Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » wonder what for


wonder what for

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

https://i.imgur.com/JwI1QLy.jpg https://i.imgur.com/SWveQGv.jpg https://i.imgur.com/265a6cM.jpg
crevan & cirilla

Разговоры для слабаков; Цири вытягивает руки чтобы снять с Кревана маску и ловит пальцами ледяную пустоту. Та забирается за воротник, ужом заползает в волосы, холод на Скеллиге постоянно адский — раньше Цири в нём было комфортно, теперь она едва ли способна заснуть.
Запах трав сгущается, и всё здесь вроде бы хорошо знакомое — но от Кревана пахнет чужой магией, чужой болью; когда Цири всматривается, оказывается, что боль — её. Улыбка надрезает самые края губ и Цири думает, что она его ненавидит. На самом деле, конечно, нет.
Легко перепутать.

[icon]https://i.imgur.com/liijSOr.png[/icon][lz]<center>всё это ложь ложь <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1651">ложь</a></center>[/lz][status]death is overcome[/status]

+10

2

Беги, прыгай, прячься.
Беги, прыгай, уклоняйся.
Беги, прячься, схватись.
Беги, уклоняйся, дыши…
Дыши.
Дыши.

[indent] Чужое, холодное, мимолетное дыхание бледным призраком маячит где-то на уровне выпирающего шейного позвонка, не предвещая приятной развязки для вдаль уходящего дня. Длинная тень бросается, подобно ночным тварям, что являются в деревню, что на севере или юге, утаскивая в непроходимые дебри слабую жертву. Блестящие раскаты грома, обернутые белой каймой облака, не полная, желтая луна больше не кажутся такими уж верными спутниками, способными уберечь от нежданных гостей в закоулках тени.

Беги, прыгай, схватись.
Беги, дыши, уклоняйся.
Беги, прячься, прижмись.
Беги… просто беги.

[indent] Подошвы стёрты. Руки сжаты. Одна ладонь обязательно едва касается длинного кинжала или меча на случай точки невозврата. Губы пересохли. Кровь спеклась в грязное пятно. Ноги едва держат. Дорога виляет где-то между порталами, мирами, замками, пещерами, сараями, ветвистыми деревьями над оврагами.
[indent] Эти скачки. Когда они успели стать постоянной константой в этом и без того сложном уравнении? Когда они оба - две такие разные прямые, пересекающиеся высоко над осями, - успели так пообвыкнуться к этой не кочевой - бегущей жизни?
[indent] Сколько ещё предстоит бежать?
[indent] Всякий раз, когда Zirael задает этот вопрос, Аваллак’х теряется с ответом и не выдаёт ничего маломальски имеющего под собой почву определенности. Неприятно осозновать, стыдно говорить вслух - он не знает. Не знает, где просчитался и почему Дикая Охота вновь обратилась в галоп, спуская вперёд призрачных собак, вынюхивающих след Старшей Крови. Знает лишь, что бежать придётся до последнего; пока будут нести ноги; пока будет на плечах голова; пока глаза будут видеть; пока в лёгких не закончится воздух; таково Предназначение.
[indent] Тот мир, где два беглеца нашли временное пристанище, поистерлись да примирились с нынешним положением вещей, ныне горит неестественным столбом, вздымающимся к фиолетовым раскатам орбиты зелёным пламенем.
[indent] Сколько ещё таких миров за их спиной должно сгореть?

Беги, дыши, не останавливайся…

[indent] Ещё одна клоака из заряженных частиц пронизывает каждую клетку; ещё одна червоточина; ещё одна неизвестность перед глазами. В миг, предшествующий ей, двух беглецов зажали в угол, окружили, как окружают крупного хищника, прежде чем забить до смерти копьями или артиллерийским залпом.
[indent] - Ты в порядке? - Лис подаёт Цири руку вместо опоры, вместо той самой призрачной почвы, что с каждым новым заходящим днём растворяется на горизонте, точно бы мираж пустыни.
[indent] Скеллиге. О дивный остров, омываемый самыми солёными морями, обдуваемый самимы беспощадными ветрами, сложенный из скал, щебня да колючих чёрных сосен, что упёрто проросли да природнились на крутом горном хребте. Aen Saevherne едва ли бывал здесь, но почему-то ему думалось, что подобное, уродливое место могло бы полюбиться Ларе, как когда-то полюбился обычный человек.
Дом. Все дороги рано или поздно ведут сюда. А для Цириллы, пожалуй, это место было действительным оставшимся напоминаем о том, что прошлое, застланное болью и кровью, все же с ней было, и когда-то она была и правда счастлива.

[indent] Она упрямится, он поддерживает. Через четверть от короткой стрелки на циферблате любой городской площади, она сдаётся и даёт помочь себе. Так всегда происходит - во всём, быть может лишь раньше это занимало больше отделений. Ночь пребывает, рассыпая на небе первые точки и призывая разжечь ещё пуще угли у костров.
[indent] Лис бережно и аккуратно, с лишней дотошностью укутывает Цири в плащ, оставляя в углу таверны; сам же идёт договариваться с хозяйкой о ночлеге. В столицу, Каэр Трольде, дороги нет - иначе и ан Крайты подвергнутся безжалостному лезвию меча Эредина. Здесь же, в малолюдной толпе, где-то на окраине, ещё есть небольшой шанс передохнуть и что-нибудь придумать. Мысли Кревана скачут в такт галопу Дикой Охоты, пытаясь зацепится за хоть сколько-нибудь стоящую идею. Ничего не находится. Бежать…

[indent] Дом небольшой, деревянный, чистый да тёмный - как и везде. Разве что лепнина на печи казалась диковинной. Скоро помимо запаха треснувшего горящего полена его заполнит запах бесконечных трав, что помогут облегчить боль от царапин, ран да синяков. Шрам на лице княжны всё меньше. Подернутые бирюзовым переливом глаза всё больше. Не прячет его ни отросшая чёлка, ни пышные ресницы. Но сегодня эльфа больше заботит её рука - как бы дело не дошло до трещины в кости. Разряд магического шара почти пришёлся по цели.

[indent] - Можешь согнуть?

[indent] Отмахивается, вздёргивается, как и подобает настоящей ведьмачке, пытаясь скрыть резкий укол. Но за этими сантиментами правда от Кревана всё же не уходит. Порыскав по остаткам, разбитым ни то на склянки, ни то на мешочки, ни то на пергаменты, эльф мудрит, что из этого составит тот “суп” - снадобье - чтобы облегчить хотя бы первую симптоматику.
[indent] Всё бы хорошо и складно, если бы к этим разговорам да проблемам не прибавился бы междустрочный подтекст. Лис упрямится, когда касается ссадины на его лице не то веткой, не то выступом стенки пещеры; упрямится не так рьяно и горячо, но голос делается холодным, как ночной ветер с гор.

[indent] - Не надо. Тебе надо отдохнуть, а мне закончить…

[indent] Aen Saevherne что-то мешает очень быстро, толчёт последнюю оставшуюся в мешке траву и кротким щелчком распыляет огонь в печи дабы быстрее нагреть горшок с водой. Глаза мутнеют от усталости; он всё ещё противится - телу, ночи, времени - но не себе, вкладывая по капле то раздражение и злобу, что копилось в нём веками, но никогда не выходило наружу [не считая той гнусной сцены, устроенной Цири и словах о Ларе]. Сейчас же самое время.

[indent] - Вот. Это должно помочь.

[indent] Опосля того, как стрелки часов сместились куда-то за полночь, а обшитую деревом комнату заполонил сомнительный запах из сваренного снадобья, эльф протянул Цири миску.
[indent] Мысли расползались, но ясность важного всё ещё была при нём. Нужно поставить защиту. Не садясь, он направился к выходу, пока не почувствовал, что рукав что-то удерживает. Кто-то удерживает. Креван обернулся. В отблеске рыжего пламени бирюзовые глаза казались бездонными.
[icon]https://i.imgur.com/h2cENSE.jpg[/icon][lz]<center>может физика жестока,
только <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">химия</a> права</center>[/lz]

Отредактировано Avallac'h (2021-02-04 23:50:07)

+7

3

ночами возвращалась
на место сражения

Плащ на краях пузырится вмятинами, в них заползает растаявший снег, у Цири под ногтями и под языком тоже есть такой — холод потрясающий, точно как у Аваллак'ха внутри. Снег со временем начинает казаться не самой страшной проблемой; и когда Креван отходит к стойке, предварительно завернув её в этот плащ, Цири устало морщится, откидываясь на грубую деревянную стену. В область скулы и под локоть забирается заноза, ещё одна сидит под сердцем; грызет и днём, и по ночам, смеётся, подмигивая из-за угла, забрасывает льдинками. Аваллак'х приводит Белый Хлад на верёвочке — ему ручной, ей злючий и кусачий, и Цири сперва долго кричит на него, а после устало дует, — но всё бесполезно, талой водой здесь не пахнет совсем.
Пахнет седой изморозью. Её волосами. Его травами. От людей вокруг — густым перегаром и несвежим пивом.
Цири думает, что лучше снег под языком, чем эта противная, пенящаяся кислятина. Она делает вид, что прикрыла глаза, но по правде руку не снимает с ножа, всё силится смять рукоять трясущимися, мозолистыми пальцами. Иногда впивается так крепко, что под веками крылья расправляет темнота — ну а дальше просто следует вздрогнуть, встряхнуть плечами, найти Кревана взглядом. Повторять до его возвращения.

Возвращение может быть долгим, и Цири привыкает даже к этому. Креван умеет получать лучшее жильё за меньшую цену, или сторговываться на обмен услугами — он кметам двух детей на ноги поставит, пару раз всего-то брезгливо сморщивщись, а они ему лучшую хату на пару ночей сдадут, что вот как раз без дела простаивает, только вчера ж хозяева скончались, не успели покамест ни с наследством разобраться, ни добро как следует пересчитать.
За всё — прагматичность, просчёт, деньги и дальнейший путь, правила игры, список того, что стоит сделать в новом мире в первую очередь, — за всё это неизменно отвечает он. Цири злится, или согласно кивает, или может всё сразу — спустя пару часов всё равно запихивает в себя купленный им суп, просит вторую порцию.
Лицемерие Креван носит и на поясе (как она — нож), и за пазухой, и на лице, и ещё на всём теле — всегда разное, всегда одинаково мерзкое, всегда действенное. Иногда Цири смотрит на то, как он спит — долго и мучительно разглядывает знакомые черты, ищет что-нибудь настоящее.

Оно есть?
Оно было?
Оно будет?

Дикая Охота каждый раз толкает в спину прежде, чем она успевает разобраться до конца. Эредин не отвечает Цири ни на один вопрос — ни пока тянет руки в кошмарах, ни когда остаётся по ту сторону настроенного Аваллак'хом портала. Иногда ей почти хочется, чтобы это прекратилось — но злость всегда больше любого желания. Злость обнимает Цири по ночам: она отворачивается от чужого лица и уходит в свою комнату.
И если Креван перед сном снимает с себя тысяча и одну маску, то Цири даже не снимает одежд.
Лишь бы было тепло.

из обломков некогда наших
собирала сколько-то своего

На его вопросы нет надобности отвечать.
Он бесконечно спрашивает, но Цири всё больше кажется, что для вида. Для её успокоения. Чтобы приучить разговаривать. Мне больно. Я хочу спать. Мне плохо.
А как тебе — я заебалась?
Цири прикусывает фразу за хвост, удерживает во рту последнюю букву, вцепляется в неё зубами до кровавой кашицы — чтобы та никуда не ушла, чтобы сейчас не говорить ничего такого. Злость иногда нужно сдерживать, помощь иногда — принимать. Она всё ещё морщится, вздрагивает, отстраняется — но уязвимости в этом теперь больше чем страха.

И поэтому Цири молчит. Недоверие поднимает голову вверх, а она рассматривает свои ладони. Руки без перчаток выглядят странно, нож она так и не снимает с пояса, только откладывает в сторону меч и плащ. Поломанные ногти улыбаются беззубыми ртами, на ладонях следы от чужих улыбок. Прозрачные лунки, корявые полумесяцы. Иногда Цири странно, а хотелось бы чтобы было никак.
Но никак здесь точно не ей.
Она поднимает голову резко, аккурат когда он отходит; провожает взглядом спину, смазанную светом печи, покрытую танцующими оранжевыми пятнами. Засматривается на блики в янтарных волосах; фигура Аваллак'ха хорошо узнаваема всегда, даже если в глаза бьёт пламя, или если его укутывает чернильным одеялом, или если его просто нет рядом — Цири легко воспроизведёт по памяти всё в мельчайших деталях. Спародирует интонацию голоса, вздёрнет одну бровь, изобразит усталый вздох.
Сколько вопросов, ну что ты, Zireal, лучше отдохни. Она кусает ему руки — хватит, посмотри на меня нормально, блять, я не ребёнок, и не Лара Доррен.

Раньше Цири улыбалась, когда думала, что у неё есть хотя бы это — нечто, похожее на условный рычаг давления. На деле ей давно не смешно.

а лицо всё равно твоим получалось
— Оцени как долго я не отвлекала я тебя от работы, — давит из себя она, принимая из его рук миску. Цири немного мутит — от жара внутри комнаты, от дурацкого запаха, забирающегося, кажется, ей под кожу. Запах у всех трав разный, конечно, но для Цири все они в какой-то момент начинают пахнуть одинаково — и все неизменно напоминают об Аваллак'хе; резкие и цветочные, лёгкие и дурманящие сознание. У Цири немного кружится голова — от вороха впечатлений, непривычной еды, недосыпа. Близость родного мира ощущается странным грузом — сейчас больше беспокоит другая.
И Цири не удерживается, тянет к нему ладонь.

— Постой, — глухо цедит, поднимает вверх глаза — если бы могла заставить остаться, то сделала бы для того всё необходимое. — Сейчас нет надобности бежать, сюда не явились Красные Всадники.
Смягчить ситуацию шутками у Цири никогда не получается. Она не умеет шутить, а Креван — воспринимать юмор в принципе. И потому она просто вцепляется пальцами в рукав его одежд как можно сильнее, настойчиво тянет к себе, другой рукой сжимает переданную им посудину.
— Не уходи. Куда ты?
Цири уже почти привычно чувствовать себя дурой. Агрессивной, озлобленной на всё живое дурой. Раздражительность стоит за спиной у усталости, успокаивающе гладит по волосам. В сторону Цири даже не смотрит — но зато смотрит Аваллак'х, и она скрипит зубами и гонит прочь обоих.
— Давай.. поговорим?

Волнение вязнет у Цири в горле, перебивается глотком снадобья — горечь соскальзывает вниз по пищеводу, и сейчас Цири не ощущает вкуса, не успевает сморщиться и как-то прокомментировать.
Она вглядывается в Аваллак'ха оттого что не в силах перестать.[icon]https://i.imgur.com/liijSOr.png[/icon][lz]<center>всё это ложь ложь <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1651">ложь</a></center>[/lz][status]death is overcome[/status]

+6

4

мне время тлеть
тебе - цвести

Пока смерть не разлучит нас.
Пошлость прячется за буквами, вплетённых в вечные клятвы - на каждом языке мира, галактики, бесконечности. Пошлость возносит пафос, пытающийся ассимилировать любовь, но сколько не заворачивай в бумажную, целлофановую, тканевую, магическую обертку, выходит одно и тоже - суть не меняется.

Аваллак’х повторяет это себе почаще - в голове - всякий раз, когда видит знакомые, проступающие ни то в сумерках, ни то в световых, солнечных бликах, черты - до скрежета зубов. Можно сколько угодно горделиво отмахиваться от действительности, потому что правда не слишком приглядна; факты же говорят громче, точно в рупор обвинитель на любом суде: он бережно хранит образ и память Лары, затачённый в могильное, объемное, фактурное надгробие, холодное и поросшее мхом, как и способность эльфа к большему состраданию, выходящему за рамки холодной вежливости и уважения. Он бережно хранит живую рану, избрав путь отшельника и придворного карьериста - во имя высшей цели. Цель смеётся над ним заливистым голосом, периодически называя занудой, периодически передразнивает, когда получает замечания к речи, периодически споря о несущественном; цель смеётся над ним - когда хватает за руки, когда пытается обжечь дыханием, когда вжимается с объятиями. Креван чувствует - разыгравшуюся желчь под тканями, кожей и костями.

Смерть не разлучит нас.
Лара улыбается и обещает быть рядом, обещает любить, обещает беречь, обещает сохранить, обещает “да” … только нужно подождать. Немного. Что для Aen Elle вечность? Слишком долго тянется лето для молодого сердца. К осени всё начинает увядать: между словами давно путается не искренность - скомканная бумага, где в зачёркнутых линиях расползлась недосказанность. Лару всё больше занимает Континент, его обитатели и его проблемы. На Тир на Лиа не бывает снега в равнинах - Лара же описывает его столь многогранно, что Кревану кажется, что он может попробовать его на ощупь и подцепить, как заразу, которая ото дня ко дню начинает колоть то в бок, то в голову, то в спину.

Что под снегом? Наша 30-я зима - правда хочешь это знать?
К концу годоисчесления Знающий и сам лицезреет дикий, богатый, разнообразный пейзаж, где отдельным сюжетным пятном отведено место Ларе и Крегенанне изо Льда; снега континента более никогда не нравились эльфу. После смерти он прячет Лару среди холодных скал.

Глаза большие, бирюзовые - целый океан не уместится - обрамленные белой пеленой - словно пенится, как солёная вода в бурю; ругается подобно видавшему и жизнь, и гадов, морских, людских, матросу; смеётся громче драконьей отрыжки; горячится как обиженный детёныш; верит - если раз, то насовсем. 
И ничего схожего, ничего общего … только кровь.

прости

Треск древесины; гомон запахов; неестественно холодные пальцы; тишина.
Отвечать некогда. Нужно поставить защиту - бьёт по вискам вместо пульса - и только тогда можно будет отдаться короткому, безмятежному сну.

- Не явились, но могут… И тогда придётся петлять ещё через четыре портала.

Память смазывает миры в одно большое ничто - красочное, расплывающееся, булькающее, точно чёрная жижа, блещущая на солнце, что таится в недрах. Дикая Охота скачет галопом, почуяв след; Дикая Охота скачет, теперь зная наверняка; Дикая Охота сжигает под собой землю, воды и небеса. Аваллак’х мечется, быстро доставая из сумок и карманов потёртые кристаллы, в уме пересчитывая чары - чтобы покрыть незримым куполом всю деревню. Хотя бы одной ночи Континента будет достаточно.

- Zirael…

Креван чувствует - желчь, медленно сменяющуюся теплом от маленьких рук.

Что со мной не так - что тебе с того?
В тёплом полумраке по бирюзовым глазам скачут огненные блики. Лис не знает ни что сказать, ни что рассказать о грядущем дне - безмолвие не случалось с ним веками, а настигло, подобно ночному вору, приставляя нож к глотке; между словами слишком много двойных смыслов - на этот раз мелкими буквами надписаны, почерк не разобрать; время … когда оно успело пронестись так быстро? Казалось не прошло и месяца, как он тщетно искал её по всем краям, дырам, возвышенностям, тавернам, городам, деревням, королевствам; казалось не прошло и года, как трагически погиб Ауберон на её руках - как он нашёл её в башне… Эльф смахивает лишнее, оставляя заглавное нервным - рефлекторным, -  движением плеча.

- Да, но после …

Расставляя кристаллы, он надеется, что снадобье подкрепит её и поможет уснуть одновременно. Нож всё ещё у горла, пусть хватка и ослабла. Ночь темна и тиха. Ветер доносит с залива не шум - запах холода и соли. Краткий свет, тихий шёпот окутывает клочок земли. Пальцы всё ещё неестественно холодны. Фаланги скрючены.
Натопившаяся изба преисполнена запахов, что лишь сильнее сдавливают шею - помимо всё такого же пытливого взгляда.

- Думаю, здесь мы сможем пробыть от силы пару дней. Дальше уже нужно будет искать новое место.

Не глядя - усталость вместо городского жулика подсовывает старые воспоминания; её волчий взгляд нежности он замечал и раньше - хуже острия ведьмачьего меча; только возможность игнорировать уходила сквозь пальцы - буравил, бил, колол пока не рассыпался на крики и колкости.

- Послушай, Zirael … в один день нам придётся разделиться. Я уведу их по ложному следу, покуда ты отправишься в защищённое место. Его ни Эредин, ни Карантир не смогут отыскать. Быстро. В таком забеге мы долго не сможем …

Языки пламени расползаются и плавят угли.
Мне Армагеддон - что тебе с того?
[icon]https://i.imgur.com/h2cENSE.jpg[/icon][lz]<center>может физика жестока,
только <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">химия</a> права</center>[/lz]

Отредактировано Avallac'h (2021-02-04 23:50:23)

+5

5

От привычности злости обычно становится тошно — Цири знает о ней всё, изучила каждую чёрточку, помнит буквы и читает переполненные гневом фразы быстро, а не по слогам. Злость укрывает её одеялом, засыпает рядом, целует в пересохшие губы в пустыне Корат и подталкивает в спину потом, при побеге с Острова Яблонь; с ней за руку Цири слоняется по другим мирам, и люди вокруг кормят их обеих — оскорблениями, ненавистью. Сладко, похоже на переспелые фрукты, и злость от них растёт, делается необъятной, вертится вокруг и порой заглядывает внутрь, сменяет собой густую чёрную пустоту. Цири узнаёт её с полутона, одного крохотного слова достаточно чтобы злость подмигнула изнутри, подняла грязную голову и расправила крылья. Обвинения так легко срываются с языка, упрёки с тесной примесью страхов и недоверия; когда Цири злится, у неё трясутся руки, губы, и как она только не роняет клинок каждый раз.
Злость приходит после схваток в тавернах, ссор с Аваллак'хом, иногда после ночных кошмаров — наверное, как защитный механизм, последняя унылая попытка сопротивления. Чтобы разбирать слова Кревана, приходится вслушиваться: Цири честно старается, но потом он снова отходит прочь и её рука замирает в воздухе ровно на том же самом месте. Цири ждёт злость — естественную и знакомую, но та тлеет крохотным огоньком, не приносит долгожданного забвения. Ей кажется, внутри что-то сломалось — вместо алых точек перед глазами гнев в грудине разваливается и становится тяжело дышать, мутный ком паники скручивает её в узел, достаёт нож чтобы перерубить напополам.
Если злость не приходит в достаточном объёме, наедине с болью Цири оказывается абсолютно беспомощна.

что выплёскивается наружу, становится льдом, присыпанным зубцами снежинок;

Эй, Креван, хочет сказать она, добро пожаловать в мои кошмары: целый месяц Цири ведёт им подсчёт, запоминает чужие лица. Узоры на теле Аваллак'ха в них расползаются кляксами чтобы потом заплестись змеями, шипят ей прямо в лицо, лгут и насмехаются. Цири не верит в возможное предательство и повторяет это себе каждое утро, ночью её мнение изменяется: страх оставляет на полу липкие следы от босых ступней, вызывает тошноту, выворачивает наружу остатки скудного ужина. Временами Цири ищет его руку когда просыпается, или хотя бы вслушивается в скрип половиц — может он ещё не лёг, может читает, или заваривает настой, или занимается ещё какой-то заумной хернёй (сейчас она бы даже не отказалась помочь). Но единственное, что в последний месяц скрипит у неё за спиной — ветер. Холод, пробирающийся сквозь деревянные ставни, доносящий обрывки чужих разговоров, гомон всадников Дикой Охоты, стук копыт, шелест почти сгнивших листьев. Ветер поёт Цири эльфийские колыбельные, рассказывает сказки, разговаривает только на Старшей Речи — Цири слушает, кусает губы, жмёт руки в кулаки и замирает, опасаясь даже дышать. Время для неё останавливается, иногда ей кажется, что она действительно сделала это — застыла внутри пространственной петли, ошиблась и потерялась.
Возвращайся, пожалуйста говорит она в пустоту, в деревянную или каменную стену, в треск поленьев в камине — ответ никогда не приходит; ветер смеётся, вплетает в волосы дурацкий узор.

проеденные дни крупинками соли едут. а внутри камень, и холоден, и горяч;

Из его слов сейчас Цири слышит только придётся разделиться; она едва не выпускает из рук миску с настоем, травяной привкус вяжет во рту, и слюна делается такой же горькой, как эти слова. Цири шумно втягивает воздух и на секунду зажмуривается, дрожь в пальцах вынуждает её поставить посудину на стол — говорить с Креваном не получается. Робкая и тупая просьба остаётся неудовлетворённой, всегда находятся сотни после, и Цири не знает, после чего именно он собирается ей ответить — настоящего предательства? Смерти? Расставания, которое, как и их странствия, призвано будет закончиться ничем?
Тишина за окном смеётся, дом на Скеллиге укутывается в его защитный полог — магия Авллак'ха привычна, фон узнаваем, Цири смогла бы распознать из сотни других, даже несмотря на столетия эльфского мастерства. Распознаёт и сейчас, приветствует как отличный способ для бегства, для того, чтобы ничего не объяснять — Цири не знает, почему Аваллак'х не скажет честно, почему не перестанет смотреть сквозь неё и не взглянет, наконец, прямо. Ей, ясное дело, страшно, но не может ведь быть так, что страшно и ему?

— Ты только вернулся недавно, — давит она из себя, не вполне уверенная, что верно подобрала слово. Вернувшихся в Цинтру героев встречали аплодисментами на площадях, в волосы им вплетали цветочные венки, бабушка одаривала золотом и шелками. Когда обратно возвращается Аваллак'х, Цири глядит на него волком — и давится невысказанной надеждой, что он, на самом деле, никогда отсюда и не уходил. Что всё это действительно вынужденная необходимость, просто игра, средство выжить. Когда он возвращается, она откладывает кошмары в какой-то другой ящик, но они, почему-то, не перестают приходить.
Иногда Цири кажется, что он вот-вот отворит дверь и кликнет Всадников, а она даже с места не сможет сдвинуться: Аваллак'х, зачем-то отказываясь от собственного народа, сковывает её в сотни раз лучше любых кандалов. План идеально приведён в исполнение, осталось только понять, как дальше быть.

расколется молча пополам, и из него — тоненький свиток, никто не поймёт, что написано.

— Мне было, — ужасно хуёво? страшно? невозможно? невыносимо? больно? пусто? одиноко? — неспокойно без тебя.
Цири давится смешком — наверное, скоро она преисполнится такого же мастерства, будет врать и складывать слова в предложения не хуже Знающего. Не говорить правды, даже ему не говорить — как она зачем-то делает сейчас. Правду Аваллак'х отталкивает обеими руками, она ему не нужна — лучше судачить о чём-то ином. Погоня ведь тоже правда. И необходимость разделяться была и будет, пожалуй, неизбежной. Цири заранее может сформулировать все его аргументы, и сама согласно кивнёт на каждом — жаль, только, что ни один из них не меняет абсолютно нихрена.
— И я хочу пойти с тобой, а не в защищённое место. Я могу за себя постоять, я не беспомощна.
Она убеждает себя: не кричать, не бросаться предметами в стену. Делает несколько глубоких вдохов, отталкивает боль внутри как Аваллак'х недавно её руку, как она сама много раз отталкивала его — протянутую для нанесения мази на шрам, или для того, чтобы сжать пальцы и переместиться.
Цири тянется к нему просто так — чтобы стало теплее и спокойнее. Чтобы страхи спрятались очень глубоко и ещё долго не поднимали голов, а некоторые, возможно, уже никогда не вернулись.
— Давай не будем разделяться? — пытается сторговаться она, не зная, что ещё можно придумать, чтобы он остался.

— У меня уже лучше с самоконтролем, честно.
(враньё)
— Я не хочу чтобы тебе навредили, особенно теперь, после второго предательства.
(не враньё)
— И после чего конкретно мы поговорим, Креван?
Произносить его настоящее имя вслух оказывается почти приятно.
предательства странный привкус)[icon]https://i.imgur.com/liijSOr.png[/icon][lz]<center>всё это ложь ложь <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1651">ложь</a></center>[/lz]

+4

6

гори-гори ясно
чтобы не погасло
пушки или масло
мы лани и львы

- … выжить.

Крутится на кончике языка в трёх наречиях; заседает в мыслях ни на день, ни на ночь - навсегда; как шатка может показаться жизнь, когда Предназначение входит в крутое пике. Аваллак’х следит за языками пламени в печи, невнимательно, посредственно, отстранённо. Тишину и размеренность хочется впустить погреться внутрь, рядом, к коленям, с краю, хоть на сколько-нибудь, хоть ненадолго; в углу со спины впивается меж лопаток нервозная неизвестность, перебирает пальцами варианты ответов, щипает за губы, усмехается, и подпирает собой входную дверь; и что будешь делать? … не даёт заснуть, не даёт подумать, не даёт расслабиться, хоть не надолго…

Недосказать - не соврать. Лис никогда не врёт ей - Предназначению - оставляет белые пустоты между иссиня-чёрными, высеченными в воздухе словами, подводит черту, чтобы вписать потом, со временем, за ней другую; клякса на пергаменте случается, когда слова тают в тишине, отступают по другую плоскость, и в ход идут взгляды и потребность в чём-то большем, чем забота и уважение. Он сам создал эти правила игры и их вынужденного сосуществования; он знает, что и где быть предначертано, знает, что нужен Старшей Крови но уже не для того, чтобы закончить начатое, а чтобы сберечь от остервенелых когтей хищников; он знает и закрывает глаза, когда она смотрит на него совсем по-другому - без прежней злобы, дикости, ярости и страха, с добротой и той самой примесью блеска, что дрожью отдаётся вниз по позвонкам. Креван отмахивается, точно от страшного сна, и чувствует под подушечками пальцев шершавую, холодную гладь потемневшего, обросшего мхом камня.

В шкуре пса, посаженного на цепь Дикой Охотой, ему думалось, что так фигуры на доске встают в нужную комбинацию для очевидного выигрыша - не в войне, лишь в партии; но играть в две руки всегда было сложнее, чем одному; риски выше, ошибки прощаются меньше; когда Zirael оказалась близка к линии перекрестного огня, привычная хладнокровность изменила ему. Партия была проиграна местечковым просчётом.

- Я знаю... Ты хорошо справилась.

Языки пламени танцуют босанову под холодное дуновение ветра, что тянется из незакрытого огня; языки пламени в иной раз предлагают сдаться во власть безвременья и вечности; зачем он всё ещё здесь? Предназначение смеётся над ним, подставляет вместо чёрно-белых фишек и расчерченной доски детскую забаву - кости, - и впервые за века даёт усомниться в лояльности данных давным давно когда-то обетов. Предназначение её голосом говорит то, что он когда-то давно хотел слышать. Предназначение - точно трясина, - затягивает; он вполне готов захлебнуться, лишь бы дать ей выжить.

- Если бы ты не могла, я бы этого не предлагал, - Лис усмехается [внутри], ловя тень самодовольной улыбки на лице княжны, - я больше не оставлю тебя так … надолго, просто замету следы и вернусь. Теперь я знаю, как Карантир вычисляет путь.

Раненую руку перехватывает быстрее, чем она успевает дотянуться. Отблеск в полумраке напоминает о давно прошедших днях, когда посреди безоблачного неба пейзаж из тысяч звёзд не нарушался красочный залпом пороха и бертолетовой соли, когда не было этого налёта пота, усталости и обреченности, когда судьба ещё поддавалась расчётам.

- Им придётся постараться…

Дикая Охота едва ли единожды покушается на жизнь; Лис и сам едва ли единожды провоцирует, дразнит и водит за нос убийцу своего короля - не из намерения мести, ибо даже мести в нём не осталось, а потакая Предназначению, зная, что не Эредину Бреак Гласу суждено ставить на мнимые весы судьбы миров в попытке выжить пред белым хладом.

потанцуй на мушке
загадай на счастье
зная, что напрасно
ждёшь весны

Ладонь тёплая, сжимает сильнее, но стоит настоять на своём, как отпускает, точно бы обожглась; нервозная неизвестность наконец сжимается комком во всё том же углу, зевает, закутывается в плащ и просит не то шепотом, не то бормотанием говорить потише. Сон треплет по голове, от затылка и выше, под треск разгорающегося полена.

- ... о чём ты хочешь поговорить?

Белых пробелов на листе так много, что не счесть - проще сжечь прямо здесь и сейчас, в печи, раскидать по ветру, утопить в воде; одна херня - проще от этого не станет. Привкус желчи раскатывается вниз по гортани; подушечки пальцев помнят на ощупь грубую ткань рубахи, когда она - живая и горящая, - впилась в него не ведьмачьим мечом - собой; хуже любого проклятия - чужая безудержная нежность, - зашибает, разламывает, режет во стократ, заставляя вспомнить о плоти и крови, и зыбкости перед вневременьем. Креван давно не слышит своего имени нареченного предками вслух, ещё дольше - помнит о том, что dh’oine ставят чувства во главу. Однако препираться и хитрить времени не осталось, а если и осталось, то совсем едва ли - песочные часы впору переворачивать. В конце концов, Цири заслужила, чтобы закрыть хотя бы одну главу недосказанностей в этом многотомнике, сплошь и поперек исписанном историями, правилами, советами, заботой, верой и верностью - слову, себе и Предназначению.

- Лучше допей. Спать будет легче. Рука будет меньше ныть.

Пододвигается ближе и раненую руку бережно берет сам, рассматривая наложенный впопыхах бинт, сгибает и смотрит за лицом - чтобы не хитрила и не храбрилась (всё равно хитрит и храбриться) - а потом снова думает о чём-то своём.

- Болит?

Вопрос риторический; что в этой погоне не на жизнь, а на смерть, только не болело и не ныло, разве что голова от плохого сна, прерываемого любым шорохом. Жизнь вора покажется искусством.

- Что тебе снилось вчера? Ты почти не кричала…

В гонке разговоры всегда коротки, точны, без сантиментов, юморесок и роскоши доводов и мнений. Креван отпускает руку, чтобы дотянуться за чашой; не отпускает она - Цирилла.

[icon]https://i.imgur.com/h2cENSE.jpg[/icon][lz]<center>может физика жестока,
только <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">химия</a> права</center>[/lz]

+4

7

помнишь тепло рук? помню. ежедневно ношу в кармане с пожеланиями во рту.

Откуда ты знаешь как я справилась так и не срывается с её губ, вопрос остаётся внутри, замирает, не требуя ответа. Может он видел, размышляет Цири, может приходил, когда не слышала она — и сразу отбрасывает эти мысли (я бы заметила, заметила точно). Просто хочет похвалить, погладить перед следующим уходом, перед ещё одной отлучкой?
Цири встряхивает головой, неуместные образы соскальзывают на пол, рассыпаются там противными грязными кругляшами, влажные разводы просачиваются в трещины на дощатой поверхности и замирают в безмолвии. Ей хочется вытрясти из себя сомнения, смыть или выдрать их полностью, и страх, мерзко обнимающий изнутри, чуть размыкает ледяные объятия когда Аваллак'х подходит ближе.

— Если ты пытаешься отвлечь меня, Знающий, это не пройдёт, — усмешка незаметно проскальзывает на уста, и Цири чувствует, как что-то в ней оттаивает. Горечь сменяется странной весёлой грустью, привкус чуть слаже, смену оттенков легко не заметить — но сейчас она её замечает. Тепло поднимается по руке вверх, чужое и странное, вместе с потоком мурашек и шумным выдохом, вырывающимся на свободу. Она теряет все слова, почему-то, даже боль прячется в чужих ладонях, устраивается там поудобнее. Цири хочется фыркнуть, встряхнуться, сбросить с себя оцепенение вместе с негой, но она боится спугнуть Аваллак'ха — и потому замирает, только держит крепче прежнего.

— Можешь вообще не оставлять.

Она поворачивает голову к нему, смотрит на покрывшуюся корочкой ссадину на лице, острую линию скулы, светлые волосы. Аваллак'х выглядит задумчиво, как всегда, но Цири пытается рассмотреть что-то ещё — и разглядывает знакомый чернильный узор у линии шеи, цепляется зрачками за каждую деталь. Она хочет убедиться, что он в порядке, что он — это он; никто не пришёл сюда вместо него, Эредин не оставил Знающего где-то там, не позволив ему вернуться обратно. Цири чувствует едва уловимую вину (она всё испортила), но удовлетворения в том, что кошмар для неё закончился, сейчас гораздо больше. Лик Аваллак'ха распадается перед глазами и собирается заново в неярком мареве пламени, освещение спутывает образы, но Цири держится крепко. Пожалуй, сказанное ранее стоило бы обратить шуткой.

— Как тебе вариант?

Слова не кажутся ей смешными, но на всякий случай Цири снова усмехается — неловко; усмешка дрожит на кончиках губ, падает на пол вслед за мыслями о предательстве. Сейчас его близость ощущается единственно важной — константа, в которой Цири чувствует себя в безопасности.
Когда Аваллак'х уходит, она много думает о том, как страшно делается без него — пустоты внутри в момент становится больше чем гнева, она разрастается и затягивает в себя абсолютно всё, Цири проваливается в торфяную жижу с головой. В отличие от знакомой злости, пустота дышит ей в лицо Белым Хладом, усеивает снежинками ставни, ходит у самого порога, обещает всем на свете долгую зиму, что никогда не закончится.
Цири хочет сказать — если ты оставишь меня, мне будет всё равно, жив ли ещё кто-то; но это не обратишь шуткой и она опять давится тишиной.

помнишь тепло? помню. и то, что нельзя говорить правду. а правду помнишь? нет. помню цветы.

— Болит.

Цири, конечно, не про руку. Растяжение под бинтом ноет, покрывается гусиной кожицей, хочется зажмуриться и на секунду остановить время, посидеть так, щурясь от удовольствия. Слова у неё во рту распадаются на беспорядочные звуки, она вертит их под языком, осторожно шевелит пальцами в плену чужой ладони.
Аваллак'х не дожидается её ответа — задаёт свои вопросы; Цири вновь улыбается, уставшая гримаса отдаёт странной нежностью. Она хочет придвинуться ближе, но замирает, не зная, что станет делать дальше, как объяснит вторжение в чужое пространство. Цири мало что помнит об объятиях, разве что крепкую хватку бабушки, аромат её тяжёлых духов, солнечное небо над устланными золотом дворцовыми сводами. Линии ажурной резьбы, украшавшие перила лестниц и колоннад, янтарных львов на лазурном фоне, запах и шум моря, игры с детьми, которых она постоянно обманывала. Там и любовь, и нежность были простыми и понятными, множились на сытный обед, уют, крепкий сон, привезённые со Скеллиге подарки, жемчуг в подоле и на волосах. Аваллак'х похож и одновременно кардинально отличается от всего, что Цири помнит об утерянном доме — горький травяной запах забирается в ноздри и оседает там полноправным хозяином, прохладная ладонь спокойно удерживает её, нервную и горячую.
Цири, внезапно, давится неуместным вопросом — бывал ли ты в Цинтре когда-то? — но молчит, закусывает губу и прикрывает глаза.

— Ничего не снилось, — ведёт плечами она. — Я вообще мало спала вчера, только под утро забылась.

Столько блядских недосказанностей во всём этом, раздражается Цири, не отнимая руки, столько неправды и неуместной тишины: она хочет сказать обо всём честно, но у неё не получается. Аваллак'х выглядит близким и недостижимым, его гладкая кожа неуместно красива возле её усеянной шрамами руки. Перед тем, как говорить с ним, стоило бы что-то объяснить и себе, пожалуй — Цири прокручивает в памяти вчерашнюю ночь, перестук дождя по каменной крыше, запах влажной земли, и то, как она боялась заснуть, а проснувшись, обнаружить его пропажу. Завернувшись в хлипкое одеяло и собственный плащ, слушала тишину, смешанную с его дыханием, давилась радостью и страхами, вздрагивала, если сон забирал своё, и сопротивлялась изо всех сил, распахивала глаза. Цири смогла бы не спать ещё много ночей — только бы Аваллак'х остался.

— Обо всём хочу! — несдержанно выпаливает она, обещая потом отругать себя за излишнюю торопливость. — Как тебе было там, с ними? Они не навредили тебе? Ты злишься, что я всё испортила? Что им было нужно от Геральта? Дело снова, сука, во мне?
Вопросы срываются с губ одним бесконечным потоком, падают к Аваллак'ху в ладони, и она осторожно гладит пальцами костяшку его указательного. А потом вцепляется в руку — если попытается отлынивать от ответов и в этот раз, Цири точно не позволит ему уйти. Самообман это её любимое.
Когда-то Йеннифэр говорила, что честность перед самой собой — необходимое условие для выживания; и Цири, судя по всему, скоро сдохнет от несоблюдения всех возможных правил.
— Тебе не хотелось остаться там? — вздрагивает она, голос скатывается до хриплого шёпота, становится тусклым и почти неразличимым. Страх заползает к Цири в зрачки, сворачивается в них змеёй с его татуировок. — Почему ты ушёл от Aen Elle, Креван? Потому что Предназначение указало другой путь?
Вопрос формулируется криво, и Цири опять зажмуривается — она застывает на краю пропасти, достаточно сделать один единственный шаг чтобы полететь туда и разъебаться о камни. Цири вспоминает наставления Йенны, ощущает знакомую злость под языком, злость и что-то ещё — волнение, жажду, неясное стремление к близости, от которого она едва не задохнулась вчера. Цири хочется взломать его ментальный щит, залезть в голову и узнать ответы на все вопросы, навсегда убежать сейчас или навсегда успокоиться.
— Предназначение советует тебе держать меня за руку, или годы практики в обращении с пропащими Dh'oine?

Цири думает о том, чтобы развернуть к себе его лицо, придвинуться ближе, вдруг в глазах она сумеет разглядеть пресловутую правду; но то, что на самом деле может быть в его глазах, толкает её в спину, прочь с топчана, и она делает несколько нервных шагов по комнате, не обращая внимание на ноющую боль в руке. Без него мгновенно становится неуютно и холодно, жара от печи почти не ощущается — страх и волнение затапливают её с головой. Снова остаться одной. Снова потерять что-то дорогое.
Цири держится за Аваллак'ха как за якорь, пустота внутри неё заполняется его дурацкими лекциями и редкими усмешками. Лис спутывает тропы Дикой Охоте чтобы поселиться жить у Ласточки в голове.

— Я ни в чём тебя не виню. Но план был дерьмовый! Ужасненько дерьмовый! А что, если бы они сразу всё поняли и убили тебя? Или стали допрашивать?
Страх всегда побеждает, опережает её, мешается с гневом. Цири смотрит на Аваллак'ха и подходит поближе, останавливается в нескольких шагах, сжимает кулаки. Ей кажется, она уже озвучивала эти вопросы много раз и ответы всегда были одинаковы. Каждую букву, произнесённую Креваном, Цири запоминает и долго прокручивает в памяти. Витиевато, красиво, пророчества, безопасность, беги, я потом, я вернусь, всё будет хорошо — Цири хочет услышать что-то другое; наверное, потому постоянно и спрашивает его обо всём.
— Почему ты стал искать меня тогда?
Цири кажется, что это было очень давно.
— Думаешь, я не смогу победить Белый Хлад, если заставлять насильно?
Она застывает перед ним и разглядывает светлые волосы, сейчас укрывающие лицо.
— Я вот волновалась о тебе совсем не из-за каких-то там Предназначений! Смерть предназначена всем, — теперь Цири вспоминает слова Геральта, и эхо долетает до неё словно из какой-то другой жизни — той, о которой она уже почти ничего не помнит, — но если пресловутая Смерть — это я, Креван, то ты в безопасности.

Цири склоняется, берёт его лицо в ладони и поднимает вверх; аквамариновые глаза кажутся двумя впадинами, темнота над ней насмехается.[icon]https://i.imgur.com/liijSOr.png[/icon][lz]<center>всё это ложь ложь <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1651">ложь</a></center>[/lz]

+4

8

мне снилось, что я лучше всех
что меня невозможно догнать
что меня невозможно унять
но причина лишь счастье и смех

Откуда в ней столько силы - он никогда не перестанет удивляться; скачи хоть через все порталы, сотни земель, равнин и гор, отбивайся, петляй, забывая про еду и воду, чувствуя только пульсирующую боль в ногах, руках, спине, висках, и жажду выжить - и к концу дня она всё равно захочет поговорить о том, что в сущности сейчас стало былым и прожитым; всё равно врёт, не желая разбирать свои кошмары - не опять, а снова - спускаться в темноту едва ли приятно, но всё же он надеялся, что в своих снах она так же твердо держит меч, чтобы перебороть самых страшных демонов и вурдалаков - свои страхи. Сегодня допытываться не станет, завтра будет новый, и Знающий почти уверен, что пред рассветом кошмар оставит о себе мокрый след среди заломов мятой постели.

… а снилось ли что-то Лису? Время в голове Знающего потеряло очертания и хронологический порядок, сбилось в ком, замерзло, растаяло, растеклось по иссохшей земле, заплесневело и покрылось илом; иногда он видит там детство, иногда вспоминает отца, иногда видит Тир на Лиа, иногда своё обучение у Aen Saevherne, но с каждым днём всё чаще Лара застаёт его врасплох; потеряв свою привычную - выточенную в камне, - форму, она наблюдает за ним, точно так же, как поначалу делала это Цирилла; он не говорит с ней, не зовёт, просто смотрит, пока наконец она не разворачивается и не уходит - в портал, где зимняя стужа, сугробы, бледно-голубое, ослепляющее небо; в последний миг, перед тем, как она ступит в этот портал, он всякий раз решается спросить - зачем, - но губы пересыхают, трескаются, голос ломается под тяжестью сомнения, остаётся в глубине глотки; она уходит, лишь на миг чуть повернув голову вполоборота - исчезает; а затем он просыпается, придавленный реальностью и болью, что должна была уйти, но всё ещё пульсирует по тонким венам. Хуже всего было то, что к прежним сбалансированным в памяти чувствам начало примешиваться что-то новое, что-то иное, будто неуклюжий подмастерье случайно уронил склянку в общий котёл, и в синем сгустке проявилось что-то фиолеотово-зелёное, ядовитое, отправляющее… ненависть - с её привкусом на губах он начал просыпаться; выпивал залпом чашку воды, стирал остатки; привкус пропадал - но лишь на время, до следующего утра. Он думал, что запер их - чувства, - где-то в недрах, где-то меж артефактами, схемами, проспектами, склянками, банками, пылью в своей лаборатории в Тир на Лиа, но правда - неприглядная, горькая, злая, скрюченная, уродливая, вылезла из оков так легко и молниеносно, стоило Цири, там, в садах, меж статуй с прозорливыми детьми, приизнести её вслух. А он живо рванулся защищать ту историю о Ларе, которую сложили те, подобные Ауберону, не преминувшие каждые раз напоминать о трагичной судьбе - на деле же лишь гнобить.

Здесь, на Континенте, правда через Предназначение смотрит на него задумчиво, вопрощающе. Аваллак’х отворачивает голову и делает то, что должно: открывает порталы, варит снадобья, учит медитации и концентрации, а также тем заклятиям, что едва ли были известны местным чародеям, путает следы, сбивает Дикую Охоту и иных, что видят в юной деве ресурс; когда-то он и сам так думал; сказка разбилась на осколки и осталась лежать подле тела отравленного Короля Ольх. Реальность метает ножи, обязательно в спину.

говорят, время покажет, но я уже видел кусок
мне снилось, что мы отмылись от сажи
снилось, что деревья посажены
снилось, что не нужны гаджеты

Бревно в печи трещит звонче, ломится пополам; сон гладит по сбившимся волосам; Лис пытается ему сопротивляться, растягивает слегка губы в привычно ироничной улыбке, а меж тем вопросы, как из эльфийского лука, стреляют точно в цель, но все до одной вбиваются в высоко поднятый щит:

- Как мы и думали: они хотели использовать Геральта в качестве приманки. Это не кладётся на слова, но витает в воздухе - Эредин теряет терпение… Конечно, лучше бы, чтобы всё пошло по плану, но…

Лис отворачивается, видя, как загорелись её глаза в каком-то странном нетерпении, будто бы когда-то давно они поспорили на что-то; спорить Лису не свойственно, а уж проигрывать - тем более; но сегодня Цири выигрывает, когда говорит, что не всегда дела идут по плану, лишь от того, что сама подминает их. Владычице Времени и Пространства - эпицентру Спирали, - это дозволено.

- Не много ли вопросов для одной беседы, Zireael? Лучше выбери что-то одно…

Как и всегда ведьмачка не сдаётся; последнему вопросу эльф усмехается - за проведенными днями и ночами, с тренировками, медитациями и уроками он наконец сумел осилить один из самых сложных диалектов - её юмор. Улыбка касается губ и проступает на свет под бликами.

- Ничего мне не советует, Zireael. Я просто знаю, что так нужно.

Эльф ожидает, как огромные бирюзовые впадины - её глаза, - закатятся на миг, однако, этого не происходит; происходит что-то странное, схожее с тем мгновением, когда она решалась что-либо сделать; иной раз это заставало его - Aen Saevherne, - врасплох.

Говорить о Дикой Охоте сейчас - что вступать на хлипкий плот и спускаться вдоль горной реки, однако, чувствуется, что это единственная безопасная почва под ногами. Лис всё равно не ступает и дожидается на берегу; смотрит внимательно, как её - Ласточку, - метает из угла в угол, пытаясь уловить - в чём суть переживать о том, что отжило? Вопрос в уме вместо щита или кольчуги; на деле же, ему претит вспоминать тот миг, когда он различил её такой явный и характерный след, и силуэт затем, не из-за злости - из-за того, что его плоть, возведённая в абсолют беспристрастия и возвышенности над мирским, дала почувствовать страх - за неё; он достойно доиграл партию, как мог, - и вот уж они здесь, живые, и, не считая перебинтованной руки, целые.

Молчание утопает в древесном треске и в огне. Цирилла нависает с ним и укутывает в полутьму своей тени. Что такое вечность, Креван?

- Ты знаешь, почему.

Он смотрит на неё снизу вверх, с остывшей чашей в руке, выжидая. Терпение - не тот клинок, который всегда может парировать. И когда стрелы в колчане у ведьмачки кончаются, она берётся за более верное орудие.

- Цири…

Горячие подушечки пальцев нежно и лишь слегка касаются скул и щек. Чужой выдох касается кончика носа. В танцующих бликах блестят ярко-бирюзовые глаза. Пламя подбирается ближе, обжигая кожу, маня собой - прыгнуть в пучину разгорающегося костра, но только…

... Правда смотрит на него через Предназначение с толикой хитрости, игривости, праздного злорадства и превосходства. Креван отшатывается, проваливается в темноту, на лету ловя чужие руки, сжимая их, опуская и отпуская; чаша со снадобьем опрокидывается с грохотом; нервозная неизвестность с любопытством наблюдает, очнувшись ото сна, гладит Знающего по плечу и прицокивает языком - разбередить старые ожоги ничего не стоит; уродливые, запёкшиеся наросты - не защитные руны, - покрывают грудь.

я ненавижу эти сны, красивые сёстры реальности
я ненавижу реальность, вместо внешности пошлость и сальность

За окном месяц стелет лунную дорожку на водной глади, ветер бесится меж лысых, горных сосен, а остальные спят, и видят - в отличие от запертых в одной клетке их двоих, - сны хорошие, безмятежные, мирные, которые растают под утро и превратятся в облака; месяц вместо маяка, но эльф, стоя вплотную у окна, не видит его; туман густой и серый расползается в голове, будто щупальца осьминога.

- Не стоило... 

Скулы натягиваются, подобно тетиве. Креван знает, что когда обернётся, Лара уйдёт, исчезнет, а затем будет поджидать его - в воспоминаниях и снах - ждать или издеваться - зачем? - так и останется меж взглядов и строк. В туманной дымке загорается пожар; горький привкус на губах.

- Это был долгий день, Zireael… Лучше нам обоим отдохнуть.

[icon]https://i.imgur.com/h2cENSE.jpg[/icon][lz]<center>может физика жестока,
только <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">химия</a> права</center>[/lz]

+3

9

надави на жалость на кнопку пуск на зажмуренные глаза

Цири вздрагивает и зажмуривается когда Креван отстраняется, на секунду ей кажется, что сейчас он выйдет прочь и уже никогда не вернётся обратно — она замирает, не зная, как выбраться из капкана: перегрызть себе лапу или заметаться в панике, похерить все шансы на спасение сразу и в один момент. Боль загустевает в горле — её не выходит ни откашлять, ни выплюнуть, она уютно располагается, перекрывает доступ к воздуху, собой замещает его отсутствие. Боль умудряется быть везде и сразу — босой ходить по дощатому полу хаты, стоять за спиной Аваллак'ха, заглядывать в окна с улицы, жить у Цири в груди, горле и голове.
Она зло и растерянно моргает, на секунду обхватывает себя руками — каркас дребезжит на ветру и клонится к полу, и Цири почти слышит этот противный металлический свист, заползающий в уши. Дышит глубоко и неровно, вспоминает уроки дядюшки Весемира — ей тогда едва исполнилось тринадцать, Мучильня казалась страшнейшей из невзгод, таковой и оставалась долгое время; Цири приучалась не думать о сгоревшей Цинтре, о ворохе смертей — они изредка добирались до неё по ночам, хватали скрюченными, уродливыми пальцами, но Геральт брал в руки клинок и всех их отгонял. Утром Цири бродила по развалинам великой когда-то крепости, ела кислые, зелёные яблоки, забрызгивала пальцы соком. Каэр Морхен дышал жизнью, дядюшка Весемир перекладывал ящики с двиммеритовыми бомбами на складе, Ламберт выметал из углов главного зала пыль смешной метёлкой — ругался, а Цири запоминала слова, чтобы поразить потом Геральта, применив их на практике.
Много лет спустя она то и дело перебирает воспоминания в памяти: одно, другое; нанизывает их на нить, как бусины, и везде чувствует себя обузой, принесшей разлад. Цири знает, что принимает верное решение, когда уходит с Острова Яблонь — нет ни единой причины остаться и подвергать опасности всех вокруг; сейчас, когда отшатывается Аваллак'х, когда его фигура от неё отдаляется и замирает у окна, Цири начинает казаться, что здесь она тоже обратилась мучительным грузом, придавившим Кревана к земле.
Но ведь он сам пришёл.
И Цири распрямляется, долго глядит ему в спину — думать неприятно, картинки смертей и предательств лезут в голову; каждый раз, когда он говорит ей нет в любом из вопросов, Цири слышит нет всему, что она являет собой. Ей больно, но боль почти привычна — поцелуи знакомы, прикосновения ощутимы даже сквозь плотную ткань.

— Тебе слишком много вопросов, Креван? Можешь ни на один не отвечать, я тебя не заставляла.

Она бы и не могла. Цири представить страшно, сколько знаний хранит в своей голове Аваллак'х, сколько груза памяти несёт на плечах — она не справляется со своим, а он сносит всё спокойно и молчаливо, то ли не доверяя, то ли не имея желания делиться. Цири, конечно, не мастер поддержки — слово до сих пор кажется ей диковинным, словно оставаться рядом недостаточно, вздрагивать, ловить его руку своими дрожащими пальцами, спрашивать, не нужно ли сходить на охоту, улыбаться уже знакомым легендам, практиковать родное эльфское наречие, прогоняя акцент.
Цири хочет спросить, что ему нужно — чтобы она замолчала и стала покорной? Чтобы вместо неё была Лара?
Но не спрашивает, конечно. Молчит.

— Ты часто повторяешь, что я, дескать, знаю, почему что-то происходит — так вот ты меня переоцениваешь, потому что я не понимаю и половины.

Она бы, может, и хотела сорваться на крик, но Аваллак'х прав — усталость берёт своё и ей недостаёт сил. Да и о чём кричать, чего требовать? Он не предоставляет ответов — но и ничем ей не обязан; остаётся рядом в своём праве — она ведь тоже не уходит от него, не бежит прочь, а просто смиряется с чужим присутствием, учит себя доверять и не злиться. Возмущения скребутся у Цири в горле — непрошеные, жалкие, но она гонит их; что ж она, скотина какая, ласки выпрашивать?
Ей хочется сплюнуть на пол, хлопнуть дверью и уйти подальше — но Цири удерживается; жалость к себе на вкус мерзкая, как сгнившее несколько недель назад мясо, которое уже никто не станет есть. Никто, кроме неё.

чтобы по красному полю катились радужные круги

— Я не устала.

Цири чувствует, как ворочается внутри невыплеснутая боль, как она множится на злость, и как сбежать куда-то, чтобы он ничего не увидел, становится почти необходимостью; она удерживает себя от того, чтобы выскользнуть наружу прямо сейчас, ищет глазами плащ, старается не думать о том, что на улице наверняка холодно. Одиночество безопасно, Креван разрезает его надвое когда оно делается привычным — вносит в её мир разлад, меняет условную безопасность на эмоциональные метания. Цири увязает в болоте из его страхов и воспоминаний, мечется, но ей не за что зацепиться пальцами. Аваллак'х ограждается плотной стеной, он выстраивал её много лет — Старшая Кровь могла бы разнести к чертям все стены на свете, но ей не хочется навредить. Ему — в особенности.

— Можешь отдыхать, Креван, а я схожу на охоту. Может будет что к завтраку горячее.

Буквы срываются с губ, просыпаются на пол — сами обращаются в слова, кутаются в броню, что давно идёт трещинами. Цири кажется, что спустя пару часов в небе задребезжит рассвет, небо растянут на ткацком станке, серые нити проденут сквозь зевы и соткут хмурое, дождливое полотно; всё окрест зальёт холодом, им придётся здесь задержаться. Вдоль луга туман растечётся молоком, в нём можно будет захлебнуться, едва сделав один крохотный шаг — и под ногами будут роса, одуванчики, клевер, кости пропавшего ребёнка, о котором уже две недели судачат деревенские. Цири может поохотиться на кого поопаснее косули — вымочить руки в ядовитой крови.
Ей всё равно.

Она не бросается к выходу стрелой, высчитывает в голове секунды — на безмолвное согласие, кивок головы, осуждающий взгляд вполоборота. Может Цири ждёт, что он её остановит, успокоит решимость уйти, отодвинет её далеко, как всегда делает — так она и дальше остаётся рядом, не получая ответов, а он мерит шагами одинаковые комнаты, варит ей лечебные отвары, заставляет тренироваться.
Боль в горле нежится, переползает с места на место, ей там тепло и уютно, спокойно, хорошо. Цири вертит незнакомые слова под языком и морщится, делает в сторону плаща несколько шагов. Рука ноет, но ей оглушительно всё равно — равнодушие она тоже впитывает,
и запоминает.[icon]https://i.imgur.com/liijSOr.png[/icon][lz]<center>всё это ложь ложь <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=1651">ложь</a></center>[/lz]

+4

10

я тебя не держу

Лисы по своей природе - какую землю не выбери - никогда не живут в стаях, ты знаешь? Размножаются и хорошо, если выживут - а ежели нет, то век ищут новую нору - пристанище. Забавно - его, Кревена, не зря так назвали, не правда ли? А быть может на Острове Яблонь, крае единорогов, в лексиконе и не было такого слова вовсе, с приходом Кревена в их мир - появилось; эльф не сдерживает бодрого, прерывистого выдоха, когда до него донесли “новое имя”. Ужился, впитал, вобрал - имя и шкура ему с плеча.

Лисы не живут в стаях, ты же знаешь?
Когда-то Кревену пророчили - стаю - достойную книги в красном, кожаном переплёте с золотым тиснением - не случилось; с легкой руки своего ментора Аваллак’х погрузился в ещё более глубокое изучение мироздания, древних языков, созвездий, основ вселенской физики и духовных практик - больше не случится; Цири зачем-то смотрит на него влажными в отблесках пламени глазами обиженного ребёнка - не_дол-жно. Ему кажется, в этих отблесках, что уж проще наконец дать, чем объяснить почему нельзя; мысль приходит от усталости, затертой пальцами переносицы, тяжелого выдоха, за котором непременно следует вопрос - что? - и мученический взгляд. Она подобралась так близко - как это произошло? Сложно запахивать рубашку обратно, сжимать пуговицы и петли в момент когда собственную плоть пытаются разодрать руками, чтобы отщипнуть кусочек - на память, прижимать к сердцу; а когда кусочек сгниет - вернуться, чтобы отщипнуть ещё - раз за разом сжирая целиком; когда останется совсем мало - оставить тлеть меж камней да червей, и ждать - конца, чтобы наконец вступить во врата великого ничто; веры Знающему не достаёт.

Усталость - сестра-близнец нервозности - смотрит исподлобья, неживыми губами шевелит, шепчет или плюётся, приговаривает, искоса посматривает на ночную гладь слипшегося с морем неба, запятнанного созвездиями и их отблесками. Белые отблески звезд - далёкие миры, подчинённые воле - спирали или чёрных дыр. Даль манит, лукавит мнимыми знаками, сеет раздор, соблазняя к бегству, но, в отличие от Старшей Крови, Аваллак’х слишком давно знает, что любое бегство - неоправданная жертва; в конце веков и мимолетных моментов с Предназначением всё равно столкнёшься, и лучше бы ему не иметь при себе карманного стилета, что легко рассечёт любую шею или вонзится промеж лопаток.

Она говорит - он слушает. В этой дикой мизансцене не хватает флейты, за мелодией которой последуют хотя бы краткие ответы - нужные, чтобы восполнить хоть в нескольких местах те невыносимые - для неё, - необходимые - для него. Увы, лейтмотивы между ними кончились, осталась тишина в древесном треске, медленно начавшем своё выгорание. Выдох, тёртые пальцы - щелчка меж искрой среднего и большого не случится. Аваллак’ху бы хотелось врасти в землю и больше никуда не бежать, не сжимать перо, не расчерчивать воздух магией, не видеть снов, не чувствовать чужого дыхания, не дышать - стать камнем, поросшим мхом, - столкнуться наперекор Предназначению; но, увы, вечность - это про другое, - про хождение по мукам в поисках крупиц познания.

— Вечно ты торопишься бежать … Даже когда туч-то и нет на горизонте.

Ночная гладь тает во тьме полуопущенных усталых век. Смех Лары гулом разорвавшегося снаряда отдаёт в остроконечных ушах. Он ненавидит её, ненавидит, презирает, но восхваляет, боготворит - почерневший в склепной пыли гранит, - уж лучше бы ей там оставаться на века, а не на чёрной дырой под рёбрами. Он ненавидит её - за то, что не может смотреть на Цири, - свет Ласточки лучом касается краёв этой дыры, что засасывает его изнутри. И сколько себе не повторяй: в Цири от Лары - черты, кои раскрываются по-другому под грузом баталий и отведённой роли; в Цири от Лары - нелюбовь, - вывернутая наизнанку, обнажённая и живая, обжигающая своей искренней преданностью; в Цири от Лары - ни черта, - жаль, что у них обеих глаза одни на двоих.

Два зверя, запертых в одной клетке: ни разойтись, не ужиться. Территория для иных сносная, для них же - всегда тесно и душно. И только бег помогает проталкивать воздух в лёгкие - пробелы превращаются в чёрные кляксы, уподобляясь многоточиям. Лис выдыхает, чувствуя, что ни сестра Усталость, ни сестра Неизвестность не в силах скинуть с глотки тяжелую хватку своего старшего брата - Страха. Вечно бежать не получится.

— Из всего этого вороха вопросов ты забываешь о главном, Zireael … вынуждаешь меня говорить об этом вслух, не под угрозами - под пытками той немыслимой муки, что прячешь за ресницами, опущенным лбом, колкостью, криком, или - вырванном с корнями деревом из земли…

Горечь сладка на губах, а всё равно шипит, дергает за краешек ирония; весело от этого не становится - в глотке взбалтывается чёрная пыль; голос делается хриплым, пусть трубки или фисштеха он никогда не раскуривал. Когда-нибудь Предназначение зажмёт в косом переулке с тем самым пресловутым лезвием; и если этому и суждено случиться, то ему было нужно, чтобы она знала.

я тебя не отдам

- Я волновался. Не за Геральта, не за себя - за тебя, когда тебя так стихийно занесло под прицел Имлериха - хорошо не под поднятую руку. Я никогда подобного не чувствовал, признаться, даже не думал, что способен нечто подобное чувствовать; сердце просто провалилось, время застыло, счёт перешёл в тысячные секунды … даже собираясь с мыслями сейчас я плохо понимаю, что именно произошло, как нам удалось унести ноги, руки, все остальные части…

Пламя в тонком стекле из-за его спины проступает всё меньше, растворяясь в классическом скеллиговском пейзаже. Время тает подобно здешнему снегу. Усталость примеряется к плечу, чтобы положить свою тяжелую голову; Страх отпускает под её ласковой рукой и шёпотом; расцепляя руки из-за спины, эльф отмахивается от них обеих из последних сил, стоя не перед привычной вечностью, а перед моментом.

Её силуэт - Цири - теряется в темноте; и талая свеча не нужна - он пропитался каждым из её многогранных выражений лиц, подернутых в основном болью, злобой и страхом; и если хоть на миг ему удавалось сгладить эти выточенные в бледном мраморе скулы - это была победа, маленькая, крохотная, точно одинокий сверчок, потерявшийся в камышах, но победа - радуга после проливного дождя. Жаль, что у этой магии иная природа, стихийная, совсем не подвластная, даже Знающему. Сокращая пространство шагами - чтобы поймать за руку и удержать, - он сам незримо приближался к пропасти во ржи.

- Выстроенный купол не охватывает близлежащий лес, только границы деревни. Тебя обнаружат, и ты погубишь всех этих людей, что дали нам кров и хлеб. Разве этого ты хочешь? Разве соизмеримы твои терзания?

Бирюзово-изумрудные глаза свои она снова прячет за ресницами, собираясь с ответом. Скольких эти глаза подчинили себе? Скольких смерили? Если бы те, кто так отчаянно желал выпотрошить её изнутри, хоть на миг внимательно посмотрели на неё, то навсегда бы отреклись - от зла и обетов. Полумрак кутает её в свою шаль, скрывая от холода и чужих образов. Аваллак’х же целует её в лоб - край обрыва под кончиками пальцев; не смотреть на неё - чувствовать, - даётся проще.   

— Прошу, Zireael

Изумрудный блеск поигрывает исподолба, обрамленного серебристыми нитями. Лис чуть улыбается - не лукавит, - молит:

- Ná briseadh mo chroí leis na imní faoi do grá effugium.

Надломленной шрамом щеки касается - не пальцами, - губами, задевая слегка чужие; изумрудные глаза пылают - ему не увидеть; пропасть встречает встречным ветром.

… в конце истории эта любовь его задушит и оставит где-то на обочине, в обломках и пыли - разбираться с неизбежностью; потому что в какой-то момент станет ясно - он не тот: не тот Креван, каким его видела Лара, не тот Аваллак’х, каким его вообразила Цири. Самозванец. Мошенник. Лис.

Лисы не живут в стаях - ты помни.
[icon]https://i.imgur.com/h2cENSE.jpg[/icon][lz]<center>может физика жестока,
только <a href="http://glassdrop.rusff.me/profile.php?id=340">химия</a> права</center>[/lz]

+4


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » wonder what for