body { background-image: url("..."); }

body { background-color: #acacac; } #pun { background-color: #d3d3d3; } #pun_wrap #pun #pun-viewtopic #pun-main {background-color: #d3d3d3;} .punbb .code-box { background-color: #c8c8c8 } .punbb .quote-box { background-color: #c8c8c8 } .quote-box blockquote .quote-box { background-color: #b7b7b7 } ::-webkit-scrollbar { width: 8px; } ::-webkit-scrollbar-track { background-color: #7a7a7a; } ::-webkit-scrollbar-thumb { background-color: #5e358c; }

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » oxford comma


oxford comma

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

https://i.imgur.com/dUh1Cpi.png

the full star tries his best


WHY DOES THAT OBSTINATE LITTLE VOICE IN OUR HEADS TORMENT US SO? COULD IT BE BECAUSE IT REMINDS US THAT WE ARE ALIVE, OF OUR MORTALITY, OF OUR INDIVIDUAL SOULS – WHICH, AFTER ALL, WE ARE TOO AFRAID TO SURRENDER BUT YET MAKE US FEEL MORE MISERABLE THAN ANY OTHER THING? IT IS A TERRIBLE THING TO LEARN AS A CHILD THAT ONE IS A BEING SEPARATE FROM THE WORLD, THAT NO ONE AND NO THING HURTS ALONG WITH ONE’S BURNED TONGUES AND SKINNED KNEES, THAT ONE’S ACHES AND PAINS ARE ALL ONE’S OWN.


to make the white pearl shine

[icon]https://i.imgur.com/0dqpGDM.png[/icon][status]as i am yearning[/status]

+5

2

Его взгляд пролегает между ними оксфордской запятой. Последним связующим звеном между руками, губами, теплом тела.
Ладони у него горячие, и Робб подкладывает их под щеку, греется. Губы у него тоже горячие. Шершавые - меньше нужно кусать и стоять на ветру, и вообще, в мире что, закончились все гигиенические помады? Так сказала бы Санса. Робб не говорит ничего, позволяет этим шершавым губам исследовать его рот, его тело, его жизнь. Ему нравится эта шершавость - так он чувствует, что целует мужчину, и эта мысль волнует и окрыляет его. Так он чувствует больше, и держаться за ощущения становится легче.

Его взгляд - тот, что связывает все воедино, тот, что пронизывает совместные ночи и дни порознь - единственное холодное, что есть в Теоне. То, что придает поцелуям солоноватый вкус - море или слезы? Крик чаек вдалеке и щемящее чувство одиночества, когда стоишь на утесе, и ветер треплет твой шарф, будто тянет шагнуть вперед. Но в предложении еще не поставлена точка, Теон поднимает свои глаза, и снова ставит оксфордскую запятую, и снова позволяет интонации восходить.

Они читают Еврипида.

Робб курит на своей кровати, Теон лежит на животе на второй кровати, которая стоит у противоположной стены, и нараспев читает пьесу вслух. Робб почти не слушает, и думает о том, как они решили не сдвигать кровати, несмотря на то, что спят они все равно вместе. Решил он - и сказал об этом Теону, который просто не стал возражать. Поэтому теперь Теон лежит на своей кровати. Робб склоняет голову и разглядывает его тело, залитое мягким, цвета гречишного меда светом тусклой лампы на прикроватном столике.

У Теона мягкий, мелодичный голос, когда он читает пьесу. Он слега меняет тембр голоса, чтобы изображать разных персонажей, и Робб прикрывает глаза, позволяет его голосу убаюкивать себя. Он представляет себя в лодке, покачивающейся на волнах. Весла нет, его вырвало из уключины сильным течением и унесло; и теперь не оставалось ничего, кроме как отдаться на волю моря и позволить тому нести их - к берегу ли, в противоположную ли сторону. Робб не знал, он закрыл глаза и подставил лицо горячему солнцу рук и губ Теона и холодным порывам ветра его глаз.

Если перегнуться через борт, можно окунуться лицом в холодную воду, и оставить там свое отражение. Робб предпочитает не смотреться в воду, чтобы не видеть, что она может отражать. Он смотрится только в зеркала и выпуклые стороны ложек - и то только потому что они отъявленные лжецы.

У Теона мягкий, певучий голос - ему нужно было бы читать со сцены реплики в греческих драмах и дарить себя благодарной публике.
Вместо этого он выбирает дарить себя Роббу и говорить с ним, понизив голос. он спрашивает, хорошо ли Роббу.
Хорошо ли ему? Задумываться об этом никогда не доводилось. Робб знал, когда ему холодно или жарко, когда больно, и когда нет. когда скучно, и когда интересно. но когда ему хорошо, когда ему нравится - Робб удивился, раньше его никто об этом не спрашивал, и это казалось совершенно неважным.

Но теперь он научился различать, когда ему хорошо, и что Теон каждый раз имеет ввиду.
Сейчас тоже было хорошо, и Робб приоткрыл глаза и рассеянно бродил взглядом по комнате, по надсадно прогнувшимся от книг полкам, по заваленному учебниками и тетрадями столу, по креслу, на котором смятая, вперемешку валялась их одежда. Он слышал, как в тесной кухне тикали дрожащей секундной стрелкой часы, как гудел холодильник и как отдаленно играл джаз где-то этажом или даже двумя выше.

И тогда он думает,

- Как жаль, что это не может продолжаться вечно, правда?

Тогда он напарывается на холодный, пронизанный северными морскими ветрами взгляд Теона.
В комнате становится оглушительно тихо, Теон больше не читает Еврипида, и не спрашивает, все ли хорошо, и не предлагает сварить ночной кофе. В комнате отзвуком только дрожит обломок эха: не может продолжаться. Он ощущает стеклянный холод этих слов, сорвавшихся с языка почти случайно. он вертит в своей руке эти слова, как увеличительное стекло. Повернешь под одним углом, и причудливая картинка из старинной книги станет ближе и ярче, чем прежде. Повернешь под другим - и картинка вспыхнет, оставляя после себя кисловатый привкус горелой бумаги.

[status]as i am yearning[/status][icon]https://i.imgur.com/0dqpGDM.png[/icon]

+5

3

Всё было бы совсем по-другому, читай они Еврипида в Древней Греции по-настоящему. Никаких переливов голоса, никаких интонаций: у рока есть только вой, злая козлиная песня и застывшая маска. Теон представляет себе лицо, покрытое гипсом дерево, раскрытый в отчаянии рот. Под ней старик может разыграть Электру, и никто не узнает его. Теон берёт её маску, разукрашивает жёлтой пыльцой, лепестками сирени, колокольчиками, выловленными из озера листьями. Надевает её на себя. Называет любовью. Не вслух — молча.

— Лучше бы мы выбрали Эсхила, — меланхолично заключает Теон, останавливаясь перед тем, как взяться за линию хора. — Ты же знаешь, его Орестею я люблю... больше.

Сглатывает шутливую отсылку к Ницше (никто не ссылается на Ницше всерьёз). Это и правда любовь — Теон умножает её, надевая маску: тихие поцелуи в ребро ладони — робкие, как прозрачные слёзы. Маркие — в доверчиво расслабленный живот: Теон прикусывает кожу, оставляет следы, о которых кроме них никто не узнаёт. Встаёт перед ним на колени — от дыхания остаётся только слишком рано проклюнувшийся из яйца птенец.

— Тебе... хорошо?

Есть некоторые вопросы, за которые он себя ненавидит; этот — из их числа. Теон слышит ответ каждый раз, но верит только однажды, когда доверяет Роббу свои запястья, растворяясь под его телом, будто липовый мёд. Длинные ноги всегда так неуклюже ложатся на его плечи, и Робб трогательно целует его в косточку на лодыжке — держаться за это воспоминание просто, всё равно, что спрятать в спичечный коробок тревожный свет далёкого маяка. Теон почти позволяет себе расслабиться — найти дорогу к берегу — холод отступает, руки Робба всё глубже и глубже входят в его живот, там красивые муравейники, псы, разукрашивающие жёлтым поляны, найденные в лесу дикие груши. Теон притаскивает в их квартиру немного — тусклую лампу, несколько ссадин. Потрёпанного Гёльдерлина: в восемнадцать лет он опубликовал работу о его переводе Царя Эдипа, но они с Роббом договорились заниматься античными дисциплинами. Гёльдерлин пылился на полке.

О Филипе Роте в их группе тем более не принято говорить. Безвкусица. Глупая шутка.

В учебных коридорах они держатся как друзья — прикосновения прячутся в рукав чёрного свитера (Теон, тебе не надоело изображать битника?), улыбка бледнеет, как цветы на первом осеннем ветру. Теон держится, как умеет, актёры меняют маски редко, всего пару раз, голос звучит глухо и холодно. Выражения рисуют так, чтобы крик, покачивающийся на котурнах, не приобрёл отчётливых очертаний: переход между тоской и страхом, ужасом и отчаянием — не угадаешь, пока актёр не начнёт петь. Теон не начинает.

— Не хочешь потом... Медею? Мюллера, не Еврипида, — о Мюллере они тоже не говорят, но Теон любит, как тот не оставляет от мифа только коктейли Молотова и вырванные куски асфальта. Всё, что они выстраивали так долго, лежит дымящимися руинами — Филоктет, Геракл, революция. Восстание цветов. — Хотя нам, конечно, ещё работать над переводами.

Хорошо ли Роббу? Теону хорошо в их квартире — квартире Робба — здесь даже звон посуды отдаёт каким-то злым счастьем. Хлопать дверью, уходить, но обязательно возвращаться — верные псы всегда знают дорогу обратно. Теон убеждает себя: они скрываются лишь потому, что не должно дойти дойти до Неда. Его отца. Их отца? Теон перелистывает страницу, с хором работать сложнее всего — хор говорит от лица судьбы.

— Ч-что... о чём ты говоришь?

Тишина проглатывает его слова. Теон откладывает книгу, выпрямляется. Брюки на нём ещё не застёгнуты, свитер валяется на спинке кресла. Перечисление деталей помогает найти точку опоры — только Теон не нуждается больше в опоре, лучше бы опрокинуть корабль вместе с пониманием.

— Тебе... плохо?

Слова путаются, продираться сквозь них — всё равно, что пытаться достать запутавшегося в дикой ежевике птенца. Теон чувствует, что говорит через горлышко стеклянной бутылки — далеко, будто маска крадёт последние очертания, руки сами собой сжимаются в кулаки. Они много раз ссорились, но сейчас — не ссорятся.

Сейчас всё иначе.

— Какой же я идиот. [icon]https://i.imgur.com/VvZW0rb.png[/icon]

Отредактировано Theon Greyjoy (2020-12-17 09:51:14)

+5

4

У Теона тонкий, изящный профиль. Едва заметная горбинка носа. Робб каждый раз будто с удивлением обнаруживает, какой он красивый. Темный завиток волос, обнимающий раковину уха. Смотреть на него в классе мучение, потому что Робб слишком хорошо помнит, каково это - скользить губами по спинке его носа, чтобы только поцеловать в самый кончик. Чтобы затем прильнуть к губам. Поцелуй сухой, скупой, Робб только обхватывает его нижнюю губу и замирает. Ладони ложатся Теону на затылок, и большим пальцем Робб скользит по ушной раковине, смахивая насмешливо вьющийся локон. В ладонях покалывает, и Робб сдерживает себя, повторяет себе быть нежнее, быть аккуратнее. Быть медленнее. Тогда получается ничего не упустить. Не забыть о косточке на лодыжке, не забыть о тонкой солоноватой коже на внутренней стороне локтя, не забыть о россыпи родинок на худой шее. Робб запоминает их в первую же ночь. На случай, если не увидит их больше никогда, на случай если не будет больше момента хрупкой интимной неловкости, когда Теон впервые отворачивается, чтобы расстегнуть и снять рубашку.

В голове вспыхивает воспоминание: Теон, склонив голову, сидит на его, роббовой кровати, свет настольной лампы отбрасывает на его лицо причудливые тени, заставляя его будто бы сменять маски. Его губы двигаются, пока он проговаривает про себя текст билета о древнегреческом театре. Они сбились со счета, сколько ночей они уже не спали и сколько литров кофе было выпито за подготовкой к последнему экзамену того семестра. В какой-то момент квартира Робба перестала быть местом для жилья и превратилась в келью двух аскетов, всецело посвятивших себя учебе.

Концентрироваться было сложно - это всегда было непросто. Глаза соскальзывали со строки и терялись в изломах смятого постельного белья и переплетениях ног. Мысль отрывалась от тезисов о понятии морали у древних греков и римлян. Робб всегда хорошо учился, но никогда не прикладывал достаточного количества усилий для этого. Информация просто оседала в его голове, его любили учителя, он был тем самым одаренным ребенком. Но чем старше он становился, тем сложнее становилась информация, которую следовало запоминать, и тем рассеяннее становился Робб, теряя последние крохи внимания в витиеватых сплетениях слов конспекта.

Учить вместе с Теоном было не так страшно. Он, изогнутый как вопросительный знак, склонялся над бумагами, поджав под себя одну ногу и выпростав вторую, случайно задевая Робба за бедро. Робб лежал, откинувшись на спинку кровати, деревянная рейка больно впивалась в шею; настольная лампа мерцала; за окном еще было темно, но первые птицы уже пробовали выдать первую робкую трель зарождающегося дня.

Робб помнит, как перебирал в голове идеи греков о жизни после смерти (душа не умирает и может влачить лишь убогое бесчувственное существование, оторванная от тела), помнит, как Теон облизал губы и сглотнул - его кадык дернулся на худой шее - и тогда Робб сказал себе. Но ведь это же будет не навсегда?

Это было оправданием, которого Роббу, на самом-то деле нельзя было себе давать.
Это же не навсегда?
У них остается год и лето после выпуска. Год и лето поле выпуска это целая вечность, разве нет?
Робб оттолкнулся от стены и сел ровнее (сквозняк лизнул его по шее, заставив передернуть плечами от холода - или волнения). Он слишком быстро оказался слишком близко к Теону.
В конце концов, это же не навсегда, да?

Робб тогда склонился еще ближе и заговорщическим шепотом, будто готовился посвятить Теона в подробности тайной вечеринки братства, позвал:

- Эй, Теон, - оказалось, когда у Теона в глазах отражается желтый свет лампы, они кажутся янтарными. Оказалось, над верхней губой у него есть полупрозрачная родинка. Оказалось, Теон пахнет стиральным порошком, пóтом и его, Робба, одеколоном. - Можно я тебя поцелую?

Слова вырвались шепотом, так тихо, что он испугался, что и вовсе их не произнес, они угасли на кончике языка, как пламя на спичке, которая потухает, не успев разгореться. Он испугался, что ему придется снова задавать этот вопрос, а этому уже не бывать.
Но Теон едва заметно кивнул. Когда Робб прикоснулся к его губам, он подумал с облегчением, - по крайней мере, у них в запасе весь год и лето после выпуска. Это целая вечность.

А теперь вечность истончилась, пробежала сквозь опрометчиво растопыренные пальцы, как песок. И была уже весна, и Робб снова думал, - это не навсегда. Теперь с отчаянием. Отчаяние сжирало и Теона, который стоял теперь, беззащитный, полуодетый.

Робб не знает, что такое хорошо и плохо. Он закрывает глаза, не в силах смотреть на Теона, которому он теперь ничего не может сказать, кроме как -

- Я зря все это начал тогда, да?

Он же знал, что это не навсегда.
Он же знал, что наступит весна и им будет больно. И Теон будет стоять, растерянный и расхристанный, а сам он будет лежать, полуживой от тяжести, которая на него навалилась. [status]as i am yearning[/status][icon]https://i.imgur.com/0dqpGDM.png[/icon]

+3

5

Когда задумаешь отправиться к Итаке, молись, чтоб долгим оказался путь. Теон каждый раз думал, насколько долгим: дорога всегда начиналась с его волос. Кипарис, грушевые деревья, белые сосны — запах оливок, смягчающий аромат его яблочного шампуня. Маленькая родинка над правым ухом — точка, которая соединяет язык с кожей: Теон закрывал глаза, пока гладит его по запястью. Дорога всегда начинал с его волос, продолжалась вопросами: какой будет Итака. Закончится ли когда-нибудь его путь.

Когда Робб был рядом, солнце медовой лепёшкой ложилось в ладонь: Теон не ел её сразу, отламывал кусочки, откладывал на потом. Прятал на подушке, ожидая, что, если вся еда на свете закончится, он сможет держать её под языком. Вспоминать запах его волос, вспоминать касание, которым Пилад награждает Ореста. Забавно, что в академической стезе Робб всегда его обгонял, но в представлениях, которые они устраивали, Теон забирал все главные роли себе. Внутренности сочились соком, как засахаренные груши, когда Дионис требовал себе голову Пенфея — Робб был здесь, Робб никогда не вставал на колени. Вместо огненных волос — львиная грива: если захочешь закончить, я возьму её себе без помощи диких вакханок. Только себе. Теон часто думал об этом, когда засыпал на своей кровати: Робб отдавал другим столько себя, что ему было больно от жадности.

Только себе. Только для себя.

Когда дорога ведёт его к шее, Теон останавливается, чтобы прикусить линию челюсти. Маленькая месть — придётся носить свитер с высоким горлом, чтобы скрывать пятна, которыми ночь его награждает. Слизывать капельки пота, нетерпеливое движение внутри его живота, словно там, вместо теста, заперли голубей — Теон гладил его по груди, никогда не спускаясь ниже раньше времени. Требовалось усилие, чтобы сдерживать самого себя: забросить рыболовные крючки ему прямо в глаза, выловить нетерпение, выловить просьбу. Робб редко просил — люди сами приносили ему себя. Теон хотел быть исключительным, и Робб позволял ему — это была их маленькая игра.

— Скажи мне, чего ты хочешь.

В такие моменты у Робба всегда дрожал голос — будто маленький шмель, застрявший между створками окон, с него вниз крупицами падает жёлтая пыльца.

— Скажи громче.

Теон помнит, как в такие моменты его горло дрожало — забывать придётся долго и больно.

— Зря, — Теон пожимает плечами. Голос рассыплется в руках, как папирус, если не позволить эмоции подойти достаточно близко. — Может быть, тогда тебе стоило подумать о том, что ты делаешь с людьми. Хоть раз.

Для Робба это так неестественно. Это ведь ему несли шкуры тигров и леопардов. Тени, которые отбрасывает ночь в Саванне — синие, смешанные с золотым песком. Теон встаёт, чтобы натянуть свитер на себя, голова на мгновение застревает в горле.

Теон на мгновение застревает — смешной и нелепый — в страхе, который возвращается. И если ты найдёшь её убогой, обманутым себя не почитай. Никакого обмана не было — Робб никогда бы не смог — было недопонимание — была маленькая игра. Теон знал обо всём с самого начала — подозревал: чутьём забитого, недоверчивого зверя, выискивающего свежие яблоки среди сгнивших. Робб был слишком хорош — Теон помнил вкус каждого его пальца, — для того, чтобы быть рядом всегда, — Теон ждал, чтобы прикоснуться губами к плюсне. Конечно, маленькая игра для конца семестра: сотканное ими самими лето.

Зря он сейчас огрызнулся. Всё и должно было так закончиться: будто не начиналось. Кровоподтёки сходят с шеи, оставляют чистую, золотистую кожу. Теон тоже сойдёт, когда его присутствие не понадобится. Может быть, стоит оттянуть этот момент, может, стоит остаться.

Лучше Робба у него никого не будет. Лучше Робба и не может быть — никогда.

— Я могу уйти, — голос меняется, становится прозрачным, медовым. Теон выныривает из горлышка свитера, улыбаясь легко, светло, как будто ничего не случилось. Как будто от Робба его отрезало не мясницким ножом — будто это был путь из лёгких петелек света, из которых осторожно нужно было вынуть маленькие перламутровые пуговицы. Сегодня мы расстёгиваем первую, завтра — ещё одну. — Или мы продолжим до конца лета? Хочешь сегодня? Ещё раз? — наверное, тело Робба ещё согрето его прикосновениями — Теон любил это тепло, любит скользить по нему ртом, вспоминая каждое движение.

Мольбу в глазах.  [icon]https://i.imgur.com/VvZW0rb.png[/icon]

Отредактировано Theon Greyjoy (2020-12-27 22:47:55)

+4

6

Иногда Теон проглатывал его целиком.

- Тебе никогда не снится, что ты больше? - спрашивал Робб, когда они лежали на его кровати в темноте. Его ладонь лежала на спине Теона, и пальцы вслепую исследовали гладкое полотно его кожи. Большим пальцем можно было проследить тонкий изгиб позвоночника вплоть до мягкой впадины между ягодиц. Тогда он возвращал ладонь выше, к крылатому разлету лопаток, разглаживал их тревожное напряжение. - Знаешь, как будто ты стал вдесятеро больше? И все вокруг тоже больше, но ты все равно знаешь, в этом сне ты увеличился в размерах.

Робб врет, что ему такое снится иногда. На самом деле, ему снятся другие вещи. Будто он стоит на краю крыши и делает стремительный шаг вперед, чтобы потом лететь, лететь и лететь вниз. Удара никогда не случается, и страшнее всего становится именно от этого. Иногда, поддаваясь слабости, он будит Теона ночью, только чтобы убедиться, что все еще в порядке. Что он еще не упал, что Теон все еще здесь, и он жив. Он спит на животе, прижимая к себе подушку, и выпрастывает из-под тяжелого одеяла ногу. Робб сжимает его узкую ступню в ладонях, сглатывая страх, что Теон может не проснуться.

Но Теон всякий раз просыпается, и успокаивающе целует Робба в губы.

В такие моменты кажется, будто Теон проглатывает его целиком.

Или когда он поднимает рассеянный взгляд от конспектов и встречается глазами с Роббом в библиотеке.
Или когда подбрасывает Роббу изящно сложенную записку между страницами потрепанной "Истории античной литературы" - в записке всегда одно только слово.

Или когда прижимается напряженной спиной к его животу и откидывает голову Роббу на плечо. Будто пытается вплавиться своим телом в его - Робб перехватывает его поперек груди, чтобы ненароком не разорвать эту близость. Второй рукой он спускается к паху. Кожа там нежная, гладкая и влажная. Теон сглатывает громкий вздох - а Роббу кажется, он немного умирает от переполняющей его обжигающей нежности.

Желать его вот так не менее мучительно, чем желать его, наблюдая за ним из сумрака зрительного зала. Свет рампы обласкивал лицо Теона - как губы Робба никогда не смогли бы.

Только оглушительно стучащее сердце напоминает, что он еще не умер.
Робб удивляется тому, как страх похож на страсть. Так же обжигает, так же лишает возможности мыслить, так же выбивает из собственного тела.

Может быть, Роббу стоило думать, что он делает с людьми - Теон прав. Роббу больно на него смотреть, но он представляет, что лицо Теона сейчас залито светом праведного гнева. Если бы Робб умел думать, что он делает, если бы Робб не был таким безответственно эгоистичным и жадным. Руки внезапно кажутся невероятно тяжелыми, и он удивляется, что они не грохочут чугунным грузом по половицам, когда он вскакивает с постели.

Они могут, потому что думают, что могут - он тоже думал, что может. И Теон теперь говорит: Я могу уйти. Роббу хочется сказать "Не можешь". Может быть, если ему удастся разубедить Теона, что он может, то он останется? Теон улыбается, и Робба тошнит от этой улыбки. Ясная, лучистая - здесь нет рампы, свет который мог бы осветить его лицо и его улыбку - Теон показывает вновь, что он лучший, кто мог бы исполнить роль лирического героя.

- Пожалуйста, - выдавливает из себя Робб. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, останься (иначе я умру). Роббу страшно сказать еще хоть что-то, и он заводит руки на спину и берется обеими ладонями за ручку двери, чтобы не дать Теону пройти мимо него.

Может быть, Роббу стоило думать, что он делает с людьми. Но Робб вовсе не понимает, что он делает. Если закрыть глаза, можно почувствовать, как под ногами нет опоры, и он будто бы летит, летит, летит вниз.

- Останься, пожалуйста, - хрипло просит Робб с жалкой, совсем уж неприкрытой мольбой.  [status]as i am yearning[/status][icon]https://i.imgur.com/0dqpGDM.png[/icon]

Отредактировано Robb Stark (2021-01-08 19:22:01)

+2

7

— Иногда — снится, — выдержав паузу, отвечает Теон, вглядываясь в его лицо.

У большого Теона большие руки и ноги. Большие зубы, большие локти, большие пальцы на руках и ногах. Всё, что в них попадает, оказывается слишком маленьким — достаточно только взять, и оно ломается. Большой Теон приносит в город большую хворь: большим оказывается даже его дыхание, дотягивающиеся до дверей и окон — люди заражаются и умирают, их трупы сваливают в большой овраг. Большой Теон всё ломает; большого Теона чувство делает таким огромным, болезненным и смердящим. Словно любовь заставляет его растянуться, стать нелепым и неповоротливым, слишком опасным для остальных — большой Теон пытается запихнуть чувства обратно в рот, но даже для него они слишком огромные.

Робб их не выдерживает и сбегает из города, пока большой Теон не проглотил его целиком.

Теон не уменьшается, когда просыпается — просто становится незаметнее; словно остатки его роста умещаются в его собственной тени. Робб всё равно не выдерживает — иногда Теон замечает у него на лице странное, болезненное выражение, словно он внимательно всматривается в чьи-то гнилые кишки. Может быть, Теону кажется, а может быть, она действительно существует — пауза, которая разделяет движение и касание: Робб смотрит на него с жалостью, как на умирающее животное, которому уже не поможешь. У большого Теона очень тонкая кожа. Ты же понимаешь, как это тяжело, правда? — спрашивает воображаемый Робб у него во сне. И уходит. Даже Калипсо не смогла бы его удержать.

— Иногда — наоборот, слишком маленький, — легкомысленная улыбка гаснет. Теон отворачивается, поджимая ноги. После таких вопросов он всегда чувствует себя слишком одиноким: сквозняк продувает в нём крохотную дырочку, через которую гонит северный ветер и промозглый дождь. Когда Робб уходит без него на вечеринку — это не сон — Теон застывает в душе под кипятком, но даже обжигающая вода не прогоняет холод. Словно кто-то идёт вдаль по коридору и выключает за собой все лампочки, одну за другой, спускает на землю солнце, будто воздушный змей. Игра закончилась. Теон увеличивает температуру воды, но это не сон — гуси не уносят его в Лапландию.

Теона просто оставили одного.

— Пожалуйста? — он лихорадочно одёргивает рукава, прячет взгляд, что-то внутри лает и лязгает. Что-то хочет ударить Робба, что-то — спрятаться у него в ногах. Проглотить полностью или свернуться клубком на полу в душевой. Одиночество — в любом случае одно и то же. — О чём ты просишь?

Головокружение заставляет его покачнуться, сесть на край кровати. Лицо, спрятанное под ладонями, можно отделить от костей, как лоскуты резиновой маски. Можно попробовать сделать вид, будто он не слышал слов Робба, подождать ещё пару месяцев, выторговать для себя ещё пару месяцев неясного беспокойства, навязчивого желания проверить, насколько прочна ткань сна. Может быть, он вырастет за это время, проглотит Робба и не придётся заканчивать.

— Чего ты ждёшь от меня? — я дам всё, что попросишь, только не прогоняй меня. Теон чувствует, как сжатые кулаки теряют силу — большой Теон на самом деле никому не причинял вреда, — как злость уходит, остаются только гусиные лапки страха. Общая могила для заражённых — в ней движется что-то живое, однорукое, одноглазое, оно так похоже на чувство Теона, что приходится перевести взгляд на Робба. Рот кривится от боли. — Я ненавижу тебя. Ты же знаешь, что я всё сделаю... если скажешь.   

Иногда Теону снится, что Робб вырос и больше не помещается в нём. Не оставляет ни одного свободного уголка — везде его глаза, его волосы, его длинные пальцы. Его записей в учебнике Теона больше, чем авторских комментариев.[icon]https://i.imgur.com/VvZW0rb.png[/icon]

+2

8

Робб кладет между страницами книг закладки - чтобы не забыть вернуться. Он рисует на запястье звездочки - чтобы не забыть подумать. Но закладки так и остаются плотно сжаты между страницами книг, а чернильные звездочки стираются с кожи, стоит только сполоснуть руки под горячей водой. Робб всегда так - откладывает, отодвигает, чтобы не думать сейчас, чтобы не делать сейчас, чтобы просто - не сейчас.

Теон стоит перед ним сейчас. В тонких изгибах линий его лица - горесть, боль, осуждение. Роббу кажется, если он сейчас поцелует его, то губы его будут солеными на вкус.

Отец звонит теперь все чаще, ведет разговоры, готовит его. Робб сидит на колченогом стуле с деревянной спинкой, которая оставляет занозы на его сорочках, и кивает и хмыкает в ответ, наматывает на палец провод-пружинку и старается не думать о том, как скоро ему придется возвращаться к делам и заботам семьи. Главное - не сейчас. Есть еще немного времени.

Теон стоит перед ним сейчас.
Кажется, ударь его Робб, в его напряженной, как натянутая тетива, фигуре было бы меньше осуждения и злости. Теон говорит: я ненавижу тебя. И хочется заплакать, хочется попросить забрать его назад эти слова. Хочется, хочется. Хочется сказать: мне это не нужно, возьми, пожалуйста. Робб почти жалобно выдыхает: но это же неправда, да? Но все слова потухают, как влажные спички, не успевают разгореться. Потому что на самом деле, где-то даже не слишком глубоко внутри, Робб знает - это правда. Он всегда это знал, просто не хотел себе признаваться. Он дотрагивался до запястий Теона, и его тонкие пальцы оставляли темные следы на молочно-белой коже Теона. Он целовал Теона в солнечное сплетение, и там разрастались уродливые синяки. Он проникал в него, и на самом деле никогда так и не покидал его. Это все было нечестно, он знает. Он всегда знал.

Теон все для него сделает, если Робб скажет. Он знал это. Всегда знал. Поэтому и просил. Поэтому и говорил, и брал. Оставлял на всем чернильные кляксы-пятна от ладоней, не ценил и не жалел. Внутри сворачивается что-то уродливое и чернильное, чавкает голодным ртом. Роббу хотелось бы вырвать из себя это уродливое и эгоистичное жадное нечто. Но потяни - и становится больно, выходит, их не разделить. Выходит, это он такой на самом деле. На коже у Теона кляксы. Они разрастаются, растекаются. Но Робб смаргивает слезу - оказывается, это только тени.

- Не знаю... - выходит совсем жалобно и противно. - Я не знаю... чего хочу от тебя.

На самом деле, конечно, это ложь.
Робб прекрасно знает, чего хочет - чтобы Теон остался. Не уходил. Был с ним столько, сколько это будет возможно. Робб хочет, чтобы никогда не пришлось разбираться с последствиями этих решений и выборов, чтобы всегда было "сегодня" и никогда не наступало ужасающее "потом" и временя разбираться с последствиями.
Но остатки совести не позволяют ему просить такое, поэтому Робб снова повторяет:

- Я не знаю, чего хочу, - и эта ложь звучит настолько фальшиво, что он сам морщится. - Я хочу, чтобы ты остался. Чтобы не уходил. Но я не имею права просить у тебя такое. Я... и так много у тебя просил. Слишком много, - с каждым словом воздуха становится все меньше, а Робб будто и вовсе разучился дышать. Да и как можно дышать каменной грудью? Камень не создан для жизни. Поэтому последние слова получаются совсем тихими, - теперь тебе надо... самому.

Жесток и жаден.
Жадный, жадный Робб.

У него болят ладони - так хочется взять Теона за руку и никуда его не отпускать. Но Робб, как всегда, совершенно не знает, что делать и как поступать.

- Теперь тебе надо самому решать, что делать. [status]as i am yearning[/status][icon]https://i.imgur.com/0dqpGDM.png[/icon]

+1

9

— Зря ты тогда... начал, — выходит как-то совсем беспомощно. Теон хочет винить Робба, но у него не получается — знает, что сам бы не смог поступить по-другому. Согласился бы он, если бы заранее знал условия договора? Носить Робба в себе, с собой, в сжатой ладони. Так он носит каштаны осенью: рассовывает по плащам и пальто, проверяет карманы перед тем, как выйти из дома. Из этого ритуала не рождается ничего, кроме чувства странного покоя: будто каштаны заземляют Теона, не дают ветру стереть его до конца. Так же и с Роббом: если снимать с себя кожу, как с луковицы, останется только то, что он внутри оставлял. Чернила, кровоподтёки, сперма. Немного слюны, немного змеиного яда, чувства странной тоски, с которой находишь замёрзшее птичье гнездо между створками окон. — Зря.

Выходит беспомощно. Выходит, что Теон врёт. Теперь он и сам не знает — слишком темно: в детстве казалось, что криком и слезами можно всё исправить. Не всё.

— Зря ты... сказал это сейчас. Теперь я не знаю, что делать.

Робб мог бы взять обратно свои слова: поймать их в силки, будто птиц. Они бы свернули им головы — это просто, если закрыть глаза или отвернуться. Вместо косточек под ногами хрустит старая ветка, лес выведет их обратно светлой тропой. Цена за то, чтобы не измениться — несколько капель птичьей крови.

И всё.

— Ты перекладываешь решение на меня, — приходится оторвать от лица руки, сложить на колени, поднять на него глаза. — Как будто тогда... ты спросил... понимаешь?

Теон улыбается и повторяет, как заклинание:

— Я ненавижу тебя.

Оно и во второй раз оказывается беспомощным — будто пощёчина, которую лепишь в отчаянии на прощанье. Желание оставить свой след, свой синяк, начертить гвоздём собственные инициалы на школьной стене. Он не запомнит. Они не запомнятся. Чтобы синяк прошёл, его мажут вонючей и гадкой мазью, но он проходит, а инициалы закрывают слоем новой краски.

— Ненавижу.

Робб пойдёт дальше: Теон не знает, куда — его подводят глаза, и кажется, что эта дорога не имеет конца. Сам он застревает здесь, в комнате, будто насекомое, насаженное на иглу булавки. От будущего остаются тлеющие угольки — он слишком привык держаться за чужой рукав, видеть в чужих глазах самого себя. Что будет, если тебя не станет? Меня не станет, если тебя не станет? Теон опускает глаза на свои руки — они кажутся ненастоящими и прозрачными. Посмотри на меня. Посмотри на меня.

— Я бы от всего отказался ради тебя.

Теон отказался от самого себя. Всё остальное казалось ему слишком жалкой жертвой — своему богу платят кровью, змеиным молоком, приносят лучшего быка. Складывают на алтарь его тонкие белые ноги, разрезают горло. Робб ничего не сделал. Робб не любил его. Робб всегда врал. Теперь Теон это знает.

— Что будет, если я останусь?

Посмотри на меня. Посмотри на меня.

— Ты ещё можешь всё изменить.

Посмотри.

— Это же ещё не окончательно, правда?

Робб может соврать. Теон узнает ложь, но ни за что ему об этом не скажет. Выбросит птичьи косточки вместе с картофельными очистками в мусорное ведро.

— Робб?

Теон встаёт, подходит совсем близко, словно, заслонив от него всё остальное, сможет уничтожить его для Робба.

— Я люблю тебя. [icon]https://i.imgur.com/VvZW0rb.png[/icon]

+1

10

Иногда отец возил их к побережью. Было холодно, ветер был пронизывающий, облака на небе - комковатые, грязные, тяжелые. Мама куталась в шаль, и ветер грубо трепал ее юбку - ткань хлопала, как крылья какой-нибудь большой птицы. Робб всегда спрашивал у Арьи, что это могла бы быть за птица. Он не видел сестру больше года, и не знает теперь, открывает ли она еще свой большой орнитологический атлас. Пляж был галечный, каменистый, ломал ноги, но это не мешало младшим носится вокруг. Робб подходил к самой воде и выхватывал из холодных пальцев прилива самые красивые камни. Некоторые и них, самые плоские и гладкие, они потом запускали скакать по воде. Но некоторые он оставлял себе, и они оттягивали ему карманы своей мокрой тяжестью.

Кажется, теперь в его карманах тоже много камней. Они мокрые, и брюки у Робба тоже будто бы намокают, холодят ноги и заставляют мелко дрожать. А Теон протягивает ему в раскрытых ладонях больше камней. И все красивые. И все ему. Камни черные, тяжелые. Глянцевые, облизанные волной прибоя. В них отражается растерянное лицо Робба, такое смешно искаженное, будто кто-то срезал его тонким лезвием с Роббовой головы и растянул по камням. Робб в отражении открывает рот, а во рту у него еще больше камней.

Тогда Робб поднимает глаза.

Отец всегда трепал его по волосам и хвалил, когда у него что-то получалось. Особенно - когда получалось ровно так, как того хотел Нэд. Похвала эта путалась между прядей, застревала в волосах, и Робб лелеял ее. Пока отец не вырывал эту похвалу из него вместе с волосками, стоило Роббу не догадаться, как на самом деле следовало поступать. Иногда Робб и сам вырывал несколько волосинок, чтобы напомнить себе, как он умеет ошибаться. Напомнить поступать так, как правильно, так, как ему говорят поступать. Ведь так будет лучше. В конце концов, его никто не заставляет, правильно?

Робб смотрит.
Почти не моргает -
от этого глаза начинают слезиться.
А может быть, они начинают слезиться, потому что ему так сложно определиться, что же на самом деле будет, если Теон останется. И от совершенной беспомощности и бессилия хоть что-либо изменить.
Так или иначе, глаза слезятся, и он больше не может разглядеть свою смятую рубашку на кровати. Поэтому и не замечает, как Теон подходит к нему. Осознает, только когда вместо пыльного воздуха спальни вдыхает запах его кожи - настолько близко оказывается Теон.

Теон говорит:
- Я люблю тебя.
И галька дождем сыпется на пол - Роббу от этого так громко, что хочется зажать ладонями уши, но Теон не двигается, и Робб заставляет себя тоже стоять, не шевелясь.

Это же еще не окончательно?
Это же еще не окончательно?
Это же еще не окончательно?

Робб с трудом проглатывает свое "Это то, чего ты хочешь?" - лишь бы не вырвалось - и заставляет себя смотреть Теону в глаза. Он вспоминает, как отец рассказывал ему, как все будет. На мгновение ему хочется рассказать Теону, какой у отца на него план. И как важно ему вернуться после колледжа домой и начать перенимать у отца дела компании. И как никто кроме него не может это сделать. Но слова кажутся вязкими, и Робб, как ни старается, не может связать из них что-то хоть отдаленно имеющее смысл.

Поэтому он улыбается, смотрит Теону в глаза и говорит:

- Я тоже тебя люблю. Мы разберемся со всем. Мы что-нибудь придумаем. Обещаю.

В кармане оставался всего один камень, и Робб положил его в рот и проглотил, чтобы не потерять. [status]as i am yearning[/status][icon]https://i.imgur.com/0dqpGDM.png[/icon]

+1

11

Теон улыбается, прикрыв глаза — врать так проще. Руки всё ещё немного дрожат, но он кладёт их на плечи Робба: забери мою дрожь. Спрячь в одно из осиных гнёзд — за их жужжанием никто и не разберёт, что там есть что-то ещё. Что-то его.

Вместо холода приходит тепло — сворачивается в клубочек в мягкой земле живота. Теон выдыхает — кажется, будто к нему только что вернулось дыхание: зёрна, что бросает Робб на солёную землю, не взойдут никогда, но тепло поможет им пережить заморозки.

Всё будет хорошо. Всё будет в порядке. Боль останется ещё на несколько дней — Робб заклеит ему глаза пластырями, намажет пахучей мазью, потом и следов не останется. Так, маленький шрам — скажем, что упали, когда катались на велосипеде, вот и остался. Ничего страшного.

Когда Робб отвернётся, Теон заберёт у него лишние камни: остались дыры со сквозняками, их надо закрыть. Ночью, конечно, будет греметь, но они не обратят внимания.

— Спасибо, — приходится укусить себя за уголок рта, чтобы удержать дрожь. Теон дотрагивается до Робба губами — это даже не поцелуй, так, обмен слезами: я никогда не забуду твой запах. Он останется во мне вместе с зёрнами, когда ты уйдёшь. 

Море ест корабли, сложенные из старой газеты, бумажные самолётики сгорают на солнце. Теон сам видел, как это произойдёт — старый шрам вскрывать больнее, чем оставлять новый, — но готов откупиться. Выторговать себе несколько месяцев — ласковых и спокойных: Робб будет врать ему в глаза, разводя его ноги.

— Я тебе доверяю, — Теон падает вслепую. Пусть падение не заканчивается никогда. — Я люблю тебя. [icon]https://i.imgur.com/VvZW0rb.png[/icon]

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » oxford comma