body { background-image: url("..."); }

body { background-color: #acacac; } #pun { background-color: #d3d3d3; } #pun_wrap #pun #pun-viewtopic #pun-main {background-color: #d3d3d3;} .punbb .code-box { background-color: #c8c8c8 } .punbb .quote-box { background-color: #c8c8c8 } .quote-box blockquote .quote-box { background-color: #b7b7b7 } ::-webkit-scrollbar { width: 8px; } ::-webkit-scrollbar-track { background-color: #7a7a7a; } ::-webkit-scrollbar-thumb { background-color: #5e358c; }

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » up the ragged cliffs


up the ragged cliffs

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

https://i.imgur.com/tVMSZoq.png

COS I'LL DARN YOU BACK TOGETHER
WHEN YOU THINK THAT YOU'RE BEREFT


MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK, MAY I MAY I, I ASK?


I PRAY TO GOD IT'S THE KINDEST THING
(I KNOW THE KINDEST THING)
IS TO NEVER LEAVE YOU ALONE

[icon]https://i.imgur.com/ULI22SR.png[/icon][lz]<center>i breathe not now, not now</center>[/lz][status]whistle as you moan[/status]

Отредактировано Robb Stark (2020-11-27 10:43:03)

+9

2

Руки чернеют от пороха — становятся такими грязными, что хочется вытереть их о небо. Теон слишком поздно замечает, что им уже кто-то воспользовался: валяется теперь в грязи смятой васильковой салфеткой, одна из лошадей — серая в яблоках — на копыте уносит его за собой. Поезд сегодня должен увезти раненых — три победы (не три поражения), но госпиталь переполнен. Теон замечает его лицо среди остальных, но не подходит ближе — руки чёрные, дрожь заставляет их осыпаться угольками. Приходится рассовывать золу по карманам.

Дрожь не всегда выходит превратить в ярость, а сейчас — не хочется. От таких моментов Теон предпочитает прятаться: даже репейник, зацепившийся за рукав, причиняет боль. Когда Робб начинает считать, он ныряет в шкаф под тяжёлые серые шубы. Может быть, его выдают шарики нафталина, выпавшие из карманов, может быть — стучащие друг о друга коленки, но Роббу всегда удаётся найти его первым. Теперь ты водишь, — он улыбается так красиво, что хочется разбить его губу кулаком. Репейник по руке заползает в сердце — Теон сначала этого даже не замечает: вспоминает, как хочется пнуть собаку, заискивающе показывающую живот.

Так хочется пнуть и себя. Робб улыбается, а Теон всё не может отвести взгляд от его лица.
[indent][indent]This language a garden оf strain.

В полдень тень исчезает, чтобы шагнуть в его тело. Это время дня Теон ненавидит сильнее всего: старается не смотреть в зеркало, избегать лиц знакомых, не думать о Роббе. Всё как будто становится уродливее, чем раньше: воздух над огнём идёт волнами, будто изрезанный лопастями вертолётов. Глаза становятся чёрными, как смородина. Вообще всё чернеет от зависти.

Иногда обогнать собственную тень у него всё-таки получается (но всё же не в полдень; полдень нужно переждать в пустой и прохладной спальне). Теон прыгает, закрывая глаза: у него есть несколько минут, но лучше даже не пытаться их сосчитать. Сделай вид, как будто их вовсе не существует — тогда тень не сразу возьмёт твой след: когда Робба назвали Королём, она запуталась в корнях где-то на опушке леса. Не добралась до чащи. Теон чувствовал, как радость превращается в раскалённую спицу: если вдеть её в зрачок, не получится увидеть что-либо, кроме лица Робба. Эта радость ему не принадлежала, но Теон мог согреть о неё руки, сжать украдкой его ладонь. Унести с собой, будто платочек девушки, вышитый специально для него — на счастье. В дорогу.

Может быть, даже дороже. Робб был слишком близко, а девушку Теон так и не вспомнил, как ни старался.

No limit soldiers, we marched to the drum of empty.

Что-то было в его силуэте — Робб так хмурился, когда не хотел говорить правду. Теон обычно стоял в стороне, прятал улыбку в полуденной тени: знал, что собственное желание для него значит меньше чести. Соври, говорил Теон. Соври, хочет сказать сейчас.

Кейтилин никогда не верила ему до конца. Проще всего было различить сомнение в её взгляде: тот делал Теона легче, будто потихоньку что-то у него забирал. Улыбка вышла такая, наверное, во многом благодаря ей — Теон учился по отражению, отражение немного лукавило. Что-то от этого взгляда виднелось в Роббе сейчас.

— Ты говорил, что тебе нужно время, — улыбка не сходит с лица. Теона присаживается на стол, сминая бумаги, сейчас только полночь, но тень снова становится частью его. Так невовремя. — Подумать. Но, вижу, ты использовал его, чтобы поговорить с леди Старк.

Когда Робб стал Королём, не изменилось ничего, кроме странного чувства (лёгкого, как цветочный мёд): желания вверить ему в руки собственный флот. Сожаления, что не он взял Цареубийцу в плен — для Робба хотелось сделать много, стать его частью, делить улыбку напополам. Разделить союз с Пайком. Роббу, кажется, эта идея тоже понравилась.

Робб ему доверял. Кажется.

— Не смотри так. Я уже знаю, что ты хочешь сказать. [icon]https://i.imgur.com/rgrHNet.png[/icon][lz]i find you all unwoven[/lz]

+8

3

Суровый северный ветер толкает в спину. Треплет остервенело флаги на реях. Воет, будто голодный зверь.

Устоять на ногах непросто, хочется сорваться с места и бежать вперед. Хватать оружие, приветствовать его восторженный звон, сливающееся в угрожающий тревожный распев с воем ветра. Военный марш или заупокойная месса? Кажется, и одно, и другое. Лошади ржут, пришпоренные окрыленными победами всадниками; раненые и умирающие стонут, покачиваясь на носилках (кто-то уродливо кричит, уроненный в грязь).

Сталь поет, солдаты ликуют, сюзерены прочат счастливую кампанию. Три победы, Ваше Величество.
Робб сглатывает колотящееся в горле сердце. Его гонят вперед восторг и страх. Его удерживают на месте цепкие пальцы матери, которые она смыкает на его предплечье.
Мать заклинает его не терять бдительности. Леди Кейтилин следует за ним неотступным последователем, крепко держит тонкими пальцами за плечо, обжигает горячим дыханием ухо. Мать велит ему быть осмотрительным.

Робб пробует это слово на языке, раскусывает, как горькую пилюлю. Рот вяжет. Ответственность скользит в горле склизким угрем, падает тяжело в желудок, поселяется там недобрым предчувствием. Робб не умеет быть осмотрительным. Никогда не умел, и теперь не хочет учиться.
«Ты теперь король, Робб, не забывай об этом».

Король.
Приходится вспоминать об этом каждое утро. Рассветное солнце безустанно расцвечивает обод короны, и Робб неизменно удивляется, откуда в его покоях корона и почему она обхватывает его голову так привычно правильно, почему сидит как влитая (почему так сдавливает, почему так трудно ее снять вечером).
Король.

*
I KNOW YOUR FINGERNAILS ARE
THE COLOUR OF RUST

Теперь его просят о многом.
С того дня, как его люди на его голову возложили корону, на плечи ему взвалили ответственность за принятие сотен решений.
Они приходят, опускаются на колени, зовут его своим королем (будто он мог забыть - хотел бы, да не может, когда столько ртов неустанно напоминают; когда металлический обод жжет, жжет ему лоб). Они приходят и просят.
Просят,
просят,
просят -

- и Робб привык.

Но он не предполагал, что однажды Теон может прийти к нему. Позволит себе опуститься перед ним на колени, подобно любому другому просителю. Взгляд, которым Теон посмотрел на него снизу вверх, остро ужалил Робба. Взгляд преданного пса, преданного своему хозяину (на мгновений Роббу показалось, что он и есть - хозяин этого пса).
Но потом мгновение морока прошло, и Робб снова видел всего лишь Теона Грейджоя, который принял новые правила игры куда легче, чем это смог сделать Робб.

Теон оказался единственным, кому Робб без лукавства ответил:
- Мы подумаем об этом.
Страх укусил его за ступни. Впивался острыми зубами с каждым выверенным шагом, который Робб делал по своих покоев. Он заставлял себя дышать, будто его тело забыло, как функциогнировать. Дыши, - говорил он своему телу. Иди, - говорил он ему.

Как только Робб закрыл за собой дверь, страх накинулся на него, устроил себе кровавый пир.


AND YOUR VEINS ARE
EMPTY OF DUST

Теон прячет за спиной руки; Робб прячет в темных углах комнаты глаза.
Он уже знает, что Робб ему скажет.
Спрашивать, как, не приходится. Теон просто знает Робба вдоль и поперек. Лучше, чем Кейтилин, которая все еще видит в нем мальчика, но которая пытается вырастить в нем преемника отца. Лучше, чем сюзерены. Лучше, чем его когда-либо знали Санса и Арья, Бран и Рикон, или Джон.

Робб хочет поймать руку Теона - но он прячет их за спиной.
Поэтому Робб прячет взгляд, чтобы Теон не поймал его - глупая, почти детская отместка.

- Зачем спрашивал, если все заранее знал?

Кейтилин даже не дала ему договорить тогда. Оборвала его холодным "Этому не бывать". Голодный страх вновь облизнул шершавым языком позвоночник Робба. Он возражал (сам не понимал, кому больше возражает - ей или себе). Ночью он лежал без сна, сжимая пальцами загривок Серого Ветра. Представлял, как Теон приведет им флот. Если у Севера будет флот, они станут непобедимы. Он закрывал глаза и видел прекрасные, амбициозные, восхитительные картины их побед. Его побед. Но потом он открывал глаза и вспоминал, что Теон уедет и оставит его одного. Его не будет день, неделю, долгий месяц, долгие полгода. Он уедет, Север останется позади, зато будет Пайк, будут Железные Острова и люди, родные ему по крови.

Теон присаживается на стол. Оказывается ближе, чем прежде, чем когда пришел просить в первый раз. Теперь он пришел не к Королю Севера, а к Роббу. Но Робб не осмеливается смотреть ему в глаза. Робб не принял решения. Не важно, сколько он говорил с матерью, сколько спорил сам с собой.
Роббу нечего ответить Теону. Приходится призвать на помощь Короля в себе.
[status]whistle as you moan[/status][icon]https://i.imgur.com/ULI22SR.png[/icon][lz]<center>i breathe not now, not now</center>[/lz]

+6

4

I A STONE THAT, A LITTLE BIT, PERHAPS SHOULD ASK PARDON.

Рядом с Роббом всё становится немного другим. Это облегчение, что приходит, когда кончается полуденный зной: сумерки встречают Теона звоном росы, к запястью липнет улитка — мир становится похожим на мох. Небо темнеет от треска веток и бормотания мошкары, со стороны леса ползёт туман — это открывается лисья тропа, ночные звери бегают по ней из стороны в сторону (Теон замечает их только краешком глаза). Даже Робб становится тише — заставляет плоские камушки скользить по воде — пруд покрывается рябью. Последний солнечный луч выхватывает его затылок, будто ворох кленовых листьев: Теон застывает, сглатывая вязкую слюну, руки в карманах становятся влажными. Эти чувства он себе обычно не разрешает, но делает исключение, когда никто-никто не видит его лица. Слёзы подбираются к нёбу, тишина впускает в себя только стрекоз — они вспахивают воздух своими крыльями, и Теон опускается на колени, чтобы рассмотреть замершего у его ноги лягушонка. Робб создаёт вокруг себя такой мир, в котором ему хочется извиниться, за то, что раньше ему вредил, и Теон извиняется — протягивает руку, вспоминая, как раньше выдавливал им глаза. От такого стыда не хочется избиться, пока Робб не оборачивается — всего несколько секунд, но Теон просит, чтобы они никогда не заканчивались. Рядом с Роббом всё становится немного другим: Теон тоже чувствует немного иначе. Что тоже может быть хорошим. Стать хорошим. Когда-нибудь. 

MY FEARS—WHEN I HAVE FEARS—ARE OF HOW LONG I SHALL BE, FALLING

Робб станет хорошим королём, потому что остальные рядом с ним чувствуют себя точно так же. Он будто выхватывает самое доброе, что есть в человеке, солнечным зайчиком, и не даёт ему умереть. Теон не раз видел, как это случалось — было бы проще поверить, если бы он просто превращал в золото грязь, но Робб делал иначе — менял, ничего не меняя. Оберегал ладонями от сквозняков и ворон, от ливня и сорняков, от огня и метели — люди менялись с ним. Держались по-другому. Теон был бы другим, если бы позволил себе зависеть от Робба, но вместо этого бил по деревьям палками, ввязывался в драку с Джоном, засовывал червей Сансе в карманы. Плакал, рвал подушку зубами, Робб всё равно потом протягивал ему ладонь, и Теон становился мягче. Когда его назвали королём, это стало реальнее: как будто наконец-то всё встало на свои места. Теон мог быть хорошим человеком, потому что Робб ему доверял, и больше он от этого не отказывался. Отложил палку, писал письма Сансе, не жаловался на кошмары. Сигнал воздушной тревоги было вытерпеть проще, когда в окопах вспоминал про стрекозиные крылья и тропу лягушат, про затылок Робба, пахнущий можжевельником после дождя. Теон обещал себе, что исправится, что приведёт ему флот, что отомстит за отца. Их отца. Это ведь наша семья. Робб обязательно станет хорошим королём.

INASMUCH AS THEY ARE COUNTLESS, SIRE,

Может быть, людям достаточно было просто смотреть на него. Робб будто делал идеал осязаемым: Теон видел, как он прижимал их к губам, будто вылепленные из глины свистульки, и выдувал колокольный звон — они переглядывались удивлённо, словно не знали раньше, что были на это способны (конечно, не знали). Никто не смотрел так на него — Теон убеждал себя, что другого от них и не ждал. Сложно было не заметить, как они отворачивались: если вытянуть руку, можно было бы поймать их на доверии, на насмешке, иногда — на жалости. Теону приходилось стоять немного поодаль: будто бомбы падают на его стороне, будто порох на его руках — не их порох, будто кровь на его руках — их кровь. Большой Амбер осаживал Теона, делал ему замечания, выводил из палатки короля; может быть, он просто не смог забыть, как Теон готов был убить его, когда тот нагрубил Роббу. Может, просто считал предателем — это было вернее всего. Раньше Теон мог бы продырявить ему живот (по крайней мере, попытаться), но сейчас только прятал улыбку под слоем грязи: Пайк даст Роббу больше людей, чем любой из северных домов. Пайк даст им победу — лёгкую и желанную: Теон верил в это, потому что Робб верил в него. Это было важнее, чем разговоры, волочащиеся за спиной. 
А сейчас Робб прятал глаза.

ALL THE UNGLITTERING OTHER DROPPED STONES.

— Не заранее, — Теон улыбается, как Робб просил его не улыбаться. Без его взгляда всё снова становится сморщенным: возвращаются сквозняки и вороны, ливни и сорняки, огни и метали. Теон не хочет, чтобы они уходили. Пусть встанут рядом, пусть встанут на его сторону. — Тогда я думал, что ты мне доверяешь.
Хочется снова научиться давить лягушат. Надувать их через соломинку. Теон никогда не стал бы хорошим человеком, потому что Робб никогда в это не верил. Очень просто.
Если бы Теон смог уехать, они были вместе по-настоящему — в первый раз. Как никогда не было раньше, когда они были маленьким лордом Севера с настоящим мечом и его пленником с крошечным сломанным ножичком. Ножичком Теон научился владеть раньше, чем Робб — мечом. Умеет и сейчас. Может быть, это единственное что ему остаётся, когда приходится всё-таки достать руки из-за спины. Перестать прятаться. 
— Наверняка теперь вы не можете себе это позволить.
Теону жаль терять то тепло, которое Робб ему отдавал, но гнилое проще отрезать, чем позволить ему прижиться по-настоящему. Хорошо, что у него всегда была возможность оглянуться, поймать своё злое отражение взглядом.
— Я могу идти?  [icon]https://i.imgur.com/rgrHNet.png[/icon][lz]i find you all unwoven[/lz]

+6

5

Кривая улыбка рассекает Теону лицо. Будто безликий враг подкрался со спины и острым кинжалом, одним точным движением вспорол тонкую кожу. Улыбка тянется, тянется, тянется, и Робб закрывает глаза, чтобы не видеть, как лицо Теона разорвется, как оберточная бумага, обнажая жестокий подарок, которого он желает видеть.

and it seems all a lie, what they’ve told me so far
and you, show me that life -

Чем дольше он избегает смотреть на Теона, тем сильнее его разбирает горячая злость от собственного бессилия. Замкнутые в чугунных оковах неизбежности и неумолимости долга, событий, обстоятельств; без шанса на то, чтобы вырваться, поступить по собственному усмотрению.

У Робба горят ладони: он бесконечно царапает короткими ногтями кожу на ладонях. Мать твердит ему, что это добрая примета, это к новой встрече, это к новой победе. Робб не говорит ей, что это из-за того, что на ладонях неожиданно вскакивают волдыри от того, что он не выпускает меча из рук. Так, будто ему снова десять лет и мейстер Лювин отрывистыми выкриками указывает ему правильно держать меч, правильно наносить удары. Тогда, почти полжизни назад, они ойкали и хихикали, промывая ладони в до краев набранной медной раковине, и сравнивали, у кого мозолей больше. Сегодня мозоли только у Робба, и он их стыдится.

У Робба горят ладони: он опускает руки в сначала в обжигающе-горячую воду, потом - в обжигающе-холодную, но никак не может смыть со своих рук кровь тысяч его людей, стонущих сейчас в госпиталях; кричащих от боли в переполненных вагонах; тех, что молчат, вперив пустые глаза в высокое небо.

У Робба горят ладони, ему хочется схватить Теона за плечи, встряхнуть его как следует, заставить его что-то сделать, как-то изменить эту циклично безвыходную ситуацию, в которой все - и он, и Робб, и Кейтилин, и Джейме Ланнистер, запертый теперь, как животное, в клетке, и даже Серый Ветер - все поступали так, как велели им какие-то иные силы.

У Робба горят ладони, потому что он ничего не делает.
Он бессилен. Бессилен и Теон, и от этого еще отчаяннее хочется задеть его.
Как будто это сможет что-то исправить.

do i still care about all who might recall me?
for everything dies, so does memory

- Не можешь, - отвечает Робб. Он молчит, ждет пока Теон сделает первое движение прочь, готовый уйти, не дожидаясь дозволения. Он соскальзывает со стола, отодвигается от Робба, и его присутствие, тепло его живого тела, заменяют пустота, холод и полупрозрачная взвесь сгустившихся сумерек.

Его оклик заставляет Теона замереть, и Робб смотрит на него внимательно, выжидающе.
Тени в темных углах позабыты.
Между ними висит молчание, и Робб слышит тихое посвистывание газового рожка на стене. Свет от него, дрожащий и неуверенный, гаснет на мгновение, но после вновь загорается, ярче, чем прежде. Только для того, чтобы после этого погаснуть окончательно.

- Не могу, - произносит Робб упавшим голосом, признавая собственное бессилие. - Я не могу позволить себе потерять лучшего из своих людей. А ты бы мог себе такое позволить?

Слова даются ему легко, но Робб и не чувствует, что сам их произносит. На несколько мгновение холод у него под ребрами становится настолько всепоглощающим, что на мгновение его будто бы выталкивает из его собственного тела, и он слышит собственный голос будто бы со стороны.

- И я больше тебе скажу, я не хочу. Ты можешь думать, что это моя мать повлияла на мое решение, можешь винить ее во всем. Для нее не станет новостью твоя к ней неприязнь. Но я не маленький мальчик, и я сам принял это решение. Я не хочу, чтобы ты покидал Риверран.

Произнеся эти слова, Робб с трудом сглатывает.
Он чувствует себя маленьким мальчиком. [status]whistle as you moan[/status][icon]https://i.imgur.com/ULI22SR.png[/icon][lz]<center>i breathe not now, not now</center>[/lz]

+6

6

Though portent & probably tainted, is solace
[indent][indent]like these towers of loquats & glittering scales

Робб редко становился таким — будто он и его отражение в воде менялись местами. Теон мог опуститься на колени, собрать со дна ворох осенних листьев, синие водоросли, ту тёплую мягкость, что на севере неожиданно отделялась гнедой лошадью от зарослей густого тумана. Робб этот туман мог как будто развеять по ветру — летом ветер бывал особенно ласковым, — но сейчас и сам от него особо не отличался. Если бы Теон обернулся, он увидел бы тонкую оплывшую свечку из светлого воска: черты Неда Старка — скорбные и суровые, будто потребовались годы, чтобы промозглый дождь закостенел и обрёл хоть какую-то форму. Робб становился жёстче, когда походил на отца, и тень, что отделяла его от Теона, казалась острее лезвия. Солнце на севере всегда было серое, и это солнце росло вместо его головы — стирало их дружбу бледными пальцами, будто жгло торфяные болота. Теон всегда помнил, кто из них лорд, ему не требовалось напоминание, но когда напоминание приходило — приходила злость. Злость приходит к нему сейчас.

or our bright pans’ brash mortal clanging

— Не могу, — соглашается Теон, не меняясь в лице. Улыбка шипит во рту долькой кислого зелёного яблока. Есть специальное лицо, которое он надевает, принимая чужие приказы. С Недом было немного проще — может быть, сейчас так кажется, потому что он уже мёртв. На мёртвое легко оглядываться с сожалением, с лёгкой печалью — он делал по-другому. Он делал не так. Робб как будто с детства не мог привыкнуть к размерам собственного имени: оставлял на других ушибы и ссадины, сталкивал в заросли крапивы и в сухие овраги. Это не твоя семья, — пережёвывает Теон резкое, брошенное когда-то в порыве обиды. Это не его семья. Иногда казалось, что Робб видит в нём хорошего человека, но так же хорошо видит ползущую за ним тень чужака. Теон закрывает глаза, надеясь, что злость уляжется — злость унизительна, злость заставляет зубы крошиться, улыбку — раскрываться в уродливую, скулящую пасть. Робб осаживает его, не желая осадить — просто забывая, что только один среди них может не хотеть. Может приказывать.

Blink back the sun and look inside. Our tiny lights don’t at all resemble stars.

Теон ничего не может себе позволить, пока и себе-то не принадлежит. Флот — бессмысленная мечта, как кораблики, раскрывающиеся в бутылках: можно взять их и перебить. Робб не хочет терять лучшего из своих людей — Теон, может быть, глух, но слышит иначе. Тень откусывает от слов что-то важное — его всегда это беспокоило, отпечатки зубов на чужих словах: Робб хочет видеть Теона своим человеком, а не свободным.
— Ты не хочешь, — он клонит голову набок, растягивая слова. Делая их настолько тонкими, чтобы сквозь ткань просвечивали хлебные крошки обиды. — Значит, у меня нет выбора.
Воздух тяжело бьётся в лёгких. Теон сжимает и разжимает кулаки. Большой Амбер мог смотреть на него с пренебрежением, но никто, никогда не был в силах унизить его, как унижал Робб — случайно, с доброжелательной, мягкой улыбкой. Робб редко становился таким, но Теон хорошо запоминал каждый раз: листья рассыпались в руках, синие водоросли оказывались гнилыми. Обычно он хлопал ночью у него перед носом — убегал туда, где ни за что не отыщет ни Нед, ни Робб, но сегодня его король хочет, чтобы он остался, и он остаётся. Теон смотрит на собственные руки — в них нет ни силы, ни воли.

Come in, come sup. You’ll never feel full.

— Ты не доверяешь мне, — Теон не узнаёт собственный голос. Словно его разрезали ножницами на мелкие кусочки и смешали с углём. Хочется вымазать в золе лицо Робба, хочется — желание дребезжит в пальцах, дребезжит в ладони. — Ты думаешь, что я воспользуюсь возможностью убежать.
Между словами — маленькое пространство, и Теон сокращает его каждым шагом. Он не любил Кейтилин за то, что она не любила его. Робб не мог этого понять, потому что ни разу не сталкивался с чужим пренебрежением: ему всегда были рады. Солнце серое, но светит так ярко, что другие превращаются в тени. Свечные огарки.
— Так думаешь ты, так думает твоя мать, так думают все остальные в этом лагере. Ты просто пытаешься меня наебать. Только для чего, Робб, скажи мне? Ты всегда мог просто приказывать.
Собственный голос, кажется, заглушает звон удара. Костяшки зло ноют в ответ, Теон отворачивается, будто испугавшись. Зароешься в слова — пальцы наткнутся на иголки и слёзы, непонятно, что ранит раньше:
— Или обязательно, чтобы тебя любили все? Даже я?[icon]https://i.imgur.com/rgrHNet.png[/icon][lz]i find you all unwoven[/lz]

+5

7

Робб путается руками в переплетении нитей того, что дóлжно - ржавые крюки глубоко и прочно засели в плоти его плеч, цепляются зазубренными остриями за ключицы. При серьезных ранениях нельзя вынимать оружие из раны - если повреждены важные кровеносные сосуды и артерии, раненый рискует просто-напросто истечь кровью. Роббу сказали: ни в коем случае не вынимайте лезвия! Не трогайте эти крюки! Потерпите немного, помощь в пути.

Помощь не пришла.

Помощь, возможно, стояла теперь перед ним - но эта помощь не знала о своей роли до того и не смогла подоспеть вовремя. Помощь смотрела взглядом загнанного в угол животного из-под сведенных бровей. Помощь не хотела ему помогать. Но теперь и так стало слишком поздно.

Дрожащими пальцами Робб дотрагивается до скрюченных ржавых железок, торчащих из его тела. Он ждет острой боли, и зажмуривается, весь сжимается, но.
Он удивляется. Пустоте, которую ощущает. Оказывается, уже не больно. Уже привычно. Он ощупывает места соприкосновения металла с кожей, и не может нащупать рану. Кажется, ржавчина перекинулась и на его тело, будто и не было никогда никаких ран, будто он и родился таким. Будто всегда, с самого начала, из его тела торчали изогнутые вопросительные знаки. Он рвал ими во сне простыни, пока не научился спать на животе. Он задевал ими друзей и любимых, пока не научился стоять на шаг дальше. Он никогда не понимал, для чего они ему нужны.

Но потом соверены возложили на его голову корону, и отец руками других людей - людей, не стоивших и его мизинца - продел в крюки прочные нити ответственности и долга.

Робб бился, стенал, кружился, но тянул неповоротливый корабль севера вперед, как загарпуненный кит, страдая, тянет вперед китобойное судно.

but i heard my own breath
and i have to face that i'm still living
i'm still flesh

Он хотел бы потянуться вперед и схватить Теона за руку. Потянуть к себе, встряхнуть за плечи.
Но не получается: они привыкли стоять на шаг дальше друг от друга - так, чтобы Робб не задел и не поранил Теона.
Робб путается руками в переплетении нитей того, что дóлжно, и руки с тихим хрустом ломаются: как промерзшие ветки.

Все вокруг ломается, и Роббу остается только спрашивать себя, сколько еще ему придется слушать этот хруст промерзших веток. Сколько будет ломаться он сам, сколько все его мерзлое королевство будет осыпаться обломками ему под ноги.

(Робб еще не знает, что тишину он услышит только целую вечность спустя, и уже будучи совсем другим человеком, где-то на Железных Островах, прижимаясь всем телом к Теону, который тоже будет уже совсем другим человеком. Сейчас Роббу кажется, что он не сможет вынести даже еще одной секунды этого надсадного треска. Робб еще не представляет, сколько всего он свожет вынести).

Сейчас Робб смотрит на Теона вымученным взглядом и удивляется, как ничего не изменилось с их детских ссор. Все бесконечно упирается в желания и искренность одного и нежелания и недоверие другого.

Когда Теон был маленьким, он кусал Робба за руку, потому что боялся, что Робб хочет его ударить. Робб просто хотел поиграть с ним. Когда они стали постарше, Теон иногда пихал Робба в бок - больно, по-серьезному. Потому что он ждал, что Робб толкнет его первым, когда тот подкрадывался к нему сзади и шутливо пугал ребяческим "бу!".

- Возможно, ты единственный человек, которому я по-настоящему доверяю здесь. Которому ничего от меня не нужно, - Робб слышит, какой у него уставший голос. Он и не понимал, что так устал. Но в уголке глаза собираются колкие крошки, а во рту вяжет от вязкой слюны. Робб трет глаза и вытряхивает на пол четыре укоризненных взгляда, одни закатывание глаз и две слезинки. Он сглатывает слюну, горчащую от едких слов и взаимных оскорблений и кислую от притворной любезности.

- Я думал, по-своему ты всегда меня любил. Разве нет? Я вот любил тебя, - говорить легко, но из груди рвется наружу усталых вздох - слова падают к его ногам, рассыпаются горстью крупы, только и слышен от них тихий перестук. Теон будто не готов его слушать, а Робб говорит все равно, скорее сам себе. - Поэтому и не хочу отпускать. Страшно отпускать то, что дорого. [status]whistle as you moan[/status][icon]https://i.imgur.com/ULI22SR.png[/icon][lz]<center>i breathe not now, not now</center>[/lz]

+3

8

Робб редко становился таким — иногда для того, чтобы всё вернулось, было достаточно просто оторвать взгляд от воды. Приходило облегчение, ветер снимал с волос маленькие веточки и липовые почки. Для того, чтобы всё исправить, Теону приходилось стараться: вырывать вбитые по шляпку гвозди, замазывать смолой разошедшиеся гвозди, вытаскивать полуживых птиц изо льда. У Робба всегда выходило лучше — нужна была только его улыбка, только его рука. Движение, которым он запускал свет в комнату в детстве: Теон просыпался позже всех остальных, и солнце запрыгивало на его кровать, как грязный, испачкавшийся в утреннем дожде пёс. Время слушалось Робба: стрелки мягко шагали назад, смывали с рёбер чернильные синяки, чернильные пятна с пальцам, птицы поднимались изо льда и превращались в рыб. Только Теона они обходили — Робб этого не замечал: в пустом пространстве рос стыд — то тяжёлое, неповоротливое облегчение, которое согревало так сильно, что яблоки внутри быстро становились гнилыми. Теон заставлял себя их есть из благодарности и наполнялся червями — Робб сжимал его руку, думая что всё в порядке, но эти жесты Теон обещал себе не прощать ему никогда.
Утром всё забывалось — оставался только маленький след на сгибе локтя.

WHEN WE LOOK AT EACH OTHER, WE ALSO LOOK AWAY, KNOWINGLY

В северной земле хорошо засыпать. Она убаюкивает, и Теон замечает, как лошади движутся всё медленнее, будто каждую из их ног заменило туманом. Иногда Теону казалось, что если они достанут из раскуроченных взрывами оврагов тела, те проснутся и смог воевать заново. Свои ошибки Теон клал рядом с ними, туда же, присыпал кукушкиным льном и лишайниками, но другим не прощал никогда. Пока они спали, Робба снова можно было хлопать по плечу, играть в шахматы из слоновой кости, разговаривать о девчонках. Придумывать, как они в следующий раз напугают Сансу. Ошибки спали, и Теон думал, что они будут спать долго, но потом приходил тёплый воздух — травы начинали гнить, земля выталкивала их на ветер. Запах стоял гнилой — только что выловленная рыба и древесина, обида, тоска по дому. Теон мог не разговаривать с ним целый день, не объясняя причины, вспоминая, как зло повёл себя в прошлый раз. Они ведь тоже не забывали — ни Джон, ни Кейтилин, эти их глаза, они всё помнили, шрамы начинали противно ныть. Теон мог бы принести их Роббу, но боялся, что в его руках от обиды не останется ничего. Тогда Теон тоже станет туманом, кукушкиным льном, север не оставит от него ничего. Ошибки он зарывал глубже, обиды забывал только на несколько дней подряд.

OFTEN, I CALL OUT TO MYSELF JUST TO HEAR AN ECHO, TO HEAR SOMETHING MOVING IN THE WALLS LIKE A HEALTHY FAMILY OF RATS

— Это правда? — Теон с удивлением рассматривает собственные костяшки. Саднить будут ещё долго. Может, их тоже стоит зарыть, но сегодня — наоборот. Хочется пройтись танком по только что погибшей земле. Вывернуть её наизнанку, достать обломки костей. Что мы будем делать с ними — решать тебе. — Я не... Прости меня, пожалуйста. Я не хотел.
Роббу просто поверить — Теон вёлся на это слишком часто. Потом снова смотрел в отражение и наказывал себя жёстче, чем наказал его Нед, когда увидел, как тот кидается камнями в соседского щенка.
— Я... доверяю тебе.
Роббу так просто поверить, и Теон часто ведётся. Никогда — до конца. Сегодня хочется принести ему себя на руках: положить на стол все гнилые яблоки, вытащить из них лезвия, лишить себя оружия и теней. Встань на колени, как несколько дней назад, и поклясться в верности. Стыд согревает его изнутри, как тёплый собачий язык — Теон закрывает глаза, чувствуя, как глаза заливает чужая слюна.
— Только тебе.
Комары живут один день. Слова Теона — не дольше, но сегодня они будут правдой, а потом — посмотрим.

I WAS TEN WHEN I WILLED A ROCK TO FALL OFF A LEDGE, JUST BY STARING AT IT LONG ENOUGH.

— Потому что... — это сложно. Сложнее, чем всё, что он когда-либо делал. Убивать людей казалось проще, чем вытаскивать из себя слова — одно за другим. Теон чувствует, что откликается на эхо, исказившее голос Робба, но вылезти из взрывной воронки по-другому не может. Помнишь пальцы, которыми вынимал из твоих волос водяного жука, помнишь стрекозу, которая села тебе на нос, а я пытался нарисовать. Теон помнит всё — каждое прикосновение, каждый удар, каждый тычок под рёбра. Когда они играли в прятки, Теон сначала прятал свою влюбленность, и только потом — себя самого.
— Я люблю тебя тоже.
Теон подходит ближе, ближе, чем когда-либо себе позволял, руки такие неловкие, такие неловкие и резиновые, если положить их на плечи Робба, то можно не заметить, как лицо намокает от слёз, как становится горько. Теон делит слово между их ртами — поцелуй получается горький, с губ тоже приходится стирать порох и пепел, порох и страх.
— Нет.
Теон отрывается, размягчённый взгляд — только-только подтаявший снег, который северный ветер вновь превращает в лёд.
— Нет, прости меня, это всё...
Воронка засасывает его обратно. Щёки горят от стыда.[icon]https://i.imgur.com/rgrHNet.png[/icon][lz]i find you all unwoven[/lz]

+3

9

DROPS ON ROCKS COME FAST AND FLEETING

Недозрелое яблоко кислит на губах. Сок капает на ладони, они смеются, облизывают кожу, вытирают губы. Недозрелое яблоко кислит, Робб кашляет, Теон смеется. Серый Ветер воет на их радость - дураки, чему вы смеетесь.

Теперь все яблоки гнилые, печальные и горчащие. Робб морщится, когда глотает мягкие, ватные, червивые куски. Где-то за стенами замка разносится одинокий, надрывный поминальный плач. Где-то хоронят умерших. Камней в округе не хватит, чтобы закрыть им веки, и это задачу берет на себя снег, опускаясь на их лица тяжелыми белыми хлопьями. Снега в этих краях обычно не бывает, но природа сегодня прощается с умершими вместе с живыми.

Губы Теона ложатся тяжелыми снежными хлопьями на лицо Робба, и что-то обрывается у него внутри вместе с тем, как обрывается поминальная песнь.

В воздухе дрожит эхо от влажного звука разорванного поцелуя.

RHYTHM LAWS UNLEASH THEIR MEANING

Маленькая медная монетка застревает в горле - ни проглотить, ни выплюнуть. Сказать тоже ничего не получается, и Робб чувствует, какое глупое у него получается лицо - будто восковое, оплывающее от тепла камина. Рот размягчается, сползает ниже, и тянет подставить руки, чтобы поймать его в сложенные лодочкой ладони, если губы решат все же соскользнуть с лица.

Плакальщицы заводят поминальную песнь вновь - ближе на этот раз, и она проникает в комнаты замка сквозь щели между камнями кладки, в приоткрытые окна, в бойницы, между прутьями решеток. Она проникает и в Робба - сквозь распахнутые глаза, искривленный рот, между ребрами, свивается между пальцев, путается в завитках волос. Теперь кажется, поминают их - Робб смотрит на Теона, и не находит слов сказать хоть что-то.

VISION WALLS FALL ALL REVEALING
VISION WALLS FALL ALL REVEALING
VISION WALLS FALL ALL REVEALING
VISION WALLS FALL ALL REVEALING

- Теон, я... Не могу дать тебе того, что ты просишь?

Слова кажутся неловкими, как элементы пазла, никак не подходящие друг к другу. Робб насильно склеивает их друг с другом своей растерянностью и обезоруженностью. Почти тянет спросить, - и что мне теперь делать? Вовремя вспоминает, что Теон теперь уж точно не ответит ему на этот вопрос.

- Хотя, наверное, именно то, о чем ты просишь, я и могу тебе дать.

Решение спонтанное, обжигает ладони, но Робб сглатывает тревогу. Медная монетка, что стояла поперек горла, наконец проскальзывает, и Робб чувствует теперь ее ненавязчивый вес в желудке.

- Поезжай в Пайк. Ты был прав, это то, что ты можешь сделать лучше всего.

Медная монетка отзывается тревожной дрожью на каждое слово, но Робб вздергивает подбородок. Не знаешь, как быть? Будь королем. Робб не сразу замечает, как его собственная рука встает между ними. Под ладонью он чувствует, как колотится сердце у Теона, собственное - ухает в горле, почти в унисон. Наверное, надо было сказать еще что-то. Наверное, надо было объяснить. Наверное, не надо было сейчас отталкивать его.

Сказанные прежде признания - я тебе доверяю или я тебя любил звенят в воздухе, как медные колокольцы, которые вешают иногда коровам на шею, чтобы животные не потерялись. Глухой, монотонный, бессмысленный звон.

Робб почти хочет попросить прощения, но останавливает себя. Вместо этого слегка давит Теону на грудь, мол - иди.

Иди же. Ты хотел идти.

HEARTS AND WINGS COMMENCE TO BEATING [indent]
WOODS UNSEEN WITH ALL BELIEVING [indent]
[status]whistle as you moan[/status][icon]https://i.imgur.com/ULI22SR.png[/icon][lz]<center>i breathe not now, not now</center>[/lz]

+3

10

If the mirror were see-through, the empire of invisibility
could train your shadow to be a ghost.

— Ничего, — Теон сам удивляется своему голосу. От улыбки на губах ничего не остаётся — так пустота бушует, когда кто-то гасит пальцами тень вместо свечного огарка. Сердце бьётся чаще, чем надо. — Ничего, прости меня. Всё в порядке, — чья-то рука забирает у него: каплю, которую он уронил Роббу между лопаток (пусть она дотронется до тебя за меня), воздушного змея, которого Робб принёс ему в первый раз, корабли в бутылках, которые никуда не плыли, но Робб говорил, что они плыли в Пайк и Теон улыбался. Теон улыбался. Рука забирает, пустота бушует, ветер за стенами — сдирает кожу с мёртвых. Смех, который у него остаётся, Теон бережёт на потом — сжимает в кулаке, чтобы рассмотреть, превратить его в нож, в верёвку, в каплю змеиного яда.
Instead, the road explodes into an octopus of paths,
a lone flame sparked in the center, and you don’t know
which to take.

Робб никогда не бил его, но голова кружится, как от удара. Шум нарастает — ветер, удар в жестяной барабан, тишина после разорвавшегося снаряда. Хруст снега под ногами мертвеца. Теон отступает на шаг, удивляясь, как медленно отлипают от земли ноги — это, наверное, сон, ведь во сне время сходит с ума, течёт медленнее, чем реальности. Робб не мог так сказать, Робб не мог сделать ему больно. Помнишь, думает, как ты случайно сломал мне плечо, когда мы играли, ты помнишь, а я не помню. Рука выгребает остатки из-под костра, Теон удивляется, сколько там мусора, сколько там всего, откуда всё это взято. Их маленький игрушечный поезд, улыбка Робба, когда они встречались после долгой разлуки, прикосновения его рук — всегда случайные. То, как он впервые привёл его на праздник среди местной знати — Теон не знал никого, а Робба знали все, приветствовали его, как солнце, так до сих пор и осталось, так до сих пор и осталось.

Your magic trick? [indent]  [indent]

Робб никогда не бил его, поэтому здесь совсем нет боль, боль придёт потом. Солдаты топят снег в жестяных котлах, чтобы запастись пресной водой — боль будет там, Теон узнает её с первого раза, в ней отразится солнце. Солнце всегда принадлежало Роббу — он мог выгуливать его на привязи, как непослушного пса, ты мог меня выгуливать, но отказался. Смех прорывается — каплями пота над верхней губой, дрожью в пальцах, судороге в уголке рта. Если достать нож сейчас, Робб никогда никому не достанется, больше не будет боли, в растопленном снеге не отразится ничего, кроме мёртвого неба, что сияет само собой. Если достать нож сейчас, останется только злость — Теон на мгновение закрывает лицо ладонями, кашель — будто порванный ветром лай, бьётся о пальцы чёрным дырявым флагом. В Пайке он об этом не вспомнит, конечно, в Пайке не будет времени вспоминать. Он больше не вернётся обратно, а если вернётся, его можно будет растопить в жестяном котле, будто лёд.
— Спасибо. Я только этого... и хотел.

Inventing a new magic trick. Pain gurgles back up
the garbage disposal, helplessly whining

Это прикосновение — последнее: Теон запоминает его, но ещё не знает, что будет с ним делать.
— Тогда я... уезжаю завтра, — придётся задержаться где-нибудь, пока не найдёт корабль, придётся потеряться. — Не выходи провожать. У меня будет... много дел. У тебя тоже.
Теон утирает остатки смеха со рта вместе со слюной. Сейчас бы девку какую — оставить на ней синяк, наполнить её собой, будто соломой, а потом сжечь. Не сделать ни глотка дыма, чтобы не вспомнить — Робб оттолкнул его, Робб оттолкнул его, — что сделало их чужими. Какой же ты идиот. Какой же ты идиот. Теон смотрит на него, как в последний раз — запоминает всё, чтобы потом расковыривает болячку, выдавливать гной. Сукровица пойдёт чёрная, как сок от жимолости, но Теон знает — не выйдет, не вытравится, столько лет прошло, а игрушечный поезд всё горит и горит. Какой же ты идиот.
— Я приведу тебе флот, вот увидишь. Мы выиграем эту войну, мой король.
[icon]https://i.imgur.com/rgrHNet.png[/icon][lz]i find you all unwoven[/lz]

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » up the ragged cliffs