет, Астория будет хохотать как заведенный клоун, до слез, до икоты, пока не свалится с этой ебучей парты…

Кажется, у Забини закончился запас нецензурных слов, и он размышляет, не пойти ли ему по второму кругу. Астория думает, что лексикон у него не сильно богатый, ну там, блять или пиздец через каждое слово и на этом фантазия останавливается. Она бы могла придумать лучше. Сказала бы ебучий блять пиздец. Или ебаный нахуй. Или завались уебок.
Она говорит:

- За использование непростительных заклинаний отправляют в Азкабан. Почему я ощущаю себя так, будто меня уже поцеловал дементор? Ты тоже это чувствуешь?

Астория поминутно облизывает губы, они тут же высыхают, будто обветрились, завтра они покроются шершавой коркой, трескающейся от каждой попытки улыбнуться. Это хорошо - улыбке не место на ее лице.

Отредактировано Astoria Greengrass (2020-11-05 15:05:59)

+4

8

— Мне нужно домой, — эти слова Астория произносит, уткнувшись носом в его плечо. Блейз держит её крепко — так, чтобы даже не думала вырваться, так, чтобы не смотрела больше своими стеклянными кукольными глазами. Блейз равнодушен обычному к таким девчоночьим взглядам; но когда они находятся вдвоём в пустом классе, где закатное октябрьское солнце не видно из-за замызганных оконных стёкол и таких же замызганных, словно развешанные половые тряпки, местами дырявые, местами рваные, местами с комками, облаков — вот тогда Астория становится по-настоящему жуткой. И не то, чтобы он по-настоящему её боялся. Какая глупость. Люди ощущают каждой клеткой своего тела адскую боль, им кажется, что в голову засунули раскалённую кочергу и прокручивают её, что под пальцы запустили длинные толстые иголки, что глазные яблоки сжимаются от напряжения — всего в каких-то трёхстах шагах от них! Блейз считал, пока тащил Асторию до класса. Считал, чтобы отвлечься и не думать.

Аккуратно разжимая силки-объятия, словно откупоривая пробку от бутылку яркой кислой содовой, что продаётся в Сладком королевстве, он отпускает её.

Сначала слушает, правда, изменение её дыхание — от частого-частого, глубокого-глубокого до размеренного и спокойного. Для этого Астории нужно минут десять, и все эти десять минут Блейз стоит, поддерживая её, а Астория опирается. Словно они на Святочном балу и ей вдруг стало нехорошо. Закружилась голова, начало подташнивать. Это всё из-за переживаний, танцев и слишком глухо затянутого корсета! Так бы она сказала, если бы они действительно находились на Святочном балу.

— Мне тоже, — он выпирает нижнюю губу, и уголки рта его опускаются вниз всего на секунду. Кому не нужно — думает Блейз. Или Астория думает, что настолько уникальная снежинка в этом мире? Тогда он расроет ей секрет — ничего подобного, сладкая.  Розовые очки обычно бьются стёклами наружу, но Блейз, такое чувство, что давно ослеп, и поэтому ему настолько похуй, похуй, похуй. С другой стороны, отрешённо думает Забини, отпуская всё же её, пятый курс — что с неё взять. На два года младше, куда ей до него.

Лайзе, кстати, шестнадцать.

Он не знает, зачем вспоминает это. Четырнадцатое февраля — День её рождения, а ещё она любит пионы больше других цветов, и мечтает однажды купить себе небольшой домик возле Лондона, где она могла бы свободно их выращивать. Блейз злится — зачем ему запоминать эти мелочи? По-хорошему — выплюнуть и забыть, внимания они его не стоят, но Блейз, сука, всегда такой совестный, и от этой совестности ему самому становится тошно. Интересно, что бы сказала Салли-Энн, узнав об этой его внутренней борьбе? Воспоминания о Салли-Энн — ещё хуже. С каждым разом всё хуже. Блейз заталкивает это имя поглубже, была бы его воля — запихнул бы в собственную глотку и сдох бы от асфиксии, лишь бы не слышать его никогда.

Именно поэтому, когда Астория говорит удивительно сознательным, тихим и грудным голосом, он вздрагивает и не сразу соображает, что именно она произносит.

— Ерунды не говори. Ты тут, ты живая, на тебе нет царапинки, и мадам Помфри пошлёт тебя нахер сразу же, как только увидит — чисто потому, что ты из Слизерина. Это такое небольшое тебе предупреждение, — отходит от неё на несколько шагов. Не зная, куда деть руки, засовывает их в карманы брюк. Не зная, куда смотреть, утыкается взглядом в подоконник. Находит мелкого паука и смотрит за тем, как он перебирает лапками беспокойно, словно ощущая, что Блейз за ним наблюдает, — Астория, будешь ломать комедию там, в Большом зале, ничем хорошим это для тебя не кончится. В курсе? — в голосе Блейза сквозит усталость. Как же он заебался, кто бы знал, как он заебался.

Эмпатия — слишком хуевый навык для студента седьмого курса. Блейз — слишком хуевый студент седьмого курса.
Хогвартс — самое хуевое место, чтобы провести здесь седьмой курс.

И всё складывается в самый идеальный паззл.

— И тогда ни я, ни Дафна не сможем тебя вытащить.

Дафна — она хорошая. Правда. Астория может не верить; Блейз знает, что Дафна сложная, и сам с ней общается сквозь стиснутые зубы, и Пэнси называет её сучкой (с любовью и в шутку, конечно же), а Тео и вовсе убирает пряди волос ей за ухо. Только Астория всё равно верить не хочет в это.
Зато Дафна всё равно лучше, чем Блейз, и именно она нужна Астории больше. И именно она всегда окажется рядом в случае чего. Пора бы это Астории уже запомнить.

Отредактировано Blaise Zabini (2021-01-05 22:10:07)

+2

9

Имя Дафны выстреливает как выпущенный из волшебной палочки экспелиармус, окатывает ледяной водой, оглушает пощечиной. Астория отшатывается и замирает. Она даже кидает взгляд на дверь, словно та сейчас откроется, и Дафна войдет в этот кабинет, глядя на младшую сестру как всегда презрительно-равнодушно. Астория не знает, что пугает ее больше - презрение или равнодушие - но всегда чувствует, что не оправдала каких-то надежд, подвела, сделала не так, как следовало, потому что следовало по-другому. Дверь, конечно, не открывается, Дафна все еще в Большом зале, урок отработки непростительных все еще продолжается, и если прислушаться, то можно услышать крики, приглушенные, но проникающие через толстые стены замка, словно хогвартские привидения.

Астория не может припомнить, когда это началось, и они с сестрой стали отдаляться, медленно, аккуратно делая шаг за шагом друг от друга, пока расстояние не стало критическим - не докричаться, не попросить помощи, не дотянуться рукой. Дафна проходит мимо в общей гостиной, не задевая плечом даже случайно, Астория предпочитает не пересекаться с ней в коридорах - общие правила непонятной игры, которые они не придумывали, но придерживаются. Возможно, им стоило бы это обсудить, поговорить однажды за бутылкой сливочного пива или приготовлением домашнего печенья, но они не сделают этого и под империо. Скорее, столкнувшись в узком коридоре, они пройдут сквозь друг друга, как два призрака, оставив холод и еле уловимую дымку сожаления. Иногда Астория думает, что все дело в родовом проклятии, с которым мать носится с момента рождения младшей дочери, как курица с яйцом, - эта мысль приносит облегчение и хоть что-то объясняет (на самом деле - ничего). Потому что думать, что тебя не любят просто так, невыносимо.

- Ты плохо думаешь о мадам Помфри, очень предвзято, - Астория осторожно отстраняет Блейза и спрыгивает с парты. - Знаешь, что можно получить в больничном крыле каждый день без рецепта и без осмотра? Зелья для сна без сновидений. Личный приказ директора Снейпа. Ты не знал об этом? Пользуйся, не благодари.

Ей рассказала Флора где-то месяц назад. То есть не рассказала, конечно, а просто достала флакон в общей спальне, пожала плечами, разделила на троих. После этого они ходили к Помфри по очереди, не брали много, но добродушная меди-ведьма всегда давала с запасом и отводила глаза. Никто ничего не спрашивал, никто ни о чем не говорил. Директор Снейп сам позаботился о том, чтобы студенты спокойно спали по ночам, хотя бы иногда. Астория никогда не принимала зелье перед факультативом, предпочитая всю ночь пялиться высохшими глазами в потолок слизеринского подземелья. А вот после можно принять двойную дозу...

Астория проводит пальцем по дереву парты, старому, выщербленному, исписанному дурацкими фразами. Так по-детски - писать на партах глупости, вырезать ножом сердце, пронзенное стрелой. Астория пытается представить тех, кто писал “Лили и Джеймс навсегда” и не может: воображение отказывает, спотыкается хромым калекой. Какими они были? Как выглядели? На каких факультетах учились? Ни одной мысли, ни одного образа. Вот, допустим, они сидят, обнявшись на последней парте, получив отработку по заклинаниям. Или он приглашает ее на квиддич: были ли они на одном факультете или болели за разные команды? Или он получил взыскание, а она принесла ему бутерброды и тыквенный сок. Пронесли ли они свою любовь через всю жизнь, как хотели, когда писали это? Жили ли они долго и счастливо? Или, может, давно умерли, а парта так и стоит в кабинете, напоминая о них случайным свидетелям. Почему-то Астории хочется, чтобы неизвестные Джеймс и Лили закончили Хогвартс, поженились и уехали как можно дальше из этой страны, потому что тут никто не может быть счастлив. Ничего не может быть навсегда. Никто не может быть в безопасности.

Астория выпрямляет спину, расправляет плечи, мантия в цветах Слизерина становится непроницаемой броней. Ей кажется, даже карие глаза Забини отливают зеленью. Отвратительный цвет, затягивающий их в болотные топи, чавкающие хляби, мерзкую жижу. Забини прав, нечего ломать комедию, лучше встать в ряд оловянным солдатиком, покрытым сусальным золотом, молчаливым и послушным, по приказу открывать рот, по приказу взмахивать волшебной палочкой - синхронно выпускать наружу чужую боль. Странные у него представления о комедийном жанре, она всегда думала, что это должно быть смешно, а не страшно.

- Мне не нужна твоя помощь, Забини, - цедит Астория сквозь зубы. - Ни твоя, ни Дафны. Возвращайся в строй.

Четырнадцать лет - отличный возраст, чтобы умереть. Шагнуть с Астрономической башни, раскинув руки, плюнуть в лицо Кэрроу, крикнуть ему, что он мерзкий вонючий сквиб, встать в другую шеренгу, протянуть руку Корнеру и Уизли… Все, что угодно, чтобы не говорить о настоящем, даже тихо, даже шепотом, даже не думать об этом.

Если Темный лорд победит, они никогда не покинут строя, останутся мягким и податливым оловом в его руках. Если победит Поттер, им никогда не простят непростительных. Четырнадцать лет - отличный возраст, чтобы понимать, что они уже точно в проигравших. Без вариантов.

+1

10

С этой башни не видать квиддичного поля — оно и лучше, Блейз всё равно не любит ни игру эту дурацкую, ни мёрзнуть зимой и осенью на трибунах, вопя глупые кричалки или просто слушая их, не любит он и подпорченный дождем и совсем неоктябрьской изморозью, покрывающей пожухлую примятую траву, словно разрастающаяся плесень на головке сыра. Зато видно частично территорию, за которой ухаживает Хагрид — огромный огород, раскинувшийся далеко-далеко, около хижины — монструозные тыквы; совсем рядом — Запретный Лес.

Блейз не смотрит больше на Асторию; она сейчас успокоилась и не причинит вреда хотя бы себе. Странно, но после того, как она  язвит в ответ, задетая одной из его фраз (Блейз не интересуется, какой именно — он рассматривает тыквы), он успокаивается тоже, рефлекторно. Знает, что способности быть колючим человеку в невменяемом состоянии быть не может, а поэтому и Астория уже успела вернуться в своё нормальное, абсолютно типично-подростковое состояние. Блейз улыбается краешком рта.

Астория этой улыбки увидеть не может.

— И тебе всего хорошего, — Блейз надеется, что ей хватит ума не возвращаться в Большой Зал, а слечь больной где-то в гостиной, поближе к дивану и подальше от сырости подземелий. Что позволит ему использовать эту отмазку и не возвращаться туда тоже; последнее, кого ему хочется сейчас видеть — перепуганную Лайзу Турпин, в которую он запустил непростительным, — Астория... — он хочет добавить что-то ещё, взрослые наставления или около того, что-то, что он сам бы хотел услышать в такой ситуации, будь то на месте Астории, но мудрых слов в голове нет, и он пожимает плечами: — А, впрочем... Забудь.

Она ведь ясно дала понять, что её проблемы Блейза не касаются, а соваться в чужой мир — так себе затея; Блейз это уяснил ещё в прошлом году, когда приглядывал за Малфоем. Ничего хорошего из этого не вышло, зато пришлось полгода варить Оборотное Зелье и красть ингредиенты для него у Снейпа.

Позже он слышит, как дверь отворяется, скрипят несмазанные петли, и Астория покидает класс, оставляя Блейза в одиночестве. В одиночестве Блейз пребывает недолго — закончив наблюдать за тыквами, которые за время его наблюдений не сдвинулись ни на дюйм, в отличии от неестественно-огромных слизней, ползающих по неестественно-огромным овощам, он отправляется в Больничное крыло.

За зельем сна без сновидений.

Сегодня полезные советы раздаёт не только Блейз, но и Астория.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » I know you think it's not your problem