body { background-image: url("..."); }

body { background-color: #acacac; } #pun { background-color: #d3d3d3; } #pun_wrap #pun #pun-viewtopic #pun-main {background-color: #d3d3d3;} .punbb .code-box { background-color: #c8c8c8 } .punbb .quote-box { background-color: #c8c8c8 } .quote-box blockquote .quote-box { background-color: #b7b7b7 } ::-webkit-scrollbar { width: 8px; } ::-webkit-scrollbar-track { background-color: #7a7a7a; } ::-webkit-scrollbar-thumb { background-color: #5e358c; }

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » we are [not] snakes


we are [not] snakes

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

https://i.pinimg.com/originals/76/cb/02/76cb0257e5dd4d96a3cfb7aeaa532104.gif
orochimaru x sasuke | timeless
осколки из того, чем было наше время. почему-то запомнившиеся и наверное давшие что-то каждому из нас. зря или не зря, а было.

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-09-08 21:01:23)

+2

2

Орочимару ежится от пробирающего холода и прикрывает горло затянутой в бинты рукой, недовольно щурясь на бьющий в глаза ветер. Здесь, у самого обрыва, он куда сильнее чем даже на равнине позади, и спрятаться от него нет никакой возможности. Нынешнее [Орочимару надеется, что последнее] тело еще слабое, не прижившееся, но уже в полной мере впитавшее особенности его змеиной физиологии, и на каждый удар стихии оно реагирует так, словно его сотрясает атака невероятной силы. Саннину неприятна мелкая дрожь, отвратительно ощущение холода и сырости - это возвращает его в памяти к тем временам, когда его совсем юное тело не было способно на то, чтобы в достаточной мере вырабатывать чакру, и каждый день превращался в гонку с самим собой за силу и выносливость. Слабость - краеугольный камень его стремления, о котором он предпочел бы забыть, пожиная только плоды подобного прошлого, но никак не пребывая в нем собственными мыслями. Прошлое - губительно как самый токсичный яд и Орочимару научился отторгать его, подобно змее, оставляющей свое прошлое позади всякий раз, как приходит время двигаться дальше. Хотел бы он научить этому и Саске.

Вот уж у кого нет недостатка в силе - это Учиха. Орочимару смотрит на последнего из них с расстояния в несколько шагов и ловит мимолетное ощущение сожаления от того, что подобных ему больше не будет. Не то чтобы он испытывал пиетет ко всем Учиха без исключения, но лишиться даже возможности воспроизвести, увидеть или получить столь уникальный Кеккей Генкай в будущем саннин не хотел бы. Жаль, что подобное решение не зависит от него, а пытаться переубедить Саске кажется слишком бесполезным занятием. Да и ничуть не первостепенным, когда тот стоит на грани слишком глубокой пропасти, в которую норовит бросится по собственной воле.

Или уже бросился?

- Саске-кун, твои волосы слишком отросли, - змеиное шипение почти смешивается с ветром и улетает куда-то за спину, словно бы стихия против того, чтобы ученик услышал слова учителя. Орочимару протягивает руку и касается кончиков слишком_длинных_волос, их неровного края, и хмурится, потому что что-то в этом облике кажется аномальным. Неправильным кажется все: наглухо закутанная в пончо фигура Учиха, даже наклон его головы и тембр голоса. Саннин наблюдает пристально и уже не первый месяц после чудесного воскрешения, о котором его никто не намеревался уведомлять и видит то, что быть может, не видят другие.

Он слишком хорошо знает Саске, даже если этого знания недостаточно; он слишком долго следил за ним - с самого детства - чтобы не замечать этих изменений, но осознать их природу до конца Орочимару не то чтобы не может - не желает, потому что они слишком очевидны и слишком отвратительны для змея. На самом деле Орочимару узнает их, эти движения, эти выражения лица, даже если они мимолетные. Узнает этот прищур, будто Саске терзается от фантомной боли в глазах, но не говорит ничего прямо, ждет то ли осознания от самого Учиха, то ли желания расставить все точки в этом вопросе.

- Может быть нам стоит их укоротить? - Орочимару склоняется к сидящему ниже, чтобы наверняка быть услышанным, чтобы последний не мог сделать вид, то не расслышал, даже если не пожелает отвечать. Золотые глаза смотрят внимательно, разглядывают затянутый пеленой риненгана глаз, ловят малейший проблеск эмоции в нем. - С ними ты все больше напоминаешь его. Ты этого так хочешь? -
Итачи это запретная территория. Даже теперь или особенно теперь, и у Орочимару нет никаких привилегий для того, чтобы вести подобные разговоры. Но их нет ни у кого вовсе, поэтому змей не потеряет ничего, кроме, быть может, этого нового тела. Не такая большая плата за то, чтобы удержать единственного достойного ученика от падения в пропасть. Или попытаться удержать.

+3

3

Занимательно, что всё кончилось вот так. Вернее, повисло, задержалось, зафиксировалось, прикатилось, затронуло, обозначилось. Именно так и никак иначе. С тем, кто долго убегал; с тем, что так рано задался вопросами; с тем, кто уже умирал и кому - тоже - положено было быть мёртвым сейчас.

Как и, главное, почему так вышло, что среди всех тех людей, что могли бы задержаться в жизни последнего из Учиха, могли бы создать имитацию смысла, связи или дать начало возрождению клана, рядом оказался вновь Орочимару? Тот, кто не тянулся к людям, не искал простоты, смысла и продолжения - в традиционных смыслах. Тот, кого стоило опасаться, кто единственно опасен вне самого Саске среди оставшихся умов мира шиноби. Тот, кто по итогу оказался единственным способным понять та кили иначе и, что главное, не осуждать; якобы или действительно. Не потому, что общая кровь, проклятая фамилия или древнее проклятие разорванной души, навязывающее как связь, так и жизнь. Орочимару, оказавшийся рядом, не уходящий, хотя за него не цеплялись, его не приглашали, его не звали. Он просто был как... как... как... У Учиха отсутствовало определение. Орочимару просто был в его жизни, как была и сама жизнь. Иначе не сказать, это уже достаточно глубоко и обречённо.

Была ли у Саннина, легенды и ума недооцененного слабаками, какая-то причина оставаться рядом с Саске, даже зная, что за его компанию, как и внимание, не цепляются, не нуждаются, не хотят? Вероятно, это тот самый человек, которому не нужна ни причина, ни желание. Между ними успело произойти так многое - буквально всё на свете, включая взаимные попытки убийства, смерть и возрождение - и сложиться взаимоотношение настолько странное, что Змей позволял себе как и прежде преступать границы личного пространства Саске, а тот ничего - по-настоящему - не делать ему в ответ на это, позволяя. Один мог переступить, второй мог позволить. Первый мог приобрести что-то лишь себе понятное, а второй ничего не терял. И первый, и второй понимали с полуслова, слова или без слова вовсе, чем едва ли способны были похвастаться многие; хоть кто-то среди тех, кто мог бы называть себя учителем, наставником или вдохновителем. Точно также, как и никто более не способен был похвастаться тем, что ни время, ни место, ни условности более не играли для них никакого значения, существуя в своей плоскости, слабо пересекавшейся с жизнью. Простой. Понятной. Имеющей смысл в виде точки, после которой наступает конец.

Судьба, а скорее случай, вновь столкнул их, и Саске не стал сопротивляться, не пытался убежать или скрыться теперь. Зачем? Орочимару не преследовал его, даже будучи навязчивым. Преследовали Учиха его собственные демоны прошлого, сделавшие настоящее, как и будущее, не релевантными в любом из видов. Его демоны жили в его крови, гонялись сердцем; они смотрели на него в отражение, мешали память. Его демон поделен надвое, проживая в одном теле. Его демоны, его демон, его топливо...

- ... Иронично слышать это от тебя, Орочимару, - взгляд ненадолго, спокойный и тяжёлый, оказался скошен на Саннина, прежде чем вновь уставиться на что-то вдалеке, куда смотрел прежде. - С твоими собственными волосами, - от тела к телу оставшимися длинными и тёмными, как у Него. Потому, что так нравилось Орочимару, или потому что тот стремился к собственному идеалу злосчастных Учиха, или почему-то ещё - это не важно, ведь факт оставался фактом.

Рука резким движением потянулась к чужому ни то вороту, ни то шее, перехватив да дернув на себя: больше не выпрямляется, если вдруг хотел; нравилось близкая дистанция, так пуская получает. Глаза при этом на несколько мгновений прикрыл, полноценно переведя взгляд на Орочимару лишь после, когда заговорил, более никуда не отводя.

Близко-близко.

- Почему тебе не плевать? - голос, унесённый ветром, что вовсе не помешало звучать отчетливо [как Учиха можно не слушать, не пытаться жадно уловить слова?]. Орочимару не мог не расслышать. Кого угодно - мог, Саске - нет; с какого-то момента он начал слушать, а потом и вовсе - прислушиваться. Теперь, кажется, вслушивался.

Отредактировано Uchiha Sasuke (2020-10-30 03:07:09)

+1

4

Говорить с Саске – все равно что ходить босиком по обнаженному лезвию Кусанаги, может быть и не умрешь, но уж точно изрежешься в кровь, даже если будешь настойчив и аккуратен. Орочимару привык к подобному как к повседневности, давно погасив в себе прежние желания ломать и изменять того, кого уже принял как данность так подспудно и незаметно, что никто уже не отыщет того мига, что разделил все на "до" и "после". Есть ли еще кто-то в этом мире, кто мог бы принимать последнего из Учиха таким, каким он стал и каким он был, не требуя от него ничего большего, кроме возможности видеть, кроме возможности быть наблюдателем, которому дозволяют приближаться достаточно, чтобы разглядеть все, вплоть до самого ничтожного движения души? Будь иначе, он мог бы и не заметить, мог бы обмануться ледяным безразличием в чертах лица, не видя той трещины, что пролегла в Саске ровно посредине.

- Речь вовсе не обо мне, Саске-кун, - в тоне Орочимару нет и не бывает мягкости, но если бы он был способен на нее, то именно эти слова переполнились бы искренней, а не показной лаской. Но здесь нет места эмоциям, подобная очевидность попросту не нужна никому из присутствующих, чей способ общения далек от того, который мог бы связывать [близких] людей. Их пути сходились и расходились, но ни один не тянул другого якорем к себе, не переламывал хребет в стремлении удержать, не стремился навязать утешение. Их встречи могли быть молчаливыми, со стороны показавшимися бы безразличными, словно бы приход "ученика" ничуть не волновал "учителя", а тот и вовсе не придавал значение тому, где и с кем находится. Две параллельные реальности - со стороны, одна общая - на деле. Орочимару давно не вмешивался ни во что, позволяя себе быть константой, позволяя себе оставаться тем, с кем Саске мог заговорить откровенно и скупо, если бы пожелал [даже если он не желал], и в общем позволяя себе многое, но никогда того, что позволил теперь.

- Мне никогда не было плевать, - Змей спокоен даже в крепкой хватке, он усмехается, ничуть не стремясь изменить неудобное положение своего тела, только опирается раскрытой ладонью о чужое плечо, заковывая его пальцами как тисками. Саске это знает, но Орочимару легко озвучивает и без того очевидный факт, раз уж его спросили. - Но ты не ответил мне, Саске-кун. Этого хочешь ты? Или этого хочет он?

Сотни раз до того и сотни раз после Орочимару видел эти глаза, видел их близко, видел издали, вглядывался в зрачки чтобы различить гнев, злость, отвращение, ярость, постараться различить их за пеленой пустоты, ибо любая эмоция в этих глазах - благо. Но теперь он стремится разглядеть иное и его собственный хищный взгляд безжалостен ровно так же, как и перед любым новым трупом, оказавшимся на его лабораторном столе. Саске еще не труп, но уже почти мертвец и Орочимару не хочется доводить до этой крайности. Одержимость Итачи должна была сгореть, после свершенной мести, после его смерти, но сгореть не могла. Тем более теперь, когда объекта больше нет и некуда девать то, что копится внутри, не имея возможности выплеснуться даже в потенциальном будущем.

- Стать им это не выход, Саске-кун, ты не вернешь ни его, ни себя, - ненависть к Итачи сильна, почти так же сильна, как давняя любовь. А может быть сильна и благодаря ей. Орочимару вкрадчив и его голос не дрожит от эмоций, но едва ли в нем нельзя распознать сталь и отрицание, подобное приказу, которые он так редко и давно не направлял в сторону последнего из Учиха. Кто еще сможет сказать подобное, кто еще может потребовать, чтобы Саске признал происходящее, даже если он и не отрицал.
С каких пор собственная жизнь стоит меньше, чем стремление удержать и без того пошедшую трещинами душу от раскола?
Всегда.

+2

5

Если казалось, что болен или безумен последний Учиха, то стоило обратиться к легендарному Саннину: он здоров не в большей степени, у него лишь иная форма заболевания, имевшая свои пересечения с Учиха и его в качестве одного из ключевых симптомов; больше ключевым, самым показательным и важным симптомом никто и ничто стать теперь попросту не могли. Наверное, в том и ответ, в том и щекотливость ситуации. Сколько не выбирай симптомы, сколько не думай, что можешь их подавлять и контролировать, а они неизменно - часть болезни, что на деле неподвластна. И к случае Саске, и в случае Орочимару. Просто каждый верил и не верил в свой контроль над своими диагнозами немного по-разному; исходя из неодинаковой истории болезни, хах. И, какая ирония и последовательность, трудно сказать, имелось ли лечение хоть для кого-то из них. Являлось ли это вообще излечимым. Как и желание найти лекарство. Как и смысл его находить.

- У меня нет желаний, - низко и достаточно угрюмо. Постановка Змея не вызывала удивления или ярого возмущения, но не нравилась. Ни то, что он затронул тему, ни то, что намеренно рисковал, понимая отношение и натуру Саске. Нукэнин не видел в подобном смысла, потому что не понимал, зачем и чего именно Орочимару пытался добиться. Слишком бессмысленно, результата быть не может по определению. - У меня имеются лишь возможности, - сила, память за них двоих, Его глаза, ставшие своими; шаринган силы содержимого, что более обойти и превзойти невозможно никому, ведь те боль и утрата, что взрастили и заполнили эти глаза, были куда большим, чем способен был вынести любой человек в принципе. Но Саске выносил. Это единственное, что у него осталось. И потому у него имелась возможности: делать, считать и повторять просто потому, что он способен. Вот и всё. Никаких контраргументов.

- А ты видишь между нами разницу? - сейчас, к примеру? В принципе? Один - покойник, вложивший свою силу, старания и боль в другого, кто тоже покойник, но иного сорта, выживающий за счёт воли и рефлексов, за счёт остатков первого мертвеца. Глаза Учиха всегда наполнялись одинаковыми сортами эмоцией и крепли за счёт одного и того же. Гениальность, предназначение в жизни, бытие игрушкой в руках кого-то выше во имя ничего, постоянные тёрки между любовью и ненавистью - так ли много между братьями различий? Орочимару хотел разделять и видеть то, что желал, вот и видел. А Саске принимал по факту. Снова: просто потому, что мог. И всё. "Я способен" - его единственный аргумент и направление сейчас. - Или, может, тебе просто нравится разделять? - впрочем, ответа Саннин всё равно не даст. Ему по-прежнему нарочито не всё равно, и, вероятно, именно потому аналогичное не безразличие со стороны Саске и вызывало реакцию, почти как муха в глазу; привычная, потому что сама по себе лезла.

Однако пытаться повиливать, подчинять, указывать и намекать на тени прошлого - это, действительно, новая аллергия. То, что мальчишка тогда способен был терпеть, имея цель, но имея достаточно силы или средств для её до стяжения. Теперь цели не было, как и необходимости подстраиваться, терпеть и давать себя использовать. Никому. Особенно Орочимару. Особенно когда тот и сам был не в курсе, чего желал получить по итогу; "что угодно от Учиха Саске есть деликатес" - ответ неверный, сколько бы истиной для Саннина не являлся.

В глазу мелькнул шаринган, злобным, угнетающим и тёмным прищуром неотрывно уставленный на Змея. Чёртов глаз. Чёртова эстетика самого ужасного и болезненного, что способен вынести и взрастить во что-то человек. Какое-то время молчание. На тон. На осознанность повадки Орочимару. Его рука на плече, её хватка и само касание стало давить, теперь нарушая ни то чтобы комфорт, но ту хрупкую грань, что нём в себе живой-за-двоих-но-такой-же-мёртвый.

Движение, не хруст, но натяжение мышц, не совсем естественная проза не совсем человека стала ещё менее естественной. С плеча она оказалась выгнута за спину Саннина, пока его лицо, как и тёмные волосы, повисли над обрывом, глядя во все его красоты перед собой. Саске нежным никогда не был, а Орочимару нежности и не жаждал; по крайней мере, не со стороны Учиха в своём отношении.

- Не все вопросы нуждаются в ответах. Не все ситуации должны быть разрешены, - это не зеркальный тон, но неоспоримый. Саннин лез туда, где ничего бы не нашёл, сколько бы не рылся. Неправильная кормушка для его собственных изысканий. - Не пытайся исправить это на мне, Орочимару, - то ли до хруста, то ли ещё менее приятных звуках в мышцах, пока рука не оказалась резко отпущена. Шаринган не гас, едва ли отвлекаясь от Змея. Зачем? Саске мог не отвлекаться, вот и не отвлекался. Ему нечего противопоставить, но свои игры у них могли оставаться. Просто потому, что можно позволить. Просто потому, что разницы не было.

- Если тебе настолько хочется моей компании, просто заинтересуй меня тем, над чем работаешь, - усмешка.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » we are [not] snakes