Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » солнце, тебя так мало


солнце, тебя так мало

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1025/707088.png[/icon]http://forumupload.ru/uploads/001a/6d/57/2/105110.png
сколото с неба ветрами, брошено на дно
золото — единственное, одно

+4

2

[icon]http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1025/707088.png[/icon]Великое Солнце согреет каждого.
Опалит, иссушит, испепелит.

Видевшая рассветный мир драконов с беспощадными острыми скалами, прорезающая собой пушистые облака, втягивающая носом разряженный воздух, что можно пить, как воду, а можно задохнуться от переизбытка, вздымает голову ввысь. И моргает, и не может поверить, и старается не сморгнуть эту картину во всём своём изумлении.
Город Золотых Башен.

Именно так выглядит благодарность животным, растоптавшим дом людей, что выбрали тебя своей. У них дворцы, золото, изысканные одежды, у вас — сырая земля и промозглый осенний ветер. Только представь какое пиршество они закатили, когда взяли Верген. Представь, как кровь севера расползается густой паклей, стекает вниз по изгибам колонн и углам триумфальных арок. Представь. Запомни это ощущение, ведь именно с ним ты будешь выпрашивать то, что по праву принадлежало тебе.

Как и само слово аудиенция, любые проявления южной величавости, начиная от непроницаемых лиц слуг и ослепительных лат многочисленной стражи, отзываются полуосознанным отвращением. Всё в Саскии противится этой нелепой церемониальности, что сочится из каждого движения и уносится сквозняком, покамест суть дальнейшего разговора стоит перед глазами яснее прочего. Вопреки ожиданиям, она не попадает в императорские залы. Её приводят на отделённую от остальных помещений веранду; с аккуратным постукиванием на маленький столик впереди ставятся чашечки и ваза с фруктами. Молодая женщина с холодной гостеприимностью ожидает рядом с одним из кресел, обозначая собой место, в котором Саскии положено находиться. Поодаль, как собачке.

Ничего здесь не говорит о войне, и всё же.
От чашечек несёт гарью.
От вазы тянет жжёной сталью.

Она вернулась в пылающий Верген, чтобы переродиться в огне. Она вернулась в пылающий Верген, потому что с того момента, когда на её голову водрузили корону, никакой Саэсентессис больше не существовало. Её доспехам далеко до нильфгаардского кичизма, но они сияли. Сияли в тяжелом, многочасовом бою. Сияли и вминались в рёбра под тяжёлыми ударами, под чужой поступью, марались, марались кровью да грязью — своей и чужой. В запале битвы, ничего не видящими безумными глазами Саския избегала смотреть на своих людей: боялась, что они встретят её ужас и смятение. Сильнее прочего боялась, что разглядят её знание — они обречены проиграть. Всё было решено ещё с момента, когда горизонт окрасился чёрным и золотым. Саския тогда надеялась лишь на победу или же лишь на смерть: неважно, ведь она переродилась бы героем.

Горькая ирония заключалась в том, что ей пришлось переродиться правителем.

Временное укрытие для недобитков севера — временное, однако, затянулось на несколько месяцев — Саския покидала заведомо проигравшей: готовой на любые жертвы во имя конца бессмысленных скитаний. Она всё ещё не позволяла другим застать себя в момент страха и метаний, и всё же среди них каждый в своём собственном горе ютился слишком тесно друг с другом. Ютился и устало ожидал, когда Дева из Аэдирна решится сделать свой следующий безнадёжный шаг. Не осталось у неё никакого я, стало только много-много мы — и мы безумно устали, и мы хотим домой, и мы тебя любим, но более не можем молчать. Сделай же хоть что-нибудь.

В Нильфгаарде ничего не говорит о войне.
Очень легко поддаться заблуждению, будто бы юг не построен на свистоплясках вокруг могил врагов.

Чашечки негромко бьются о блюдца, под сердцем холодеет злорадное любопытство:

новоявленная императрица, что ты знаешь о жертвах в угоду большему? Известно ли тебе, каково это — растаптывать собственное достоинство, если в том нуждается твой народ? И успела ли ты, молодая да солнечная, познать на собственной шкуре нужду этого самого народа?
Сколь глубоко в тебе засели корни Беспощадного Пламени и как быстро ты наверстаешь его недобрую славу?

Саския ведь даже не видела её, ни одним глазком, ни издалека. А та уже просачивалась вместе со своим величавым сквозняком в каждый разговор. Как же она выглядит? Как разговаривает?

Неуместность собственного любопытства беспокоит до того дремавшее чувство абсолютной ужасной, безысходной беспомощности. Саския могла бы убить каждого в этой комнате. Могла бы захватить пару-тройку башен с собой на тот свет до того, как стража успеет привести в действие тяжёлые орудия. Она могла бы низвергнуть все эти триумфальные арки в пламя и каждого из присутсвующих наградить мучением гореть заживо. Но Саския дышит полной грудью и судорожно вспоминает лица тех, кому боится показывать свой страх. Смятение. Жестокость. Этого достаточно, чтобы урезонить спящего дракона. Достаточно, чтобы тяжёлым шагом пройти мимо любезно предоставленного места, сложить ладони на прохладные каменные перила и ждать.

Я, королева Свободной Долины Понтара, пришла, чтобы вернуть свои земли и предложить взаимовыгодный союз.

Драконы, говорят, неподвластны огню. И всё же Великое Солнце смогло обжечь даже Саскию.

+6

3

кто-то сказал, что ножницы
существуют только во множественном числе

Снится один и тот же сон: королева Калантэ вниз головой падает с башни, но не на мостовую, а в море, и то распахивает в её сторону свой беззубый рот, причмокивает пустыми дёснами. Там, где должно бы болеть, не болит — Цири просыпается от кошмаров как оловянный солдатик, детская неваляшка, такие продаются на каждой ярмарке; фигурка сдвигается чуть вперёд и возвращается на исходную, механическая и совсем неживая. Цири и движется как неживая в эти моменты — тянет лёгкими воздух, привстаёт на кровати чтобы снова откинуться на спину спустя пару секунд. Ночь без позволения забирается в широкие окна, но рассвет ещё хуже — приносит с собой ворох проблем, чужих наставлений и советов, предложений выбрать другой фасон платья, замаскировать шрам, убить пленников.
Солнце на антрацитовых стягах кажется насмешкой — ею и остаётся; даже когда уезжает в летнюю резиденцию Эмгыр, когда Аваллак'х гладит пальцы. Цири прикрывает на секунду глаза и видит неспокойное море цвета цинтрийских знамён, цвета смерти, как её привечают на Скеллиге — море, когда-то отобравшее у Цири мать. Гневающееся, незнакомое, непокорное; она почти чувствует этот запах — водоросли, соль, рассматривает склоняющуюся к ней фигуру: у шлема то птичьи крылья, то укрытые изморозью чёрные зубья. Цири не плачет и не кричит — глядит в темноту, сменяющуюся рассыпавшимся по комнате золотом, воспалёнными зелёными радужками.

Платья, в которые её наряжают, Цири носит как броню — и чувствует в ней себя голой и беззащитной; в её волосы вплетают алебастровые бусины, подол мягко шелестит, вторя ритму шагов. Ткани в Нильфгаарде ценятся однотонные и струящиеся, мурашки украшают обнажённые руки лучше любого шёлка, перебираются на лицо и шею, подчёркивают шрам. Замок в солнечном городе не становится ей домом, от слова дом воняет кровью и Цири слышит грубые мужские голоса, сплёвывающие слова эльфского наречия на каменную дорогу.
Нильфгаард заставляет подчиниться всех, он забирает себе каждую жизнь: даже упорно бегущая Цири, в итоге, оказывается здесь; её голова опускается на плаху вместо отцовской, вся знать дожидается удобного момента чтобы попросить палача закончить.

О ней быстро разлетаются слухи — люди искажают старинные легенды и приправляют их новыми подробностями; они говорят про Старшую Кровь, про магию, про эльфского Знающего неподалёку, про уродливый рубец, чрезмерно широкий и скорый шаг, они говорят и боятся, и Цири не знает, она заставляет их сбиваться на шёпот или тень Эмгыра за спиной, действующая лучше любой фантомной угрозы.
Многое вспоминается быстро: манеры, вилка и нож, прямая спина, словно туда вбили кол, перепутав с сердцем;
многое никогда не вспомнится: разливавшийся по тронному залу смех, перекрещенные на удачу пальцы, сладкие леденцы на празднике Мидинваэрне, горячий шоколад (она даже вкуса не помнит).
Цири уговаривает себя по утрам: остаться, защитить всех, постараться что-то исправить, остановить бесконечный бег; нельзя убегать вечно, её всё равно догоняют. Смерть склоняется перед Цири в поклоне, приносит в узких ладонях голову Мистле, медальон Весемира, отрезок ткани с бабушкиного подола — заливает кровью пол её комнаты, перехватывает в объятия.
Цири дышит автоматически — три секунды на вдох и две на выдох.

а я ножница
и вот те раз — существую

Ей что-то рассказывают о грядущей аудиенции, но Цири не слушает; головная боль удобно устраивается у висков, выдёргивает из распущенных волос жемчуг, разбрасывает его по длинному коридору. У девушки, опирающейся на каменные перила, волосы цвета солнца на тёмных гобеленах — похоже на янтарную вышивку, меланхолично думает Цири. Бесполезно. И красиво.
Она считает придворных в зале, не задумываясь, глядит на белый фарфор нелепых чашек, усеянные кольцами пальцы, цепляет чей-то подобострастный взгляд — тошнота медленно подбирается к горлу, охватывает его тугой удавкой. Цири морщится и дожидается, пока стража затворит за ней дверь.

— Все вон.

Эмгыр приучает людей в замке к порядку — пусть даже военному, скорому и пугливому; Цири плевать, она пользуется тем при любой удобной возможности. Люди за её спиной, сотканные из брезгливости и камня, колеблются всего несколько секунд; дольше положенного, но она не движется с места пока комната не обращается почти что пустой. Воздух в ней словно расправляет плечи — и дышится сразу легче; Цири делает к незнакомке несколько шагов.

Память копошится внутри, зарывается в воспоминания — перебирает фигуры и лица послов и советников, наместников, прихожан, спонсоров и их высокопарных родственников; но этого лица там нет, сколько Цири не силится возродить его в сознании. Черты незнакомы, обманчивая мягкость заставляет её напрячься — на долю секунды, опасаясь столкновения с чем-то, чему лучше бы оставаться забытым.
Тошнота ослабляет хватку, Цири склоняет голову вправо и застывает, не решаясь нарушить чужого личного пространства. Трон, присутствующий безликим символом в любом зале, предназначенном для аудиенций, безжизненно маячит где-то в стороне — чужой девчонке со шрамом, чужой даже если у неё серебряные бусины в волосах.

— Я прослушала, что говорили мне на ухо советники, так что представься, пожалуйста — твоё лицо мне не знакомо.
Цири не хочет знать, сколько хорошего можно сказать про её лицо — скорее всего, вообще ничего.
— И расскажи, с чем пожаловала.

Она делает вперёд ещё один шаг и замирает в ожидании.
Солнце заглядывает внутрь сквозь прохладный камень, насмешливо улыбается двум беспокойным фигурам. К Цири приходят многие люди — кланяться, просить и втайне ненавидеть. Она жуёт чужую ненависть, предназначенную не ей, не ощущая вкуса. Ненависть — единственное, что у Цири под языком.
[icon]https://i.imgur.com/L3q7sGW.png[/icon]

+4


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » солнце, тебя так мало