POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » pocket changes


pocket changes

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

KEEP MOVIN'! — TRY IT! — TRY IT AGAIN! — DON'T GIVE UP! — FASTER,  HIGHER,  STRONGER!
http://forumupload.ru/uploads/001a/a6/b8/3/336231.png
JUST A GAMEWHATEVERBLAH, BLAH, BLAHFUCK OFF  —  NOPE  —  CAN YOU STOP

Отредактировано Tsukishima Kei (2020-12-03 11:59:12)

+8

2

Руки тяжёлые и дурацкие.

Ямагучи рассматривает обгрызенный заусенец, мозоли на пальцах, полоску грязи под одним из ногтей. Как будто кто-то засунул в рукава его толстовки сдутые шины от старого велосипеда: никакого толку. На руки лучше бы не смотреть.

— Подожди, пожалуйста, — Ямагучи морщится, заталкивая в сумку волейбольную форму. Молния расходится, будто хочет ещё раз над ним посмеяться. В глазах Цукишимы всегда это было, что-то уставшее и разочарованное: сломанная молния, оборванный шнурок, пробитый волейбольный мяч. Ямагучи сложно смотреть в них слишком долго — особенно сейчас.

«Полный отстой».

Цукишима никогда не делал ничего отстойного; удивительно, что они так долго оставались друзьями. Рука Даичи на его плече — тёплая, как подтаявшее мороженное в жаркий день: в этот раз оно капает с подбородка на воротник новой футболки. Ямагучи только виновато пожимает плечами. Выбирает из всех неподходящих слов самое подходящее: прости, что подвёл, — но Даичи уже уходит. Цукишима раздражённо щёлкает языком. Полный отстой.

Жарко, как будто из-под каждой трещинки на асфальте трещит кузнечик. Ямагучи на секунду останавливается, чтобы подставить щёки солнцу. Руки — всё ещё тяжёлые, даже проверять не надо. Бесполезно торчат из карманов. Раньше можно было сказать себе, что нужно просто больше тренироваться — стать сильнее, стать выше. Ты просто плохо стараешься. Ямагучи неплохо старался — он сам это знал, — но ничего не вышло. Мяч даже над сеткой не прошёл. Такое случается со многими, осторожно сказал Сугавара, даже с Ойкавой, но с Ямагучи больше ничего не случалось.

Зря они выпустили его на решающий матч.

— Ты хорошо играл, — Цукишима не останавливается, и Ямагучи приходится изо всех сил ускорить шаг. — Очень здорово. Я так люблю, когда ты...

Слова капают подтаявшим мороженым на воротник футболки. Он опускает голову, хмурится чему-то несказанному, и качает головой из стороны в сторону. У него никогда ничего не получается. На фоне Цукишимы это чувствуется как будто особенно остро: словно положили рядом новенький и сдувшийся волейбольный мяч. За ним всегда было приятно тянуться — чуть выше, чуть сильнее, всегда оставалось пространство, которое Ямагучи, казалось, мог бы пройти. Когда не мог — восхищался им: Цукишима был лучше всех. Лучше Хинаты, лучше Кагэямы, это было очевидно. Вы не видели, как он играет, когда ему начинает нравиться.

Вы его не видели.

— В следующий раз, — Ямагучи удивляется своему голосу. В кроссовок забивается маленький колючий камушек — придётся терпеть до дома. — В следующий раз вы обязательно победите, правда? Весенний турнир.

Цукишима молчит, и в его молчание тоже есть что-то похожее. Звук сдувшейся велосипедной шины. Ямагучи на всякий случай ещё раз проверяет руки — лучше не становятся. Да и с чего бы они изменились.

— Зря я...

Ямагучи всегда говорит осторожно, будто стягивает с ссадины присохший пластырь. Сегодня это особенно больно — порез сочится сукровицей, края пластыря его задевают, собирают пыль, чьи-то волосы.

Руки всё ещё тяжёлые и дурацкие. Странно, что он раньше не замечал.

Отредактировано Yamaguchi Tadashi (2020-12-03 21:19:01)

+8

3

По правде говоря, ему не хотелось здесь оставаться. «Здесь» - всегда было понятием растяжимым, абстрактным до той степени, что становилось тошно всякий раз, стоило попытаться понять, о чем это проклятое «здесь» вообще было. Иной раз ему хочется просто не быть в своей коже, сейчас вот - не хотелось быть в принципе, но, все же, по большей части не хотелось быть с Ямагучи. Это уродливые чувства - слюна от них скапливается под языком, кислая и жидкая, как в моменты, когда долго едешь в душном автобусе и вскакиваешь, чтобы быстрее из него выйти (не на своей, разумеется, остановке, и от этого только противнее - ждешь потом следующего автобуса, опаздываешь, нервничаешь).

- Хватит это повторять.

Он говорит. Это проблема: Ямагучи - он разговаривает. Меньше, чем все остальные, но все еще больше, чем Цукишиме хотелось слышать. На большинство сказанного, кажется, даже заранее не ожидает ответа. В перерывах между ощущением себя призраком - стенкой, фоном, обезличенным фрагментом формальной реальности - Кей испытывает раздражение, но не может понять, на что. Вариантов, в сущности, было несколько.

- Я просто играл. Ничего особенного.

Он останавливается. Спортивная сумка враз начинает казаться ему неподъемной, тянет его вниз под остывающий асфальт, прямо к брату ощущению бессмысленности собственного существования. Цукишима не хотел быть здесь, сейчас - не хотел этого больше всего на свете.

- Это заставляет чувствовать стыд, ты не думал об этом?

Слова, даже обычные, у него всегда получались острыми, как тощие коленки, неприятными - как замерзшие руки. Раньше Цуки не думал о том, кого и как его слова могут травмировать, но с Ямагучи приходилось быть аккуратным. Стараться, по крайней мере. Получалось, разумеется, плохо, но Цуки знает, что лучше у него все равно не получится - люди всегда слишком многого от него ожидали, слишком хорошо о нем думали.

- Никто не умер от того, что ты ошибся.

Пахло от Ямагучи сейчас, как в тот день, когда Цукишима увидел своего брата на скамье запасных. Если бы на его месте сейчас был Кагеяма или Хината, Кей бы испытывал злость и желание уязвить посильнее, затолкать каждого из них под асфальт вместо себя, но перед ним не они, и это, конечно, делало ситуацию безвыходной. Значит, придется укладываться под него самому. Чувствовать себя похороненным какое-то время, а потом вылезти и начать заново - повторять те же действия, что и всегда, дергать заусеницы на пальцах, протирать запотевшие дужки очков. Передвигать не свое тело по улицам, которые хотелось переставать узнавать. Заставлять себя есть больше раза в сутки.

- Это не имеет никакого значения.

Пахло от Ямагучи сейчас слезами его брата. Если бы Кей был один, он бы сжал в кулаки пальцы - жест бессилия и уязвимости - но его пространство постоянно кем-то заполнено, поэтому приходится сжимать зубы и продолжать держать выражение лица максимально нейтральным. Взгляд тупой. Упирается в калитку чьего-то дома. Если бы здесь был кто угодно, кроме Ямагучи, ему было бы намного проще, но вот он здесь - и его слов немного, но все они, как на подбор, мягкие, и этого снова больше, чем Цуки заслуживал.

- Какая разница, кто и почему проиграл.

Кей бы сказал, что он хочет домой, но он знает, что не хочет, в сущности, ничего. Правда была в том, что он устал от того, что все вокруг него жили и жить хотели. И что ему было стыдно иметь что-то, в чем эти желающие жизни энтузиасты нуждались гораздо больше него. Ямагучи всегда говорит мягко, обсыпает его восхищенными взглядами. Взамен ничего не получает и даже не просит. Цуки говорит так, что лучше бы просто молчал.

То, что дают ему, сознательно не использует.

+5

4

Ничего особенно.

Цукишима всегда ему так говорил. Ничего особенно. Был и другой вариант — полный отстой, — но сейчас мы не будем об этом. Ничего особенного, когда ты получаешь лучшие баллы за тесты во всём классе (Ямагучи учится хорошо, но не тянет на лучшего). Когда тебе присылает валентинку одна из самых красивых девчонок в группе (когда они подходят к Ямагучи, то ради того, чтобы узнать номер телефона его лучшего друга). Когда ходишь в самых модных кроссовках. Ничего особенного.

Раньше Ямагучи это ободряло. Цукишима делал сам прыжок лёгким — казалось, его можно сделать, если хорошо разбежаться и подобрать нужную обувь. Так, чтобы резина мягко пружинила от нагревшегося асфальта, а шнурки не тянули вниз. Планка, до которой так просто дотянуться, если хорошо постараться.

Ничего особенно, просто смотри, как он это делает — лёгкость блока, продуманные движения, отработанные приёмы. Ямагучи помнит, как каждый раз приходит в восторг, когда мяч, отражённый его ладонью, пробивает пол маленьким раскалившимся метеором. Цукишима делал блок самой захватывающей частью волейбола. 

Конечно, его взяли в основной состав команды, а Ямагучи не взяли — в этом никогда не было проблемы. Это никогда не обижало. Так было удобнее смотреть: бояться, когда нападающий подбегал слишком быстро, будто одним ударом мог ничего не оставить от тонких рук Цукишимы. Поддерживать его, когда он выходил на подачи. Кричи громче, — говорил ему Суга, — но Ямагучи в этом не нуждался: он кричал громко и так.

Иногда Ямагучи казалось, что достаточно просто смотреть на Цукишиму, а становиться им вовсе не обязательно.

В их дружбе и без того всё было в порядке.

Всё было правильно.

Нужно было просто стараться, и он старался: вечерами, вместе с Шимадой. Казалось, у него почти почти получилось. Казалось, конечно, никакие усилия не делают тебя талантливым по-настоящему. Как Цукишиму. Как Хинату и Кагэяму.

— Ничего особенно, — тихо пробормотал Ямагучи, — потому что у тебя всё получается.

Раньше это ободряло.

Кузнечики выползают из трещин в асфальте: их пение становится ещё громче, чем раньше. Как будто стрекозиные крылья шлёпают Ямагучи по самым ушам. Раньше это ободряло, а теперь он понял, что у него никогда не будет подходящих кроссовок. Достаточно пружинящих, чтобы дотянуться до ступеньки, на которой его ждал Цукишима. Или просто остановился, чтобы подтянуть развязавшийся шнурок: в их дружбе они никогда не говорили об этом достаточно прямо. Ямагучи любил Цукишиму. Цукишима давал понять, что Ямагучи ему не отвратителен. В этом было больше тепла, чем в самых крепких объятиях Суги или улыбке Асахи, если вам кажется иначе — вы, наверное, и правда ничего про Цукишиму не знаете.

Ямагучи знал, потому что учился смотреть с самого детства. Во все глаза.

Но сегодня не так. Сегодня всё на свете не так.

— Конечно, никто не умер. Меня, в отличие от тебя, легко заменить. Это заставляет чувствовать стыд, ты не думал об этом?

Ямагучи мог бы увидеть больше, но впервые за долгое время смотрит внутрь себя. Ноги тянутся вслед за Цукишимой, как разваренные макаронины. Гадко смотреть. Никто не умер от его ошибки, никто не умрёт, если он вообще не выйдет.

— Может, мне действительно лучше отказаться? — Ямагучи не провоцирует на жалость — уж этого от Цукишимы он точно никогда не дождётся. Именно поэтому ответа ждать особенно страшно. — Тогда тебе не пришлось бы... стыдиться. Разве не так?

+4

5

Ямагучи красивый, и Цуки смотрит на него так, будто происходящее - вырванный из контекста фрагмент какого-то фильма: оператор в нем сработал из рук вон плохо, но Ямагучи хорошо держится и все на себе вывозит - Цуки видит его очень отчетливо, а вот себя в кадре не наблюдает, и от этого, кажется, даже становится легче. Думать об этом так, словно это происходит в кино: все эмоции — игра, все реплики — сценарные строчки, все события вымышлены и, в общем, вы как-нибудь там постарайтесь не пытаться их повторять, а то мало ли...

Цукишима слышит, что ему говорят, и ему несложно воспринимать ситуацию таким образом, будто бы его самого здесь не существует. Тело снова перестает казаться ему своим, улица, на которой они с Ямагучи стоят, вдруг становится бесконечно широкой, дома сползают за покатый горизонт и там, наверное, куда-нибудь падают; взгляд у него расфокусированный, мысли - спутанные и шумные. Заплачь - Цуки думает. Ты ведь сейчас должен заплакать - читает у себя в голове вымышленный сценарий:

<...> КТО-ТО стоит рядом и делает Ямагучи больно.

ЯМАГУЧИ: Ты можешь быть нормальным? Ты можешь хоть раз сказать что-то хорошее?

ЯМАГУЧИ начинает плакать. Мимо проезжает СОСЕД на велосипеде, здоровается, не останавливаясь, затем падает за горизонт вместе с домами. КТО-ТО заканчивает залезать под асфальт и больше не дышит.

КТО-ТО: Я не это имел в виду.

Цуки смотрит на Ямагучи и не хочет думать о себе как о части происходящего. Он поправляет очки, говорит:

- Я не это имел в виду.

Вздрагивает. Отводит глаза.

Столкновение со своими эмоциями — это всегда проблема, но столкновение с чужими — попросту катастрофа. Дело никогда не было в том, что Цукишиме плевать — если посчитать, сколько вещей, о которых он старается говорить равнодушно, вызывают у него тревоги, можно расхохотаться — дело в том, что он понятия не имел, что с чужими чувствами и эмоциями делать. Это было хуже всего — в ситуации, где все нормальные люди, реагирующие под стать происходящему, вдруг спотыкаются о твое молчание и задают вопросы: что ты чувствуешь? о чем ты думаешь? скажи хоть что-нибудь; Цуки упирается взглядом в горизонт, носки кроссовок, коротко постриженные ногти и думает только о том, что он не чувствует ничего из того, что от него ждут остальные. Это было хуже всего — не уметь ответить на чужие чувства, не испытывать уместных эмоций, осознавать собственную дефектность настолько отчетливо, что находиться рядом с другими — нормальными, правильными — людьми становилось невыносимо. Он ничем не мог бы помочь Ямагучи, даже если бы очень хотел. Их дружба всегда была чем-то неправильным. Чем-то, чего Цукишима никогда не заслуживал.

- Я не могу тебе помочь. Это всегда было просто игрой, мне жаль, что она вас ломает.

Цукишима, на самом деле, мог бы имитировать реакции. Временами у него получалось это лучше, чем он сам от себя ожидал: улыбка выходила ненастоящая, от нее оставалось потом тошнотное послевкусие, но ее хватало, чтобы сказать то, что от него требовалось, учителям, соседям или игрокам из других команд. Мама говорила: ты должен быть вежлив, нельзя так бездушно молчать. Цуки делал вид, что ему грустно, когда ему не было, и что ему радостно, когда радость не приходила - от этой вежливости тянулись ростки лицемерия: то, что я правда чувствую, ранит всех остальных. Раньше Цуки старался быть просто вежливым, с Ямагучи - начал пробовать быть осторожным. Выходило, разумеется, отвратительно - говорил Цукишима по-прежнему так, что лучше бы, блядь, заткнулся.

- В следующий раз ты забьешь.

Слова, которые он говорит, кажутся ему мерзкими и бесформенными. Должен быть вежлив и осторожен - скажи уже, мать твою, хоть что-то хорошее, сколько можно травмировать всех вокруг.

Думать об этом так, словно это происходит в кино, совершенно не получается.

+6

6

Собственное несчастье — маленькое, как мышонок. Ямагучи подбирает его среди травы — крохотный, жалко, пахнет молоком и холодом, — делает ему гнездо в коробке из-под старых кроссовок да прячет в шкаф. Несчастье растёт, пока он нарезает ему морковки и подбрасывает купленные для Цукишимы сладости (Цукишима отказывается от половины; не понимаю, как вы можете столько жрать) — может быть, если содержать его маме и папе, то никто и не заметит его присутствия. Не заметит разницы.

Будто всё в порядке. Иногда даже Ямагучи о нём забывал.

Когда Цукишима впервые пришёл к нему в дом, первым делом он учуял слёзы, солому, огрызки яблок. Спросил, есть ли у Ямагучи домашний питомец, но Ямагучи пришлось соврать. Цукишиме мышонка хотелось показывать меньше всего — словно то сияние, что исходило от его рук, могло причинить его собственному несчастью боль. Если бы узнало о нём. Не узнает.

Ямагучи прячет коробку из-под старых кроссовок в тени Цукишимы и улыбается: всё в порядке.

(Полный отстой?)

—  Что ты имел в виду, Цуки? Скажи мне.

Слово стыд к Цукишиме не липло — сползало вниз, не оставляя ни пятен, ни шрамов, ни заметных следов. Он мог упасть с велосипеда за обочину, но выйти без единой царапины — может быть, это его сияние всё заглушало. Может быть, внутри росли муравейники и синяки — Ямагучи стоило быть внимательнее, слушать внимательнее, может быть, Цукишиме, следовало хоть что-то сказать.

— Может быть... я имею право знать, о чём ты там думаешь.

Ямагучи отворачивается. Мышонок в коробке из-под старых кроссовок шуршит всё громче и громче. Давно нужно было выпустить его на волю — Ямагучи знает лес, там водятся хищные змеи, змеи съедят его, останутся только косточки да соляные камушки слёз. Не отпускает. Если уйти из команды, ничего не изменится: он представляет, как отдаёт форму обратно, как стена в его комнате становится слепой и безликой, как руки становятся ещё более резиновыми, чем раньше. Тебя даже на поле не выпускают, так какая, собственно, разница?

Больше не выпустят. Шимада будет разочарован, если Ямагучи уйдёт, но он ищет причины остаться и не находит.

— Вас ломает. Как будто ты не имеешь к этому отношения.

Улица останавливается, словно солнечный свет на несколько минут превращается в капли смолы. Ямагучи замирает слишком близко от Цукишимы, ещё немного — удар сломает узкий, высокомерно вздёрнутый нос. Будет ли ему больно, или он только раздражённо скривиться — Ямагучи почти научился различать его эмоции (вы не понимаете: это он так улыбается), но сейчас не уверен в том, что они существуют по-настоящему.

Ты хоть раз-то падал с велосипеда?

— Как будто ты ни к кому из нас не имеешь отношения.

Ямагучи кричит — улица становится ещё медленнее. На Цукишиму кричать нельзя. Несчастье скребётся в коробке и выдаёт его — протяни мне руку, сожми её, покажи, что ты тоже расстроен. Покажи, что умеешь расстраиваться. Может быть, тогда не придётся прятать ничего в обувной коробке.

— Может, забью. Дело уже не в этом, правда?

Хочется толкнуть его в грудь, но вместо этого Ямагучи бьёт себя по макушке крепко сбитым кулаком.

— Тебе безразлично, забью я или нет. Тебе безразлично, потому что ты боишься расстраиваться.

Если врезать ему по лицу, Цукишима не перестанет быть оглушительно красивым, и от этого гаже всего. Зато, может быть, получится выловить его из-за той стороны — там, где тени подметают пыль и опавшие листья, там, где не остаётся ничего, кроме табелей успеваемости и огрызков морковки.

— Ты трус, Цукишима. И поэтому делаешь больно другим.

Ямагучи от него отворачивается — это худшее, что он может себе позволить вместо удара.

+4

7

Это похоже на математическую задачку: есть только часть переменных и числа после равно. Цукишима решал такие на экзаменах первыми, потому что они давались ему легче всего, и более сложные - уравнения на пару десятков действий - оставлял на потом, чтобы грамотно распределить время. Это должно было решаться проще простого - ему нужно было всего-то вычислить переменную собственного ответа, чтобы получить результат, способный устроить всех, но он не мог, и время его личного экзамена уже подходит к концу, а он только сильнее запутывается. Я не знаю правил и формул - он говорит сам себе. Я не был готов к уроку. Пожалуйста, учитель-которого-нет по предмету-которого-никогда-не-преподавали, прошу меня извинить. Поклон, опущенная голова, нервная дрожь в руках. Выход из класса.
Смирение.

Думать об этом так, словно все происходит в кино. Обесценить происходящее. Смотреть краем глаза, листая ленты соцсетей в телефоне. Как-нибудь дотянуть до конца. Родиться героем, умереть трусом - когда зажигают свет в зале кинотеатра, титры бегут по бледному экрану - рисуют для него выбитый из его легких воздух и чужой затылок. Цукишима сжимает пальцами подлокотники, поджимая колени, пропускает через себя выходящих из зала, ждет какой-нибудь сцены в самом конце, но Ямагучи к нему так и не поворачивается. Экран гаснет. Звон в ушах остается. Молодой человек, сеанс окончен; вам нужна помощь?

- Как скажешь.

Поднимаясь с кресла, он выходит из зала последним. Уравнение, которое ему не решить, кинолента - которую не переснять: в ушах Цукишимы звон, и он за ним больше ничего не слышит.

- Мне пора домой.

Натянуть на голову наушники - жест давно рефлекторный. Если в них заиграет музыка - Цуки будет слышать только ту, что играла в титрах. Руки у него дрожат, ноги ватные - асфальт перед глазами срастается, и это похоже на трагедию, которая, как и все, что его касалось, пройдет незамеченной. Думать об этом так, словно все произошло не с ним, - получается снова, получается лучше всего, получается, получается, получается. Завтра будет день, скопированный со всех остальных, завтра Ямагучи снова встретит его на выходе из дома. Завтра они снова, как всегда, будут вместе ходить везде, потому что завтра - сколько бы Цуки его не просил - никогда не меняется.

- До встречи.

Если добежать до дома и проблеваться - то, возможно, у него получится, наконец, выйти из собственной кожи. Если прореветься в голос - может быть, он почувствует что-то кроме опустошенности. Если хорошенько разбежаться и врезаться со всей дури в стену - может быть, и реальность перестанет казаться ему симуляцией.

Дом встречает его запахом домашнего ужина и лицом брата. Цукишима смотрит перед собой и ничего не видит.

Ни блевать, ни плакать, ни разбегаться он, конечно, не мог.

Отредактировано Tsukishima Kei (2021-01-02 23:15:38)

+3


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » pocket changes