body { background-image: url("..."); }

body { background-color: #acacac; } #pun { background-color: #d3d3d3; } #pun_wrap #pun #pun-viewtopic #pun-main {background-color: #d3d3d3;} .punbb .code-box { background-color: #c8c8c8 } .punbb .quote-box { background-color: #c8c8c8 } .quote-box blockquote .quote-box { background-color: #b7b7b7 } ::-webkit-scrollbar { width: 8px; } ::-webkit-scrollbar-track { background-color: #7a7a7a; } ::-webkit-scrollbar-thumb { background-color: #5e358c; }

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » межфандомное » one point perspective


one point perspective

Сообщений 1 страница 30 из 34

1


one point perspective


Adam & Acapulco // San Francisco // 2028

https://funkyimg.com/i/32tzs.png

Можно было бы сказать, что после «Артемиды» наступили обычные серые будни. Можно было бы.
Только вот в их случае это вовсе не так — Манфред это полная противоположность будням, а Адама едва ли можно назвать обычным.
Да и тем более —между ними ведь «особая химия», разве нет?

By the time reality hits, the chimes of freedom fell to bits
The shining city on the fritz
They come out of the cracks, thirsty for blood

Отредактировано Manfred Stone (2020-12-20 00:45:30)

+1

2

Их полёт слишком сложно назвать приятным - или вообще хоть сколько-нибудь комфортным.
Вызванный Королём Волков вертолёт не то чтобы просторный, а их, претендующих на срочную эвакуацию, благодаря Адаму целых трое. И времени этот самый полёт занимает ощутимое количество, когда вести светскую беседу нет ни желания, ни как таковой возможности. И снова, кажется, во всём этом виноват Адам. Он не ощущает эту вину как что-то существенное, но некий флёр собственной неприкаянности, чуждости всему происходящему не покидает его на протяжении всего пути.

Финальный, грубый и неожиданный поцелуй Акапулько ещё долго горит у него на губах, как бы пошло это ни звучало, но даже это ощущение не помогает ему "заземлиться" - скорее наоборот, оно едва ли не отрывает его от этого времени, от этой реальности ещё больше.

У Манфрэда Стоуна большой дом.
У него нет вертолётной площадки, конечно, но обширного пространства газона вполне хватает, чтобы они могли сесть и покинуть кабину, оставляя Волка и все связанные с ним проблемы позади. Хотя бы временно. После того как его ноги касаются "родной" земли, Стоун особо не разменивается ни на приглашения, ни на представления, просто марширует в дом мимо слегка - совсем слегка - ошалелой прислуги прямиком в кабинет, где тут же лезет в одну из своих, вне сомнения, многочисленных заначек и закидывается щедрой порцией кокаина.

На Адама эти люди, следящие за тем, чтобы роскошь, окружающая Акапулько, не поблекла и не запылилась, смотрят так же молча и с лёгкой опаской. На самого хозяина они даже не поднимали глаза, но он - что-то другое, что-то лишнее и вместе с тем жуткое, потому что он разодет чёрти как и всё ещё перемазан в теперь давно высохшей крови. По их глазам ясно - они недоумевают, что он такое? И всеобщая их беда в том, что он не знает этого сам.

Дорожки кокаина, как и следы белого порошка на коже возле носа Стоуна - он слишком торопился и не всё смахнул - вызывают в нём странную смесь эмоций. Вот только Адам настолько отвык их чувствовать, что разобраться в них вот так сразу не получается, а потому он просто смотрит, безучастно и отстранённо. Одно только он знает точно - ему всё равно. Плевать на кокс и на его действие, плевать на то, что Акапулько, скорее всего, достаточно плотно на этой дряни сидит, даже если не отдаёт себе в этом отчёт. Собственно, ничего нового? Да и почему ему должно быть до этого дело - кто ему этот Акапулько? И кто ему он сам?

Пока ответов на вопросы нет, пока хозяин этого заведения, немного другого по своей сути, но всё ещё жутко напоминающего ему "Артемиду", только лишь слегка в профиль, откидывается на спинку в своём массивном кресле, закатывая глаза и рвано выпуская ртом воздух, Адам предпочитает куда-нибудь исчезнуть. Он находит одну из пяти - как потом окажется - ванных комнат и запирается там, предварительно сбросив за дверью прямо на бессмысленно красивый и неоправданно дорогой пол этот чёртов халат. Это первый его человеческий душ за последние... пятнадцать лет.




Всё время после Акапулько или истерит, или невозможно занят.
Он пьёт свой дорогой виски из своих не менее дорогих бокалов, иногда сжимая в руке баснословно дорогие сигары, и очень много говорит по телефону. Больше он только перебирает все чертежи и прочие сборники схем для печати и поставки оружия. Конвейер такой торговли не останавливается никогда, особенно если ты привык кататься в роскоши, пока не начнёшь плеваться ею.

Манфред Стоун настолько поглощён своим статусом в некоем эфемерном обществе, что временами жажда ему соответствовать заслоняет ему весь взор.
Адам тем временем находит себе новый халат, чёрный, до одури расшитый золотыми узорами, бельё в чёрную стильную полоску и весьма странную обувь, напоминающую ему древнеримские сандалии в тысячной своей инкарнации. Вся остальная одежда Стоуна ещё более вычурная и совершенно ему не годна. Да он никуда и не собирается. Хотя бы пока.

Они почти не видятся эту неделю, и не только, и не столько потому что Акапулько занят либо своими насущными делами, либо ублажением самого себя, но и без стараний Адама не обходится. Существенные размеры дома - виллы? - позволяют выбирать такие пути, на которых не приходится пересекаться. К моменту, когда Стоун изволит завтракать, Адам уже несколько часов как что-то съел; даже когда Акапулько полуголый, но всё ещё с коммуникатором в руках лежит на шезлонге возле бассейна, Адам предпочитает стоять в дальней части сада, задумчиво глядя на Бухту Бельведер - в случае чего в ней ли он окажется, или всё же ближе к Золотым Воротам? Кажется, он когда-то рассчитывал свой радиус, но не помнит сейчас ни хрена. В "Артемиде" каким-то удивительным образом ему удавалось возрождаться совсем близко. Хотя бы даже немного дальше - или на полноценном расстоянии - и шанса увидеть/услышать Акапулько повторно у него бы не было. Кто теперь знает, плохо это или хорошо?

Это не рутина - какая, к чёрту, рутина может образоваться за каких-то там семь дней? Семь дней, которые на общем фоне прожитого Адамом вообще не должны быть заметны, но ведь большую часть своей жизни он начисто забыл и никак не восстановит даже в этой относительной безопасности, в этом затишье, которое вопреки всему кажется ещё более эфемерным. Он не пленник, конечно, и ничегошеньки Акапулько не должен. Равно как и наоборот. Наступает очередное утро, за ним следует день, ну а после - что совершенно не удивительно - на виллу опускается очередной вечер вместе с затягивающим водную гладь Бухты туманом, окончательно скрывающим пики Золотых Ворот. Адам раньше никогда не предавался столь длительным наблюдениям за природой и окружением, но, очевидно, многолетний - хотя, опять же, всё познаётся в сравнении - паралич всё же в очередной раз в нём что-то сломал, и теперь его словно "заедает" самого. Фокус теряется, мысль уплывает куда-то за горизонт, в сторону Сан-Франциско, и в голове сгущается обескураживающая пустота.

Иногда ему хочется дать Акапулько по рукам, когда тот тянется за очередной порцией кокса, но он, разумеется, сдерживается, вместо этого отвлекаясь на попытку разобрать этот чёртов скопившийся внутри клубок. Пару раз он слышит, как Стоун по коммуникатору заказывает проституток, но те так ни разу и не появляются на пороге, и джакузи всю ночь светится своими разноцветными огнями в пустоту.

Устав от ощущения себя то ли тенью, то ли призраком, то ли элементом интерьера, Адам просто ложится на выбранную им с неделю назад кровать и смотрит в потолок сквозь переплетения тонких штор. Всё вокруг него фикция, всё это временно - только величие Рима вечно - разве что и Рима его давным давно уже нет. Каких-то пара лет, и не станет даже взрывного Акапулько: как бы он ни пёкся о статусе, как бы не укутывал себя в кричащую роскошь, от бега времени ничто из этого его не спасёт. Плюс либо кокаин, либо эта "работа" в сочетании с его темпераментом и всевозможными сверхчувствительными триггерами прикончат его даже раньше старости.

Всё это уже было; всё это есть; всё это будет снова и снова, сменятся только декорации и цифры.
Даты не имеют значения, когда вокруг тебя сплошная пыль, и реконнекта с настоящим, с длящимся, с существенным, с кем-то вроде тебя, к сожалению, не получилось.

Отредактировано Adam (2020-12-19 00:55:16)

+1

3

И Манфреду кажется, что ему почти получилось сделать вид, будто бы этой недели (хотя сколько на самом деле дней он провел в стенах этого клоповника под названием отель «Артемида»? Сейчас кажется, что одновременно прошло и несколько дней, и целая гребанная вечность) не было вовсе.
Почти получилось. По крайней мере, так он наивно думает, в то же время ясно понимая, что хрена с два у него получится забыть всю эту канитель, которая скорее напоминает какой-то малобюджетный фильмец с дешевыми пыльными декорациями. И сам Манфред во всей этой истории – всего лишь жалкий comic relief, которому каким-то чудом удалось выжить.
В какой момент его жизнь стала напоминать нечто подобное?

Когда вертолет, наконец, приземляется возле его виллы, Стоуну хочется вздохнуть с облегчением, но почему-то не получается – внутри как будто все перекрутилось узлом, который так просто не распутать. Перекрутилось узлом из концентрированной злости и нерастраченного адреналина, который стреляет в башку похлеще дозы самого забористого кокаина.
Но это не значит, что настоящий кокаин ему не нужен.

Первые минут двадцать проходят в каком-то мутноватом тумане, а когда мозг после белоснежной дорожки, наконец, разгоняется с новой силой, Манфред тут же хватается за коммуникатор, который уже разрывается на все лады.

Он не замечает, как проходит неделя.
Границы между днями стираются – и кажется, что это все одни пиздецки длинные сутки без конца и края. Вилла расположена достаточно уединенно, практически со всех сторон окруженная водой залива, так что вполне можно представить так, словно ты находишься на необитаемом острове без всякой возможности регистрировать смену календарных дней.
Звонки, переговоры, созвоны по видеосвязи, переписки-переписки-переписки. За то время, пока процесс в прямом смысле простаивал, Манфред успел потерять ебаную кучу денег – и теперь надо было как-то это все наверстывать.

Но как бы ему ни хотелось притвориться, что сраная «Артемида» была просто каким-то пиздецким сном законченного наркомана, Манфред все равно понимает – нихрена подобного.
Потому что рубашка с костюмом испорчены без всякой надежды на восстановление – а это, между прочим, Gucci, мать его.
Потому что лицо теперь украшает этот шрам, который никак не спрятать и не скрыть – не то чтобы Манфреду это на самом деле хотелось. Есть в этом какой-то стиль, хоть теперь левый глаз видит примерно на треть хуже.
Потому что – наверное, главное и основное, но у Манфреда всегда была проблема с правильной расстановкой приоритетов – теперь у него по дому шастает бессмертный мужик. Рим. Его настоящего имени он так и не узнал – да и вряд ли уже узнает. Своеобразный трофей, который было бы слишком кощунственно бросить – а особенно после всего того, что между ними было, хоть теперь это и кажется каким-то полу-настоящим и эфемерным.
А еще Стоун помнит, что этот «трофей» может запросто вспороть чужую глотку и даже глазом не моргнуть. Зрелище одновременно пугающее и возбуждающее.

Но в то же время Манфред понимает – Рим нихрена не трофей. Он – нечто совсем другое. Нечто намного большее – пускай Манфред и не может подобрать этому нормальное определение.
И вот это пугает сильнее, чем что бы то ни было. Потому что «другого» у Стоуна никогда не было – и он и не думал о том, что вообще когда-либо будет.

Возможно, именно поэтому они с Римом и не пересекаются все это время – Манфред просто элементарно ссыкует, хоть это и максимально тупо. Однако получается понять все это почти неосознанно – просто однажды за очередной слишком крепкой сигарой ему как будто прочищает мозг изнутри резким ударом никотина по нейронам.
Вся эта показушная занятость, желание ввязаться сразу во все и вся, употребление всевозможных веществ – лишь попытка отсрочить момент, не оставаться наедине с собственными мыслями и, черт бы их побрал, чувствами (??).
Эскапизм класса люкс.

Но это ведь не может длиться вечность, правда же?

И пусть сейчас над ними не висит угроза сгинуть где-нибудь в гуще вооруженного восстания (Манфред периодически смотрит новости – хотя на такой пиздец лучше не смотреть в принципе, чтобы не впадать в уныние и депрессию), тем не менее более спокойно Стоуну не становится. Он все так же взвинчен – но по-другому.
Тот поцелуй все еще мелькает в воспоминаниях яркими кадрами. И тот перепихон, который хоть и нельзя назвать самым лучшим, но самым безумным и запоминающимся так точно. Выжигающим сетчатку и душу одновременно.

Заплыв в прохладном бассейне лишь частично приводит мысли в порядок. Но, если так подумать, Манфред Стоун никогда не был специалистом по сверхпродуманным схемам. Импровизация наше все, как говорится.
И поэтому, тем же вечером разделавшись со всеми делами и выбравшись из душа, он решает действовать.

Бутылка виски Royal Salute как будто бы все эти тридцать восемь лет ждала именно этого дня. Манфред уже не помнил, как именно она ему досталась – возможно, он сам однажды купил ее за баснословные деньги, потому что почему бы и нет? Но сейчас эти детали не так уж и важны.
Сам Стоун, предварительно распустив всю прислугу, выпивает (для храбрости?) пару глотков виски, а после, взяв с собой два стакана, направляется вместе с бутылкой в комнату Рима. Он знает, в какой именно тот расположился – удалось однажды заметить в перерывах между звонками, сигарами и заплывами в бассейне.

Манфред пока понятия не имеет, что они будут делать с Римом и о чем будут говорить (а, может, говорить будет исключительно Стоун) – но такое вот не-общение это просто какая полнейшая лажа, которую Манфред не хочет продолжать дальше.

Он не слишком долго задерживается напротив двери в комнату – только лишь стучит пару раз для вида, а после решительно входит внутрь. Стоун же как-никак у себя дома находится, разве нет?

– Знаешь, если я просижу на телефоне еще хотя бы минуту, то непременно ебнусь, – выпаливает Манфред с порога так, словно продолжает какой-то их прерванный разговор. – Если уже не.
На мгновение накатывает дежа-вю, как только Стоун бросает взгляд на лежащего на кровати Рима – примерно так же они и «встретились» в самый первый раз, когда Манфред пришел его убивать.
Романтично просто пиздец как.

Поставив на прикроватную тумбочку бутылку и стаканы, Стоун придвигает ближе к кровати стоящее неподалеку кресло – он мог бы плюхнуться рядом в постель, но такой виски пить лежа как-то не комильфо вообще. Еще успеется.

– Я смотрю, ты прибарахлился, – разливая напиток по стаканам, подмечает Манфред, беззастенчиво разглядывая Рима. Он узнает этот халат – и не узнает одновременно, потому что (опять) не помнит, где и когда его купил – но как-то и неважно это уже? Сам Манфред тоже решил облачиться в халат – вроде того, что оказался по итогу заляпанным кровищей, только темно-синего цвета.
– Этот прикид тебе подходит больше.

Больше, чем кому? Чем самому Манфреду? Или больше, чем предыдущий халат, в котором Рим разгуливал по «Артемиде»?
Стоун и сам не шарит до конца, что же имеет в виду.

Взяв себе один стакан, Манфред усаживается кресле, вытягивая одну ногу и устраивая ту на краю постели – и кажется, что только сейчас ему впервые за все эти дни более или менее удается расслабить плечи и шею.
– Черт, я забыл лед... Ладно, похер, и так сойдет, – нахмурившись, чуть тише произносит Стоун спустя некоторое время, рассматривая свой виски в стакане. А после, обратив взгляд на Рима, Манфред слегка пихает его в бок ногой, кивая на его порцию: – Спорим, ты такого не пил?

+1

4

К тому моменту, когда Акапулько появляется на его пороге, Адам давно устаёт от разглядывания потолка и прикрывает глаза. Он почти проваливается в лёгкую дрёму, но короткий стук в дверь одной своей неожиданностью во всех возможных смыслах моментально выдёргивает его обратно. Хотя, открывать глаза он не торопится.

Акапулько.
Почему вообще он до сих пор именует своего нового знакомого именно так? За стенами "Артемиды" в этом не совершенно никакой необходимости - более того - никакого смысла, потому что это был временный псевдоним с исключительной географической привязкой. Но, боже мой, как же он ему идёт. Адам про себя всё это время именует этого человека именно так куда чаще, чем - возможно - данным ему при рождении именем (потому что кто его знает, не придумано ли и это, Манфред Стоун). Привычка, въевшаяся в него моментально, от которой почти невозможно отделаться, как и от самого Акапулько. Даже когда его нет рядом, даже когда (то есть почти всегда) его внимание занято исключительно работой и ублажением себя любимого, он очень неохотно идёт у Адама из головы.
Такого, если подумать, очень давно не было. Если он помнит эту часть себя достаточно хорошо.

Тем временем Стоун проходит в спальню, и в первое мгновение Адаму думается, что тот со всей присущей ему жаждой внимания, перекосом в превосходство, желанием всегда быть во главе ситуации (и, как следствие, сверху) вот-вот заберётся на кровать и усядется на него сверху, требуя этого самого внимания, как какой-нибудь наглый самодовольный кот. Но нет - из них двоих скорее Адам что-то вроде такого кота, или, может, дорогой, породистой собаки, или очередной бессмысленно дорогой безделицы. Следом за шагами следует звук перемещаемого кресла, в которое, судя по всему Акапулько и опускается после. Слегка позвякивают стаканы, булькает жидкость в некоем сосуде, голос Стоуна звучит так, словно бы он слегка охрип - может, и правда, что он уж слишком много просидел в последнее время за телефоном.

Адам никак не реагирует внешне, внутренне же запоздало понимая, что ему нравится снова слышать этот голос. Здесь, так, обращённый к себе.
Бред какой-то.

Прибарахлился.
Он едва не фыркает, потому что... Это единственное, что он может надеть? Чем прикрывает тело с небольшими перерывами вот уже целую неделю, дополнительно подтверждая свой статус чёрт знает чего - кто там ходит по дому хозяина, разряженный таким образом?
Ему ничто не мешает уйти, разумеется, плюнув на такое отношение, на это безразличие, на бессмысленность собственного нахождения в этом доме. Ничто, кроме, может, лёгкого флёра тоски по чему-то неуловимому.

Акапулько продолжает говорить, ведь ему, на самом деле, для подобного вовсе не нужно, чтобы собеседник отзывался, вполне хватает того,что его уши находятся примерно в зоне досягаемости. Или не совсем? Очевидно, устав от этого игнора, он всё же пихает его носком босой ноги в бок. Может, они в этой ситуации оба коты?

- Заявление с претензией, - Адам лишь поворачивает для начала голову в его сторону и окидывает нарочито ленивым взглядом открывшуюся перед ним картину экспрессивного гедонизма, - учитывая то, сколько я прожил и сколько успел попробовать. Неужели что-то изменилось в твоей слаженной картине мира, - сместив взгляд в сторону окна, он наконец подбирается и перекладывается на один бок, лицом к Стоуну, подпирая голову рукой и накидывая обратно спавшую было назад полу халата; в доме достаточно тепло, чтобы ходить едва ли не нагишом, но так, кажется, эффектнее, - что ты вспомнил о моём существовании и сменил свою отраву на её менее действенный аналог.

Это не вопрос, скорее констатация факта, помноженная на плохо скрываемый сарказм, удержаться от которого слишком сложно.

Готов ли ты соответствовать ожиданиям?
Впрочем - каким ожиданиям, а?
Там, в "Артемиде" Акапулько его зацепил целым ворохом своих характеристик, вспыхивающих в затуманенном сознании Адама одна за другой. Потом у него особо не было вариантов и выбора. В конце? Всё катилось по накатанной, и не пойти вслед за своим убийцей-слеш-спасителем было не вариантом. Оставаться всё это время с ним, наблюдая, как тот медленно убивает себя, с завидным рвением сокращая и без того недолгий отведённый ему срок было... Это его раздражало. Да, самое близкое ощущение по наименованию, пожалуй, было это. Раздражение.

Адама в редкие мгновения просветления неимоверно бесило то, что предпочитающий брать от жизни всё самое лучшее (пусть иногда и кричаще бессмысленное) Акапулько так бессовестно просирал собственное время. Как и все вокруг, собственно, но на фоне остальных действующих лиц того дня, а так же всех прежних, всплывающих в его памяти, Акапулько выделялся чем-то особенным, возможно, давно утраченной Адамом жизнью, этой внутренней, пусть и весьма нервозной, взрывоопасной, но энергией. Это было сложно объяснить даже себе самому.

Сейчас?
Он думает об этих самых ожиданиях, но сам отчаянно не понимает, чего ждёт. Чем он руководствовался при построении своих действий там, в "Артемиде"? Чем он руководствовался до? Чем-то на удивление дерьмовым, если всё по итогу привело его к параличу. Как бы не попасться на подобном снова, как бы наконец себя лучше понять. Жить так долго, судя по всему, неимоверно вредно - ты просто в конце концов разучиваешься это делать, абсолютно теряя ориентиры и себя. Или, может, просто Адам всего это не умеет. Все две тысячи лет делал всё совсем не так?

Пауза в разговоре несколько затягивается, что удивительно для говорливого Акапулько, но совершенно естественно для него, не говорившего вообще где-то лет пятнадцать, не общавшегося полноценно с людьми едва ли не несколько веков. Адам смотрит на второй стакан, всё ещё стоящей на тумбочке, затем снова на Акапулько.

- Чтобы ты и забыл лёд? Воистину случилось что-то из ряда вон выходящее.

Отредактировано Adam (2020-12-20 00:52:03)

+1

5

– Ну уж извини, детка, работы навалилось просто до задницы, – внимательно проследив взглядом движение Рима (а вот халат можно было и не поправлять), задумчиво и нарочито виновато отвечает Манфред. – Сам, может, понимаешь – в этом бизнесе даже день простоя может стоить целое состояние, а я выпал почти на неделю. Нужно было все уладить. Надеюсь, ты тут без меня не сильно скучал?

Ремарку про лед Стоун предпочитает оставить без ответа, скрывая усмешку за стаканом с виски. Можно было бы сгонять за льдом, но он так удобно устроился.
Манфред продолжает беззастенчиво скользить взглядом по телу Рима, сейчас так досадно скрытому тканью халата, хоть та и тонкая. Он снова в одежде Стоуна – как тогда, в этом чертовом отеле, название которого Манфред бы с удовольствием предпочел забыть.

В этом, определенно, что-то есть. Стоуну нравится видеть Рима в шмотках, позаимствованных из его гардероба; нравится, что тот так вольготно себя в них чувствует – и, если уж говорить на чистоту, идут они ему гораздо больше, только черта с два Манфред признается в этом вслух.
Ну, может, еще парочка таких вот стаканов – и, возможно, у него в достаточной степени развяжется язык.

Потому что вся эта хренотень – из-за резкой смены оттенков и декораций.
Там, в этом проклятущем отеле, адреналин в буквальном смысле витал в воздухе и струился по венам. Возможно, не будь этой обстановки, между ними ничего и не произошло вовсе…
Хотя, какого черта? Стоун вновь невольно окидывает взглядом фигуру Рима и даже пытается подцепить носком край халата, чтобы тот снова сполз как надо.
И сейчас можно выдумывать миллион самых разных вариантов, как бы могла произойти их встреча при иных обстоятельствах – Манфред совершенно точно знает, что мимо такого он бы вряд ли прошел. И дело тут вовсе не во внешности (хотя и она, конечно же, играет роль). Весь вид Рима говорит – нет, кричит – о том, что он приебнутый на всю голову. Во всех смыслах.
А Манфред не понаслышке знает, что подобное всегда тянется к подобному.

А еще в Риме есть то, о чем Стоуну остается только мечтать.
Это холодная расчетливость и спокойствие, от которого в буквальном смысле кровь стонет в жилах. Хотя, наверное, если ты живешь в этом мире такую хренову тучу лет, то, волей-неволей, но научишься держать себя в руках. Хотя, Стоун сомневается, что у него бы получилось овладеть искусством терпения и за три тысячи лет.
Манфред почти уверен –  будь он один, то перестрелял бы этих придурков прямо с порога, потому что он – это он, и ничего тут не поделаешь. Возможно, именно благодаря Риму все не покатилось в ебеня.
Но в этом Стоун точно не признается. Точно не сейчас, когда он все еще трезв.

– И да – если бы ты действительно пробовал все, то ты бы знал, что алкоголь нихрена не заменитель кокаину, – фыркнув, добавляет Манфред, а затем делает глоток из своего стакана. – Эффект совершенно разный. С кокаином тебе кажется, что ты в состоянии перевернуть вверх дном весь этот гребаный мир, разобрать его на части и потом собрать снова. А алкоголь это совсем другое. Неужели ты не шаришь разницу?!

Кокаин разгоняет мозг до каких-то совершенно невообразимых оборотов – только отдача от него после такая же нефиговая. Хочется сдохнуть, короче говоря – следовательно от того и желание закинуться очередной дозой, чтобы не чувствовать себя, как конченное дерьмо.
Стоун уже давно успел понять, что для эффективной работоспособности ему нужна такая подзарядка – а эта неделя выдалась на редкость ебанутой и пиздецовой. На одном энтузиазме он, может быть, и протянул бы – только вот не очень долго.
Зато теперь можно выдохнуть. До поры до времени.

Хмыкнув, Манфред отставляет свой стакан на тумбочку и встает с кресла, обходя кровать – чтобы затем устроиться на постели, возле Рима, предварительно поудобнее уложив подушку. Сразу кажется, будто бы тело превратилось в желе – когда он вообще в последний раз расслаблялся?

– И вообще, – без всяких церемоний потянувшись через Рима, добавляет Стоун, забирая стаканы с тумбочки и один пихая своему напарнику по кровати, – если так уж нужно, то можешь сам метнуться на кухню за льдом. Но, поверь мне, этот виски хорош и без всяких дополнительных прибамбасов.

По правде говоря, у Манфреда много вопросов. Дохрена, если быть точным. Но проблема в том, что он совершенно не представляет, с чего начать – как и не знает, станет ли Рим отвечать в принципе. Но можно ведь попробовать его… нет, не споить – а немного расслабить для начала?

– Ну и что мне с тобой делать, мм? – спустя небольшую паузу, произносит Манфред чуть тише и более низким тоном голосом, чем до этого, и одновременно с этим касается кончиками пальцев рукава халата Рима, прослеживая вышитые узоры. – Ты ведь мог свалить в любой момент, но в итоге остался… Чего ты сам хочешь? Потому что я готов рассмотреть любые предложения – деловые и не очень, если ты понимаешь, о чем я.

+1

6

Лёгкая улыбка, добравшаяся было до его губ, слетает с них моментально.

- Я находился под впечатлением, что говорим о выпивке, - вот ещё тонкости воздействия наркоты на организм он ни с кем не обсуждал.

несмотря на наличие определённого опыта, Адам совершенно не любит эту тему. Что отчасти может быть удивительно - многие люди, не наделённые "даром" бессмертия посвящают ей свои жизни в попытках уйти от ежедневной боли, забот или какие там у них ещё мотивации. Редко кто оправдывает употребление веществ так, как это сейчас делает Акапулько. Он же, Адам, может делать это дни, ночи, недели, годы напролёт и не бояться воздействия на собственный организм, ведь в случае негативного исхода он просто возродится. И всё же что-то в общем образе наркомана, сложившемся задолго до современности не прельщало его ещё с тех далёких лет. Он, может, сейчас и не помнит подробностей - он вообще никаких подробностей не помнит, и каждый раз себе об этом напоминать уже надоедает - но... Если судить по собственной свежей реакции на манипуляции Акапулько, то всё очень так себе. И это лишь вопрос времени, когда и как именно эта сторона его личности начнёт влиять на отношение Адама к нему. Или нет?

Он наблюдает за перемещениями Стоуна по спальне, пока никак на них внешне не реагируя.
Зачем тот вообще пришёл, заявился к нему с выпивкой (но без закуски), это что, такой своеобразный способ ухаживания и соблазнения? Раз уж тот расхаживает едва ли не голым - есть там что-то под халатом или нет? - а потом и вовсе забирается к нему на постель. Пусть и устраивается на ней полулёжа, но потом - специально, разумеется - лезет обратно за своим стаканом прямо через него, нарочито притираясь к спине. Адаму... интересно, к чему это всё идёт. Совсем немного, если судить по его физиологическим реакциям, потому что Акапулько, скажем так, партнёр (в том смысле), ну весьма своеобразный.

Стакана Стоун берёт с тумбочки, как оказывается, оба, тут же почти всучивая второй полуповернувшемуся к нему Адаму. Ещё чуть-чуть и этот самый "хороший виски" едва не смочил ему простыни; было бы, наверное, обидно. Хотя... вкус дорогого алкоголя, изысканной еды и всей этой прочей мишуры, сваливающей в единую категорию под названием "роскошь", судя по безразличию, с которым Адам смотрит в свой стакан, для него не представляли никакого особого интереса. Если он был императором, если то, что он всё же помнит, что являлось ему во снах, всё же соответствует действительности и он на самом деле Цезарь, то он был императором. Да, когда-то давно, изначально, но всё же? И роскошь не должна была быть для него чем-то из ряда вон, она должна была быть его повседневностью. Отчасти. Времена были другие - роскошь тоже была другой.

А потом смерть и смещение акцентов, годы, годы, годы, столетия, которые смылись из его сознания, скатавшись в один плотный ком. Время, на протяжении которого он стал тем, что есть сейчас. Тем, кому не интересен даже этот возможный вкус, он за ним не гонится.

Прикосновение Акапулько к рукаву столь резко вышибает его обратно в реальность, что он вздрагивает и едва не опрокидывает стакан, вынужденный сильнее стиснуть на нём пальцы, чтобы стабилизировать.

Как вариант, это тот самый момент, когда он говорит мне проваливать.
Позиция у них не совсем для этого подходящая - на постели вдвоём, едва прикрытые одеждой, Акапулько слегка склонившийся к нему и почти говорящий то ли доверительным, то ли соблазнительным шёпотом (и то, и другое у него плохо получается). Но тема разговора? Какие у него, Адама вообще могут быть предложения? Он с собой-то не знает что делать большую часть времени (когда не лежит прикованный к постели с гниющими глазами), а теперь?

Он всё же молча делает один глоток, глядя куда-то перед собой. Движение это сбрасывает пальцы Акапулько с его рукава, хоть Адам и не сразу замечает это, размышляя о своём.

- Я всё ещё могу в любой момент уйти, - заговаривает он негромко и немного глухо, отрешённо, - только идти мне некуда. Ни пустующего дома, ни требующего внимания бизнеса, ни партнёров, которым я что-то должен. Я говорил тебе ещё в отеле, - и тут он наконец обращает на Стоуна немного усталый взгляд и ведёт рукой с бокалом в характерном жесте, - это - всё, что у меня есть. Руки, ноги, сознание. Я. Если я должен тебе что-то предложить, то вот все мои активы. Включая - возможно и при необходимости - верность, о которой ты, правда, слышать ничего не слыхал.

Опустив глаза в стакан, Адам одним глотком допивает остаток. Виски, при всей своей возможной ценности, всё равно ощутимо жжёт ему горло. Зажмурившись на краткое мгновение, он снова смотрит на теперь уже пустую ёмкость в руке.

- Помнится, у нас был уговор, - начинает он слегка сипло и затем прочищает горло. - Ты скажешь мне своё имя, когда мы выберемся из "Артемиды". На удивление это всё-таки произошло.

+1

7

В принципе, Манфред подозревал, что не так-то просто будет развести Рима… да на что бы то ни было. Стоун пока что сам еще до конца не определился, чего же именно хочется ему.
Но одно он знает совершенно точно – ему хочется Рима. Возможно, даже во всех смыслах.

Тогда, в отеле, все произошло слишком стремительно, а оттого отчасти немного грубо и резко (хотя, может даже и много). Удовольствия тоже было не то чтобы очень уж выше крыши, но, как это ни странно, в том случае это не было первостепенным и главным условием.
Когда Манфред вспоминает об этом их стихийном перепихоне, то в сознании все тут же окрашивается в вырвиглазно-красный цвет – совсем под стать освещению, что тогда едва ли не выжигало сетчатку. Ощущение адреналина, маячащий где-то на периферии нервный срыв, а еще в дополнение ко всему этому злость и раздражение. Так себе коктейль, на самом деле. Наверное, главную роль тут действительно сыграла какая-то особая, мать ее, химия, которая заискрилась между ним и Римом. Это может звучать хоть тысячу раз пиздецово и стремно (и даже в какой-то степени даже романтично, но из Манфреда романтик так себе, честно говоря), но что поделать, если это так и есть?

И ему все равно хочется повторить – и на этот раз в куда более благоприятной обстановке. Чтобы не думать каждую секунду о том, что тебя могут вот-вот грохнуть.
Но для начала все равно нужно создать атмосферу, правильно? Ужин при свечах был бы как-то уж слишком не в его стиле, а Манфред Стоун не привык идти против собственной натуры даже в таких вот вопросах. А вот заявиться с бутылкой дорогущего виски и улечься на кровати в одном халате – это как раз то, что нужно. Может, не слишком элегантно, конечно, но Манфред никогда и не стремился строить из себя законченного джентльмена. А иначе бы тщательно следил за своим лексиконом, в котором непечатных слов примерно треть от всех остальных. Если не больше.
Да и самого Рима тоже совершенно точно нельзя назвать неженкой и зефирной барышней – и, наверное, слава богу.

Тем не менее, внезапный вопрос вдруг разом выметает из головы все мысли в принципе. Точнее, даже не вопрос, а констатация условия – Стоун невольно стопорится, так и не донеся стакан до рта, и с несколько секунд просто смотрит на Рима перед тем, как натурально взорваться.

– Ты че, серьезно или прикалываешься? – изменившись в лице, недоуменно спрашивает Манфред. – Энрике Иглесиас мое настоящее имя. Ну что, поверил?! Алло, ты же видел мое удостоверение!

На самом деле, Стоун бы действительно подумал, что Рим так просто угорает, если бы не успел понять, что этот парень в принципе не привык юморить. Как-то не очень это вписывалось в его стиль.
И тем более – Рим совершенно точно видел это удостоверение. Кажется, Манфред все еще ощущает возле уха этот шепот, который убеждал его взять себя в руки и не горячиться так уж сильно. Превосходство должно быть холодным – или как-то так? И тогда Рим назвал его по имени. В тот момент, честно говоря, хотелось взорваться – обращение по имени ощущалось как какой-то удар ниже пояса, запрещенный мать его прием – но черт знает, что так повлияло. Тогда у Манфреда не было так уж много времени, чтобы как следует порефлексировать на этот счет – да он в принципе не привык к долгому самокопанию.

– Не знаю, может, ты ожидал, что меня будут звать как-то более впечатляюще. Уж извини, если разочаровал, – усмехнувшись, добавляет Стоун, допивая остатки виски в стакане. – Но нет. Меня действительно зовут Манфред Стоун. Приятно познакомиться. И вообще, чтобы ты знал – никакого толку в подставных именах в наше время уже нет. Если тебя захотят уничтожить, то сделают это даже не выясняя твое настоящее имя.

Возможно, действительно стоило бы придумать себе крутой псевдоним – из тех, что были у героев фильма «Бешенные псы». Но это как-то совсем уж по-голливудски – искусственно и пластмассово.
Манфред Стоун, может быть, и не звучит как-то уж очень громко и вызывающе, но он сам с лихвой компенсирует это своим внешним видом. Тем более, изначальное имечко могло бы быть более пиздецовым – и тогда точно пришлось бы задумываться над псевдонимом.
Быть может, однажды он захочет начать жизнь с чистого листа где-нибудь в Мексике – и тогда и придумает себе новое имя. А пока что сойдет и Манфред.

– И вообще – какое к черту «уйти»?! Охренел, что ли, – фыркнув, продолжает возмущаться Манфред, глядя на Рима, а после кивает в сторону бутылки с виски, мол, подай сюда, надо обновить. – Если бы я хотел, чтобы ты побыстрее свалил, то не стал бы в принципе брать тебя с собой. Сечешь? И я бы тебя из-под земли достал, если бы ты в итоге смылся сам по-тихому.

+1

8

Возможно, в этом выпаде, этой, скорее всего, шутке было бы больше смысла, и произвела бы она куда более ощутимый эффект, если бы Адам знал, кто такой Энрике Иглесиас. А так вся фраза пролетает просто у него над головой, оставляя молча пялиться - за неимением лучшего слова - на стремительно краснеющего от возмущения Акапулько. Внутренне он тяжко и патетично вздыхает, внешне же заставляет себя сохранить каменное выражение лица до самого конца.

Стоун не обманывает ожиданий и моментально зарывается дальше в песок, ныряя в эту ловушку тишины с головой. Он не умеет, не знает, когда и - тем более - что вообще надо остановиться. Он говорит и говорит так, будто ему действительно сказали что-то обвинительное, будто на него напали, и Акапулько теперь изо всех сил сопротивляется, а не является равноправной частью, между прочим, им самим начатого диалога. Всю неделю до этого Адам предпочитал не заводить диалог первым в частности из-за этих опасений - снова начать третью мировую в локальном масштабе виллы. Даже без стимулятором миниатюрный торговец оружием был просто ходячим нитроглицерином, а уж если учитывать их влияние сверху...

Алкоголь, конечно, не то же самое, но, судя по эффекту, его в достаточной степени хватает. Что нужно Стоуну, чтобы расслабиться наконец, а не изображать из себя вечно обиженного миром, готового в любом момент дать любой отпор (чаще, конечно, словесный) по и без необходимости.

Вместо ответа на всю эту гневную тираду, отвечая на финальный кивок в сторону выпивки, он просто забирает у Акапулько пустой стакан и отворачивается к тумбочке, спуская на пол ноги. Отставляет пока в сторону свою тару, откручивает крышку бутылки одним плавным движением - та едва не улетает куда-то в сторону, но он уверен, что Стоун автоматически начнёт и по этому поводу истерить, и успевает поймать оную - и снова наполняет стакан где-то на два пальца. Они, конечно, уже нарушили все возможные правила относительно потребления этого напитка, начиная с выбора бокалов - у него в руке и рядом обычные тумблеры, а не более подходящие к такому занятию гленкерны, да и пьют они его ощутимыми глотками, не смакуя, не вдыхая аромат и уж точно не разбавляя водой. Из правильного, пожалуй, только отсутствие льда (хоть тут забывчивость пошла на пользу) и, вероятно, температура бутылки. Впрочем, в последнем он не уверен, а проверить не представляется возможным.

Полуобернувшись, он протягивает стакан Стоуну. После, плеснув себе меньше половины пальца, поднимается с кровати и медленно обходит её, направляясь к широкому окну, выходящему на участок бассейна и совсем едва захватывающему виду на бухту. Отчасти поэтому он и выбрал именно эту спальню - отсюда хорошо наблюдать. Остановившись возле, Адам слегка приоткрывает это самое окно и прикрывает глаза, поднося стакан с напитком к носу, пытаясь оценить наконец аромат.

- Это был вопрос с подвохом, но не с тем, - вновь неторопливо заговаривает он, - который ты пытаешься найти. Это своего рода проверка - останешься ли ты верен своему слову или начнёшь искать глупые оправдания. - Опустив бокал, он слегка поворачивает голову обратно к Стоуну, но так, что лишь едва видел его профиль, - Да, я видел удостоверение, но мне было интереснее услышать имя из твоих уст. Что до остального... при отсутствии собственного, я не могу судить о практичности или осмысленности подставных имён. Лишь знаю, что оное бывает обязательно при необходимости снова встроиться в систему. Энрике, Манфред, Франклин, - обернувшись полностью, Адам слегка ведёт в сторону рукой со стаканом в широком, но осторожном жесте, чтобы не расплескать содержимое, - каждое имя хорошо по своему, каждое служит в определённый момент определённой цели. Рим не хуже любого другого, разве что в тебе есть как-то особое желание называть меня Цезарем. Гай Юлий умер очень много лет назад, мир праху его.

Слегка склонив голову и опустив взгляд, Адам в очередной раз осушает свою порцию и отставляет стакан на комод.

- Манфред Стоун - ты потерял Артур - красивое и сильное имя. Последнее имя, которым я назывался, если не ошибаюсь, было Адам, - уложив локоть рядом со стаканом на тот же комод, он слегка опирается на него. - Теперь, если ты готов закопать наконец топор войны и перестать воспринимать каждое моё слово как персональное оскорбление, мы можем попробовать начать с более простого и очевидного. Чего хочешь ты?

Отредактировано Adam (2020-12-19 00:15:40)

+1

9

Манфред вдруг понимает, что его бесит больше всего.
Это молчание.
Кажется, он сделал такой вывод еще там, в «Артемиде», но, честно говоря, уже трудно сейчас вспомнить, какие именно мысли приходили ему тогда в голову. Половину всех действий Манфред совершал, будучи в состоянии аффекта – по инерции, по наитию, ведомый какими-то внутренними инстинктами, сохранившимися в подкорке еще от предков.
Звучит как какая-то метафизическая херь, на самом деле. Но, наверное, такое объяснение больше всего походит на правду.

Стоун молчать не привык. Возможно, это говорит в нем тревожность, которая возрастает в разы, когда вокруг сгущается тишина. Тотчас же возникает рефлекторное желание заполнить ее чем-нибудь – быть может, чтобы лишний раз не оставаться один на один со своими собственными мыслями? Черт знает, что на этот счет сказали бы психотерапевты, да и Стоуну как-то по барабану их мнение, если честно.
Что Манфред привык, так это разговаривать. Спорить. Препираться. Возмущаться. Оттенков много, и они самые разные – выбирай любой. Для этого ему даже не обязателен слишком уж разговорчивый собеседник – он с легкостью справится за двоих.

Но сейчас это ответное молчание выбешивает. Правда, не настолько сильно, чтобы тут же начать высказывать вслух все самое хорошее – возмущения сейчас в Стоуне примерно 6/10. Пока что он ждет. Выжидает. Наблюдает за тем, как Рим молча и неспешно разливает виски по стаканам, потом все так же молча встает с кровати (Манфред вновь успевает засмотреться на то, как струится ткань его халата) и так же молча подходит к окну, чтобы посмотреть на темнеющие воды залива.
По правде говоря, это молчание сейчас даже не особо сильно выбешивает – потому что Стоун невольно засматривается на силуэт Рима, выделяющийся на фоне все подступающих сумерек. Выглядит очень даже живописно, хоть Манфред и не особо шарит в искусстве – однако красоту и, прости господи, э с т е т и к у оценить вполне себе может.
Он даже меняет свое положение относительно кровати, укладываясь на бок и подпирая голову рукой, чтобы удобнее созерцать весь этот вид.

– Проверка, значит, – фыркнув, произносит Стоун, делая затем глоток виски, а потом спустя небольшую паузу, добавляет: – Я, может, и мастер переобуваться в воздухе, но сейчас мне нет совершенно никакого резона увиливать. Ты же реально как будто не от мира сего – и тебе, как я понял, абсолютно поебать на громкие имена и всю прочую ерунду в этом духе. Почикаешь ножиком ты всех абсолютно одинаково зверски, если ты понимаешь, о чем я. Можешь считать это за комплимент.

А попутно Манфред думает – Цезарь, серьезно?!
Скептицизм, удивление, сомнение – Стоун чувствует это все одновременно и сразу, хотя раньше бы он засомневался, что такое возможно в принципе.
Как такое вообще возможно? А как возможно, чтобы человек был бессмертен?
Поебень какая-то, честное слово.

Манфред даже встает с постели, медленно подходя ближе, и делает глоток виски, глядя на Рима из-за своего стакана.
Цезарь.
Он смутно помнит, как тот выглядел – хотя, если так подумать, насколько можно доверять изображениям Гая Юлия, которые дошли до наших дней?

А потом Рим называет еще одно имя.
Адам.
И Манфреду отчего-то кажется, что оно идет ему куда больше. Хотя, как вообще понять, идет то или иное имя человеку или нет? Глупость какая-то.

– Ну, во-первых, я ни с кем не воевал. А с тобой, детка, так тем более. Себе дороже, сам понимаешь, – хмыкнув, отвечает Стоун, допивая затем тоже свой виски и ставя стакан рядом со стаканом Рима. – Такой уж мой стиль общения, ты еще разве не понял? А что до имен… Что, реально, тот самый Цезарь?! Охуеть, конечно, – невольно повысив тон голоса, произносит Манфред, делая шаг чуть ближе, а затем касается пальцами отворота халата Рим, чуть его поправляя (хоть он в этом и не нуждается). После голос уже звучит чуть тише и ниже, чем до этого: – Даже не знаю, какой тебе смысл обманывать, но звучит все равно мозговыносно. Хотя, знаешь… Учитывая то, что в наше время такое имя больше звучит как какое-то погоняло – ну, или как название салата – вряд ли, что ты действительно обманываешь. Но мне хотелось бы называть тебя Адамом – не хочу ассоциаций с этим убогим отелем, хоть Рим и звучит вполне себе неплохо.

Подняв взгляд на Адама (или все-таки Рима? Цезаря?), с несколько секунд Манфред просто смотрит неотрывно, как будто бы что-то решая для себя – хотя, на самом деле, он уже все давным-давно решил.

– А вот чего хочу я… По-моему, это очевидно, нет? – добавляет Стоун, скользнув теперь пальцами по груди Рима-Адама. – Я, конечно, не мастер намеков, но тут, мне кажется, угадать не так уж и сложно. Если говорить в общем, то я хочу с тобой взаимовыгодных партнерских отношений. Это если говорить на сложном и пиздецки занудном языке. Условия оговорим, контракт заключать не будем – терпеть не могу всю эту бумажную волокиту. Ну а если коротко и доходчиво, – продолжает Манфред, скользнув пальцами еще ниже, – то я хочу тебя.

+1

10

На "почикаешь ножичком" он усмехается и чуть опускает взгляд и голову - со стороны могло бы даже показаться, что слегка смущённо, - но это истинная правда. "Почикал" же он эту самую Ниццу там, в отеле, даже не разбираясь, кто она и зачем, Вайкики свернул шею до личного знакомства на чистом рефлексе. Это уже что-то почти автоматическое, неосознанное. Он был здесь до всех этих людей; он будет здесь после; будет даже, когда их кости истлеют в прах - при условии, что будет вода, разумеется. Никто из них и их имён особо его не заботил уже очень давно - никто, кроме, судя по всему, некоего Генри, но это человек (возможно, тоже бессмертный) вместе с его лицом и образом тоже канул куда-то в Лету. И у него остался один Стоун.

Стоун, который фыркает, лёжа на постели и попивая виски.
Стоун, у которого полы халата при ходьбе начинают расходиться и под ними, кажется, действительно ничего нет.
Стоун, который утверждает, что нет в его речи никакой агрессии по отношению к нему - просто стиль такой, ага.
Стоун, который, вроде как удивляется его имени, а вроде как и отбрасывает всю невероятность такой возможности в сторону, сравнивая его имя - его первоначальное имя - с погонялом.
Стоун, который к концу вечера рискует окончательно превратиться в Манфред и окончательно забраться глубоко ему под кожу, потому что его разум, его тело уж слишком определённым(и самым предательским) образом на него реагирует.
На его приближение, на его взгляд неодинаковых глаз, на шрамы на лице, упавший на пару октав ниже голос, на - чтоб им - прикосновения.

- Какая жалость, - чуть сдавленно отвечает он, глядя то в этот расколотый на две части зрачок, то на губы Стоуна, а ещё эти усы... - мне крайне импонировала возможность называть тебя "Акапулько"...

В халате и без свой идеально уложенной причёски (волосы всё ещё заметно влажные то ли от душа, то ли от бассейна) хозяин дома, конечно, теряет большую часть присущего ему обычно лоска. Хотя, если так подумать, Адам почти и не застал весь истинный его лоск тогда, в отеле,а на неделе в доме наблюдал тот крайне нерегулярно, но? Манерность Манфреда, особенно присущая ему в те моменты, когда он чувствует себя комфортно, никуда не делась, и это ему жутко нравится - нравится плавность некоторый движений и резкость других; нравится походка, немного хищная, таящая в себе то ли угрозу, то ли обещание; нравится голос и то, как он меняется в зависимости от вложенных в слова интонаций.

Это опасная тропинка, слишком тонкий лёд влечения где-то на грани трансформации в привязанность - любого типа привязанность в его случае пытке подобна, - ещё и к человеку, столь для этого не подходящему. Но он уже ступил на неё, стоит обеими ногами на этом самом льду и даже не думает прислушиваться к первым отдалённым и неясным отголоскам треска.

Акапулько касается его груди, и у Адама на краткое мгновение перехватывает дыхание - не без воспоминаний тела о параличе. Он опускает руку ниже, и Адам перехватывает его запястье почти сразу, резко и ощутимо, но недостаточно сильно, чтобы причинить боль. Во всяком случае, на это он надеется. Если первое это не чёртов эвфемизм, то у них могут - и обязательно будут - проблемы; у Адама будут проблемы. Второе же...

- Я уже думал, - чуть громче шёпота произносит Адам, делая шаг вперёд и опуская руку Стоуна ещё ниже, чтобы прижимать его ладонь к своему стремительно твердеющему члену через ткань белья, - ты не попросишь. - Он медленно ведёт ладонь вверх, а потом слегка вниз и снова вверх, закрывая глаза и выдыхая с едва заметным стоном. Сколько же, мать его, напряжения в нём накопилось за сотни пропущенных лет? - Ты же ещё торчишь мне неделю в постели, если не ошибаюсь.

+1

11

Акапулько.
Если уж так подумать (предварительно отбросив все предвзятости), то оно действительно звучит интересно. Навевает соответствующее настроение, есть в нем какая-то своя, мать ее, э с т е т и к а.
И, возможно, Манфред и правда мог бы взять себе такое прозвище – чисто хохмы ради, почему бы и нет? Но воспоминания об отеле не отпускают – хотя, одновременно с этим Стоун понимает, что отрицать произошедшее и делать вид, будто бы всего этого никогда не было, не получится.
И в большинстве своем из-за Рима (или уже все-таки Адама?), который, можно сказать, оказался единственным чего-то да стоящим элементом во всем этом хаосе.

Может, он все-таки сможет принять это Акапулько – нужно только побольше позитивного подкрепления.

Рим и Акапулько.
Звучит, конечно, круто.
Возможно, он даже мог бы позволить Адаму называть себя этим прозвищем – но только иногда. По особым случаям.

И когда Рим вдруг резко перехватывает его запястье, Манфред невольно хмурится, думая, что тот снова начнет выделываться – как тогда, в отеле. Но на этот раз хватка немного иная – не такая сильная, грозящая вот-вот переломать все кости одним махом.
И поэтому Стоун ждет. Выжидает.
На мгновение Манфреду кажется, что все вокруг снова окрасится в эти вырвиглазные красные оттенки. Воздуха как будто бы резко становится меньше – или же это Стоун по инерции начинает дышать медленнее и реже?

Адам его не отталкивает.
Он опускает его руку еще ниже, именно туда, куда Манфред и нацеливался изначально. И в тот момент, когда Стоун чувствует возбуждение Адама, он понимает, что не может сдержать довольной усмешки.

– О, смотри-ка, как ты запомнил это, – на выдохе произносит Манфред, делая еще один шаг, чтобы свести до минимума расстояние между ним, и попутно продолжает поглаживать член Адама через ткань белья. Другой же рукой он ведет по его груди и выше, к затылку, чтобы зарыться пальцами в волосы и заставить чуть наклониться. – Ну, у нас тут места куда больше, чем было в отеле – так что при желании можем перепробовать все поверхности в доме. Ну так, чисто ради разнообразия, если ты понимаешь, о чем я.

Ощутимо сжав член Адама, Манфред подается вперед, жадно целуя в губы. Целует так, как привык брать абсолютно все в этом мире – полностью и без остатка.
Дыхания начинает не хватать практически сразу, но оторваться от поцелуя получается далеко не сразу. Шумно выдохнув, Стоун на мгновение пересекается взглядом с Адамом, а после, скользнув языком по губам, высвобождает свою руку из чужой хватки – для того, чтобы продолжить уже так, как надо.

Оттянув резинку трусов, Манфред спускает их ниже, полностью обхватывая ладонью член и начиная неспешно оглаживать его по всей длине, время от времени чуть сильнее сжимая пальцы.
– Как предпочтешь в этот раз? – попутно стаскивая с плеч Адама халат, спрашивает Стоун, ведя губами по его шее. Сам он уже беззастенчиво прижимается практически всем телом – его собственное возбуждение уже размером с ебаную Аляску, но пока что ему вполне достаточно и такого. Как раз самое то – как можно дольше продержаться на самой грани, чтобы потом взять все и сразу. – Раз уж ты уже в курсе того, что такое кинки, то можешь не стесняться. Готов дать сотню баксов, что ты фантазировал о чем-то таком, – ощутимо прикусив кожу на шее Адама, произносит Манфред, после с усмешкой добавляя: – Или скажешь, что нет?

+1

12

Ткань халата струится по его плечам, словно вода, собираясь потом возле ног в дорогущую лужу черноты и золота. Такой шёлк, пожалуй, не попадался ему даже как императору в те славные времена, и, кстати, вряд ли попадётся сейчас - с тем хаосом и упадком, в который повергнута большая часть мира за этим маленьким исключением островков благополучия. Скорее всего, это трофей из прошлых лет, который Акапулько - Манфред запасливо уберёг для своего единоличного владения. До сего момента.

Прикосновения Стоуна разбегаются по всему телу мурашками; целует он грубо и требовательно, жадно (что Адама абсолютно устраивает, потому что он сам чувствует эту жажду, впиваясь пальцами в лацкан его халата и притягивая ближе и ближе, едва не задыхаясь от накатывающего желания едва ли не поглотить Акапулько целиком), но касается он его иначе - плавно, едва ли не нежно, а Адам давно - очень давно не чувствовал на себе таких рук.

Разжав хватку на запястье, он этой же рукой развязывает пояс, которым перехвачены полы халата Стоуна, и скользит пальцами под ткань, по животу и назад, сначала к спине, а потом опускаясь на ягодицу. Первоначальное (почти) впечатление не обмануло - на Акапулько действительно нет никакого белья. Предусмотрительно и удобно. А ещё - многообещающе, потому что, если только у того нет привычки расхаживать по дома нагишом, это значит, что шёл он в спальню к Адаму изначально с этой целью. Глупо и жалко, но он думал о Стоуне все прошедшие дни. Быть может - скорее даже - не о кинках и чём-то вроде того, что они делают сейчас, но совершенно точно о тех минутах, что они провели вместе в отеле, о близости, о шёпоте, о тех словах, которыми они обменялись. В его мыслях нет ничего романтического, один сплошной анализ и попытка понять самого себя, свои желания, планы, действия. А ещё он думает о том времени, потому что это едва ли не единственное сейчас его чёткое и ясное воспоминание - всё остальное раскрошено и является ему вспышками то наяву, то во сне.

Вот и сейчас оно непрошено накатывает, ослепляя и лишая дыхания уже совершенно по иной причине, когда Акапулько - случайно или специально - задевает шрам на его груди. Эти чёртовы триггеры ему невероятно надоели, и с ними обязательно надо что-то делать в ближайшее время, а пока - чтобы не оттолкнуть Стоуна, и не испортить всё, как в прошлый раз, он просто сильнее зажмуривается, насильно фокусируясь на других ощущениях, благо тех становится всё больше и больше по ходу того как наглеет его партнёр.

В прошлый раз у Адама практически не вышло получить удовольствие, несмотря на сжигающее его изнутри желание - слишком мало комфорта, слишком мало времени, слишком много риска, слишком странно и непонятно почти всё вокруг. Враждебность среды и самой по себе их встречи, знакомства с Акапулько застревали у него в горле, даже когда он кончал, впервые за... Сознание ломается на попытке подсчитать, в очередной раз натыкаясь на белые пятна. Но уверенность в том, что срок этот огромен по меркам обычного человека, посетила его ещё и там, в отеле, и остаётся на месте до сих пор. Ни секса, ни тактильного контакта такого рода, ни поцелуев, ни близости в любом смысле этого слова - кроме, быть может, надуманной, интеллектуальной, что у него была (могла бы быть) с человеком, отправившем его в "Артемиду".

Какая-то часть его стремится, старается оставаться холодной и сдержанной, даже в такой ситуации - с чужим членом упирающимся ему в бедро - но другая, та, у которой сейчас больше голоса, вновь впивается Акапулько в губы и потихоньку толкает назад, перемещаясь к оставленной ими обоими кровати. Ему в этом сначала жутко мешает спущенное, но так и не снятое бельё, которое приходится спустить до конца одной рукой и отбросить носком правой ноги в сторону. Сейчас всё может быть иначе: медленнее, дольше, на большой мягкой и чистой постели при нормальном освещении, в котором зелёные глаза Стоуна не будут отливать для него кровавой чернотой. Сейчас можно позволить себе получить удовлетворение совсем другого характера, более полное, насыщенное, глубокое - и это совершенно не про оргазм.

Адам может не помнить толком себя и своей жизни, своего опыта, но даже без полных воспоминаний он не может не чувствовать эту пустоту, зияющую внутри него огромной голодной чернотой. Ему не хватает чего-то, чего-то существенного, чего-то важного, чего-то, что он, кажется, очень давно пытается найти. Хотя, в последнем он не уверен.

Дойдя до кровати - судя о характерному вздрагиванию Акапулько, упёршегося играми в слегка выступающую за матрас деревянную раму - он толкает того спиной вперёд. Полы халата распахиваются окончательно, оставляя его голым перед Адамом во всей своей красе. Секунд пятнадцать он разглядывает открывшийся перед ним вид - обводит взглядом покрытые кудрявыми волосками бёдра, раскрасневшийся и пульсирующий эрегированный член, часто вздымающуюся грудь - ни единого шрама, ни единого следа нет на теле Стоуна, кроме тех пары татуировок на пальцах, кроме тех красных линий полумесяцем на его виске и тех, что разрывают его левый зрачок на части. Адам залезает на кровать и усаживается сверху, двигая бёдрами так, чтобы его член медленно, слишком медленно, настолько медленно, что у него самого едва ли не сводит зубы, протёрся по члену Акапулько, а потом ещё и ещё.

И когда ему уже самому практически хочется скулить, он замирает и наклоняется вперёд, проходясь языком по этим неровным шрамам, а потом почти шепчет на ухо:

- Нет. Не думал. О таком, - ещё одно движение бёдрами, но чуть быстрее, - но уж если ты спрашиваешь, то нам нужна смазка. И сегодня я трахаю тебя.

Отредактировано Adam (2020-12-19 00:22:48)

+1

13

Действительно, сейчас можно не торопиться – времени у них более чем достаточно.
Однако какое-то навязчивое инстинктивное желание на границе сознание все равно как будто подстегивает куда-то (от кого-то?) бежать – словно над ними все еще нависает какая-то угроза.
Конечно, пригород Сан-Франциско это совсем не то же самое, что даунтаун Лос-Анджелеса, в котором сейчас творится черти что, но все равно – в стране в принципе неспокойно, так что ни один из городов нельзя назвать безопасным на сто процентов.
Тем не менее, разница все равно есть – и сейчас им действительно никто и ничего не угрожает. А даже если и посмеет – у Манфреда в распоряжении имеется целый мини-склад с оружием разной степени убийственности.
Так что к черту все это.

В тот раз все было как в тумане. В красноватом, горячечном, почти наркотическом от подкатывающего к горлу адреналина тумане. Об удовольствии речи не шло совершенно – Стоун и сам не может сказать, почему и зачем все это произошло, но он совершенно не жалеет о том, что оно все-таки случилось. Не сказать, что после секса напряжения стало меньше – возможно, оно просто приобрело немного другую форму и направленность. Да и в некотором роде он перенастроил их с Адамом отношения – если таковыми их можно назвать. Партнерство?
А сейчас все почти, мать его, романтично. Только без свечей, а вместо вина премиальный виски.

И Манфред не в силах сдержать усмешки, когда Адам, пустив, наконец, в ход руки, забирается ему под халат. Ну, а с другой стороны, что тут такого? Он мог бы прийти без халата в принципе, но решил соблюсти хоть какую-никакую интригу. Тем более, что так гораздо интереснее.

Сейчас Адам – уже не Рим, а именно Адам – не ощущается под его руками как натянутая струна. В отличие от того раза, когда, казалось, тот был готов в любую секунду его прикончить из-за любого неосторожного движения или слова. Возможно, ему эта неделя тоже пошла на пользу. Шутка ли – хренову тучу времени проваляться бездвижным овощем на больничной койке.
И мимолетно Манфред вдруг понимает, что, в общем-то, почти нихрена не знает об Адаме. Не то, чтобы подобное мешало ему раньше заниматься сексом, но сейчас это другое.
Сейчас ему внезапно хочется узнать о нем больше? За сколько лет это происходит в первый раз? Было ли вообще когда-нибудь что-либо подобное?

Но все риторические вопросы тотчас же выветриваются из головы (до поры до времени) – потому что Адам вдруг целует его, вполне себе однозначно толкая к постели. Уже спустя несколько шагов ноги Манфреда запинаются о край кровати – и в следующую секунду он уже падает на нее, потеряв равновесие.

А дальше – кожа к коже, так, как надо.
Помнится, в тот раз Манфред даже и не раздевался толком – настолько все было хаотично, неожиданно и спутанно. Сегодня же Стоун вполне себе рассчитывал на подобный расклад, когда стучался в дверь комнаты Адама.

Тот усаживается сверху, прижимается сильнее, с каждой секундой медленно, но верно подводя возбуждение к самой крайней точке. Ладони Манфреда оказываются на бедрах Рима, притягивая к себе ближе, сжимая сильнее (попутно он думает о том, останутся ли синяки на коже; ему бы хотелось этого).
И в какой-то момент Адам наклоняется ближе – Стоун думает, что для поцелуя, но тот вдруг проходится языком по шрамам на лице, заставляя опешить.

Манфред запоздало дергает головой в сторону, чуть хмурясь – потому что, черт возьми, он все еще не до конца свыкся с этой херней, хоть и пытается делать вид, что его это совершенно не парит.
Но следом Стоуна отвлекает шепот на ухо.

– О, так ты уже все решил? – отвечает Манфред, не в силах сдержать довольного смешка. Такой основательный подход не может не впечатлять, так что на этот раз Стоун даже не будет особо протестовать (что он бы обязательно сделал для вида). – Собираешься отыграться за прошлый раз?

Фыркнув, Манфред облизывает губы, а после, сильнее сжав бедра Адама, делает резкий рывок, чтобы поменять их положение относительно друг друга и вместо с этим избавиться от халата, скинув тот на пол.

– Ну окей, детка, только я все равно сверху.

Да, так – это совершенно другое дело. И сейчас уже кажется, что те ядовито-красные воспоминания прошлого секса оказались вытеснены более приятным (намного более) приятным опытом.
По крайней мере, именно так сейчас думается Манфреду.
Или скорее не думается, потому что думать как-то и не хочется особо.

Стоун не знает, сколько он так лежит, уткнувшись лбом в плечо Адама (в какой момент это вообще произошло?), но в конце концов все же слезает с него, укладываясь рядом, делая глубокий вдох и на несколько секунд прикрывая глаза.

Возможно, даже неплохо, что в этот раз они… сменили позиционирование.

– Алекса, включи кондиционер, – вдруг произносит Манфред, все так же не открывая глаз. Из динамика, расположенного на тумбочке, раздается короткое «окей», и уже через несколько секунд начинает негромко гудеть сплит-система.
– Не дергайся, Алекса что-то типа… Виртуальной горничной? Заправляет всей техникой в доме – от лампочек до сигнализации, – лениво взмахнув рукой, добавляет Манфред, удобнее устраиваясь на подушках и поворачиваясь к Адаму. – Сначала думал, что это бесполезная поебень, но даже прикольно оказалось... Хотя, вроде бы, пятнадцать лет назад Алекса уже была, так что чего я тут распинаюсь, ты же не совсем отсталый.

Фыркнув, Стоун, опершись головой на руку, некоторое время рассматривает Адама, беззастенчиво обводя взглядом. А после, поддавшись какому-то порыву, чуть наклоняется, чтобы поцеловать его – в этот раз неспешно и со вкусом, как будто пробуя дорогой виски.

Мимоходом Манфред понимает, что не помнит, когда он последний раз вот так с кем-то валялся в постели после секса, а не сваливал сразу же.

– Кстати, про пятнадцать лет… – вдруг начинает Стоун, все так же склонившись над Адамом. – Кто из тебя овоща сделал и за какие заслуги? Не хотел бы ему отомстить? В наше время можно найти кого угодно и где угодно – как и сделать с ним все, что угодно. Лишь бы была фантазия.

+1

14

Всё то время, что Акапулько продолжает полусидеть на нём, уткнувшись ему же в плечо и явно переводя дыхание, Адам абсолютно не знает куда себя деть, куда деть собственные руки, нужно ли что-то говорить. Он пытается прислушаться к инстинктам, но те упорно молчат в отсутствии воспоминаний и представлений, а, быть может, и опыта как такового - через призму того, что Адам относительно понял о себе за эту неделю, он не может сказать, что хоть когда-либо со времён своей первой смерти был шибко социальным существом. Иными словами, что у него вообще когда-то были интимные партнёры, а если и были, то что?

Он останавливается на том, что сохраняет положение рук прежним, таким, какой оно было до того, как Акапулько выгнулся назад, задрав голову и сбрызнул его грудь свежей порцией спермы. В которую потом и лёг, пока Адам сам пытался отдышаться и спозиционировать себя во времени и пространстве. Одна рука на мягком бедре, вторая сместилась на бок, глаза же он решает прикрыть - ну не пялиться же опять в потолок неопределённое время - тем более, что ему вполне хорошо, хоть и сознаваться в этом вряд ли стоит.

Стоит ему чуть-чуть отойти, и туману возбуждения покинуть рассудок, оставив после себя неуловимое ощущение удовлетворения, как сразу подключаются мысли. И, как водится - видимо, это типичная для него тенденция - мысли в каком-то смысле мрачные. Могут ли они быть у человека другие, если он прожил столько, сколько по его ощущениям ему есть? Так или иначе он снова чувствует себя так, будто повисает в неизвестности: их с Акапулько не связывает ровным счётом ничего, кроме секса, кроме яркого, почти ослепляющего вожделения, которое накатывает волнами, стоит только одному появиться в непосредственной близости от другого. И все их разговоры до, а потом и разговоры после уже какие-то рваные, колкие, острые, неумелые, словно их ведут люди, совершенно не привыкшие разговаривать - Адам так вообще, а Акапулько не на деловые темы, ведь общение со своими деловыми партнёрами у него особых затруднений, судя по тому, что он ухватывал слухом тут и там, не вызывало.

Но вот Стоун захотел... чего бы там он ни хотел, повторения уже пройденного в "Артемиде", улучшения впечатлений, просто разрядки ради снятия скопившегося за целую неделю воздержания - уж не понятно, вынужденного или сознательного, - то ли чёрт его знает, чего ещё. Он захотел, он пришёл, и - что самое отчасти мерзкое - он получил то, что ему было нужно, Адам дал ему это, даже не заставив просить дважды, а с удовольствием и по первому запросу. Что теперь?

Его тело тем временем вспоминает о простой биологии: он весь покрыт смазкой и биологическими жидкостями различного происхождения, при этом их сперма уже начинает подсыхать и там, и тут, так что в душ хочется почти нестерпимо. Акапулько очень кстати наконец решает откатиться в сторону, снимая груз своего тела с груди Адама, и освобождая ему путь. И он уже почти хочет встать, но после очередного глубокого вздоха, Стоун заговаривает, обращаясь к какой-то Алексе с просьбой включить кондиционер, и - что самое страшное - она ему отвечает. Адам непроизвольно вздрагивает на звуках имени, потому что как-то не был готов к тому, что всё это время за ними кто-то наблюдает, а Стоун, очевидно почувствовавший его движение, тут же поясняет, в чём дело. Однако легче Адаму не становится. Конечно, он "не отсталый" с одной стороны, а с другой - это как посмотреть.

Даже если это чудо техники, о смысле и назначении которого он не имеет никакого пока представления, и появилось пятнадцать лет назад, Адам ничего о нём не слышал. Хотя бы потому что научных журналов давно не читал и за бегом технологий следил лишь одним взглядом - ему почему-то было не интересно. Ничто не цепляло его к моменту наступления 2013го, начала 2014 года - по крайне мере это он помнит и помнит прекрасно, потому что это ощущение как раз содержит в себе эту самую требующую заполнения дыру внутри него.

Вместо ответа или какой-то иной реакции он решает просто глубоко вздохнуть, снова закрывая глаза, и почти готовится к тому, чтобы встать и молча удалиться в ванную, не дожидаясь аналогичного бегства от Акапулько. Вот только открыв глаза снова, он натыкается на взгляд Стоуна, устремлённый на него с каким-то странным, нечитаемым выражением, чем-то сродни интересу, но уже другому (что ещё может интересовать торговца оружием в его теле после уже второго, чуть более упорядоченного и размеренного секса?). В итоге Адам мешкает достаточно, чтобы Акапулько успел вдруг наклониться к нему и поцеловать. Это действие фактически застаёт Адама врасплох, и он снова почти вздрагивает, поначалу замерев и вытаращив глаза, но затем адаптируется, втягивается, потому что... Потому что это странно, не логично, не свойственно Стоуну по характеру и оттенкам всех прошлых действий, что он до того совершал. Это не утоление жажды, но что-то, что просто нравится, что практически приятно, и Адам для удобства даже слегка поворачивается корпусом в сторону хозяина дома, и рука его фактически без его участия почти дотягивается до лица Акапулько, кончиками пальцев касаясь подбородка как раз в тот момент, когда то наконец отстраняется.

Неловкость накатывает почти моментально, болезненно проходясь по его телу и почти смывая собой все следы удовольствия, вот только Стоун не откидывается назад, а остаётся в той же позе. Адам хмурится и опускает уставшую руку на грудь, почти сразу морщась от не самого приятного ощущения. Снова делает глубокий вдох и переводит взгляд куда-то за ухо Акапулько, глядя в несуществующую даль. Хороший вопрос. Не совсем понятно, почему это интересует Стоуна - и имя, и причина, и наличие желания отомстить - но вопрос всё равно хороший. Хочет ли он?

- Я почти ничего не помню, - несколько отстранённо отзывается он всё же спустя ещё полминуты, но так и не глядя прямо на собеседника. - Обычно - как мне кажется - все воспоминания, вся жизнь практически проносится перед глазами перед возрождением. Такая яркая вспышка из смеси опыта, знаний, эмоций. Но сейчас всё получилось как-то разрозненно. Если тебе прям так интересно, то мне кажется, он тоже был бессмертным, - Адам снова смотрит в потолок. - И его звали Генри Морган; я ещё спросил у тебя, знаешь ли ты это имя там, в подвале. Судя по тому, что он отправил меня на больничную койку, он был в курсе моего... состояния. Мы что-то не поделили, и он нашёл способ от меня избавиться с учётом того, что убить нельзя. Что до второго твоего вопроса, то мне кажется, действия Короля Волков по твоему найму для моего убийства... - Адам хмурится ещё сильнее, а от концентрации по потолку начинают ползать разноцветные пятна. - В общем, с Генри явно что-то произошло, если он утратил контроль над моим содержанием. Возможно, нет никакой необходимости в мести.

Его неожиданно тоже начинает волновать один вопрос, буквально пытающийся вырваться наружу. Он даже почти срывается с языка, но Адам отчего-то решает отложить его слегка на потом, вместо этого переводя взгляд на лицо Акапулько и разглядывая его с пару секунд почти так же внимательно, как до того смотрел он сам.

- Эти шрамы на лице, - та же рука, что легко касалась подбородка Стоуна, снова оживает, Адам тянется вверх и почти дотрагивается до всё ещё тёмных и неровных линий на чужом виске, но заставляет себя остановиться на полпути. - Ты дёргаешься каждый раз, когда я их касаюсь. Они свежие? Ты из-за них попал в "Артемиду"?

+1

15

Что касается «отомстить», то Манфред вовсе не просто так упомянул об этом. Чем черт не шутит – может, у Адама есть какие-то предположительные или даже конкретные имена тех, кто мог с ним сотворить такое? Изначально ведь было понятно, что подобное незавидное положение обездвиженного овоща не было вызвано какой-то болезнью или типа того.
Тем более, что в отель «Артемида» обычные мирные жители не попадают.

Адам окружен флером тайны даже сейчас – Манфред все еще не знает о нем достаточно информации. Либо тому действительно отшибло память за все время его пятнадцатилетней полукомы, либо он просто хорошо притворяется.
В любом случае, едва ли у Стоуна есть причины чего-либо опасаться – будь у этого парня на самом деле какая-нибудь влиятельная крыша, то до Манфреда бы уже давным-давно добрались и, наверняка, не оставили бы и мокрого места.
Так что на этот счет можно не переживать.

Еще один бессмертный? Это что, прям какая-то отдельная раса или что? – вздернув бровь, спрашивает Стоун, с сомнением глядя на Адама.
По правде говоря, если бы он сам однажды не увидел все своими собственными глазами, то черта с два бы поверил в саму концепцию бессмертия. Но теперь он знает, что если ему вдруг захочется пальнуть в Адама или прирезать его, то это, конечно же, у него получится – только вот со стопроцентной вероятностью тот вновь переродится.
Перспектива, конечно, заманчивая – только вот Манфред не уверен, что сам бы хотел обладать такой способностью. Ведь в какой-то момент все происходящее может так сильно заебать – но самовольно выпилиться ты никогда не сможешь. Так себе, конечно. Сам-то Стоун планирует умереть с помпой – но точно не в ближайшее время. Не дождетесь, как говорится.

– Можно будет что-нибудь разузнать про этого Моргана, если тебе интересно, – пожав плечами, добавляет Манфред. – Конечно, если этот товарищ не сменил имя – хотя, знаешь, и в таком случае тоже можно разыскать. Все те, кто заправляют поддельными документами, так или иначе повязаны друг с другом, так что…

Стоун не знает, с чего вдруг предложил это – возможно, отчасти по доброте душевной (которая есть даже у такого, как он – в небольших пропорциях); а, возможно, ему и самому немного интересно, что это за еще один бессмертный – ебтвоюмать, все это, конечно, звучит как бред поехавшего. Когда это стало его реальностью?

А Адам вдруг протягивает руку, будто собираясь коснуться шрамов на его лице – Манфред усилием воли заставляет себя на дернуться в сторону – но пальцы замирают у самой кожи. Стоун коротко косится на них, а после обращает свой взгляд на Адама, выдерживая небольшую паузу перед тем, как ответить на его вопрос.

– Ага. Запаивали прямо на мне какой-то хреновиной – никогда не забуду этот запах жженой кожи, чтоб у этой медсестры руки отвалились, – отвечает Манфред, чуть расслабляя плечи, которые он, сам того не подозревая, держал в напряжении. – Но, наверное, если бы зашивали по старинке, то результат был бы более пиздецовым. Не то, чтобы меня это очень уж сильно парило… Я вообще мог без глаза остаться, но мне в этом плане, можно сказать, повезло.

Да, чисто с эстетической точки зрения наличие шрамов Стоуна действительно не парит – так или иначе, но они добавляют образу изюминки, если можно так выразиться.
С другой стороны, шрам шраму рознь. Сам Манфред предпочел бы, скорее, какой-нибудь след от пули или типа того. Потому что такой шрам – да еще и на лице – в буквальном смысле кричит о том, что к его обладателю сумели (и посмели) подобраться настолько близко. Возможно, эти отметины и прибавляют образу веса, но если начинать копать глубже…

– Так что, да, пока немного стремно к ним прикасаться, хоть уже и понятно, что ничего там не разойдется. Психологическая херня, короче, – поведя плечом, добавляет Манфред, вновь окидывая Адама взглядом и останавливаясь уже на его шраме на груди.
– У тебя же такая же хрень с твоим шрамом. Скажешь, нет? – кивнув на отметину Адама, продолжает Стоун. – Ты сам мне тогда чуть руку не вывихнул, когда я только прикоснулся к нему – хотя твоему шраму куда больше времени, чем моим. Примерно, на пару тысяч лет больше.

Охренеть, конечно – скажи Манфред кому-нибудь, что он трахался с Цезарем, то… То ему, скорее всего, просто посоветуют проспаться или перестать принимать наркотики. А какой еще реакции можно ожидать в 2028-ом году?

– Так что, вряд ли срок давности играет тут большую роль, – задумчиво добавляет Стоун, а после небольшой паузы добавляет, вдруг вспомнив: – И да, в «Артемиду» не попадают просто так – у меня там, между прочим, платиновое членство. И у всех придурков, которые там были, тоже есть свой абонемент. Так что, тот, кто тебя туда поместил, явно был не последним человеком в криминальном мире.

+1

16

- Это другое, - коротко отзывается Адам о своём шраме, резко убирая руку от лица Акапулько и отворачиваясь, чтобы затем и вовсе сесть, спуская ноги на пол. - Когда ты задел мой в тот раз, я кое-что вспомнил. То, как я его получил - самую первую смерть, если я не ошибаюсь в том, кто я. Из всех только она оставляет след, что потом сохраняется с тобой вечно.

Он замолкает, переводя дух - не потому что сказал сейчас, наверное, за раз больше, чем обычно привык, но скорее потому что... Тряхнув головой, он отгоняет эту мысль, не дав ей даже завершиться. Ему нужно в душ и прочистить голову; не обязательно, конечно, в таком порядке, но иначе вряд ли получится. Его реакции, его триггеры, не установленные однозначно и слетающие в самый неподходящий момент - ещё одна причина как можно скорее поправить его сознание. Одна только с этим, но большая проблема - он не знает, как. Разве что пробовать и пробовать старый проверенный способ.

На будущее им стоит иметь при себе больше салфеток, чтобы поход в душ не мешал  чему-то вроде этого - попыткам отдохнуть, поговорить как-то иначе, провести в постели чуть больше строго необходимого времени. Если Стоун захочет, разумеется, как сейчас, не торопясь сбежать.

- Вряд ли это отдельная раса бессмертных, - добавляет Адам негромко, закрыв глаза и продолжая попытки порыться в своей разрозненной памяти в поисках хоть каких-то фактов. - Просто несколько случайных человек, которым не слишком повезло. Мне нужен душ.

Последние слова он произносит громче, подчёркивая крытое в них намерение принять этот самый душ тем, что он встаёт с постели и подбирает с пола бельё и халат. Какая-то часть его не то что не против, она почти хочет позвать Акапулько с собой, но, кажется, у них не совсем такие отношения - какие у них отношения? Что это в принципе? Это желание странно для него самого, что уж говорить про Стоуна, у которого, возможно, второго секса с одним и тем же человеком и не было-то никогда, поэтому Адам оставляет его при себе, ограничиваясь лишь первоначальным заявлением. Всё остальное - на усмотрение, хотя он и не ждёт, что кто-то последует за ним.

- Я думаю, они красивы... - не оборачиваясь вдруг добавляет уже стоя в дверях в смежную ванну. А потом всё же глядит на Акапулько через плечо. - Твои шрамы. Если это имеет какое-то значение.

Прикрыв за собой дверь, он закрывает глаза и делает глубокий вдох.
Глупости. Это всё какие-то глупости.
Он открывает воду и забирается в душ, подставляет голову под потоки воды и закрывает глаза снова, совершенно не обращая внимания на температуру. Говорят, текучая вода смывает всё.
Когда-то, в отличных от этого местах, люди верили, что эта самая вода очищает от заклятий, смывая их подобно грязи с тела и души. Останавливает злых духов, а то и вполне себе из плоти и крови мертвецов и прочую нечисть. Как бы эти свойства пригодились ему сейчас, не будь они всего лишь бреднями и выдумками, в отличии от него самого.

Простояв так с минуту, Адам всё же открывает глаза и осматривается в поисках мыла или геля для душа, но первым делом ему отчего-то на глаза попадает набор для бритья. И среди полотенец, лосьонов и крема, она, по ощущениям его - старая-старая знакомая, пусть и не конкретно эта. Опасная бритва, так странно смотрящаяся в ванной класса люкс на вилле в 2028-м. Он смотрит на неё завороженно, не смыкая век, словно заколдованный.

Есть старый, проверенный способ всё вспомнить, вот только он не сработал там, в отеле, ни первый раз, ни второй и ни третий. Но за неимением других вариантов, что ему остаётся, кроме как пытаться снова, и снова, пока не повезёт? Адам берёт её в руки и отгибает лезвие. Выключает воду и делает глубокий вдох. Объективно это не должно пугать. И, судя по осколкам памяти, он делал это сам не единожды и даже не дважды. Но перерезать себе горло сейчас отчего-то кажется в разы тяжелее, и он медлит.

+1

17

Если так подумать, то это даже удивительно, как это Манфред с его довольно специфическим образом жизни умудрился прожить столько времени и не заработать ни единого шрама. Те, что сейчас красуются на его лице – по сути, первые и единственные (пока что. Не то чтобы Стоун собрался заработать еще парочку – как раз такого расклада совершенно не хотелось бы).
Оказалось немного сложно делать вид, что этих шрамов на самом деле нет. Они есть. И они не прячутся где-то под одеждой – они кричаще заметны, и вряд ли есть хоть какой-то способ, чтобы их замаскировать. Если бы Манфред действительно парился о таком, то у него бы были большие проблемы.

Поначалу все это дело болело просто пиздецки – да так, что приходилось обедать обезболивающими. Сейчас уже стало полегче, да и сами шрамы постепенно бледнеют, уже не так сильно выделяясь на коже – но все-таки выделяясь, тут уж ничего не попишешь.

Только первая смерть оставляет след.
Манфреду все это напоминает какое-то гребаное фэнтези – и если бы он не видел все воочию, то непременно именно бы так и подумал.

– Ну, если верить истории, заговорщиков, которые ополчились против твоей светлости, было – сколько? шестьдесят? – а ножевых ранений, вроде как, двадцать три или типа того, да еще и только одно смертельное, – улегшись поудобнее на спину, произносит Манфред, косясь на спину Адама. – Так себе, конечно, они проделали работу – больше половины проебалось, как это почти всегда бывает.

Это все было сказано вовсе не с целью позлорадствовать – хотя, возможно, отчасти оно так и прозвучало. Скорее, это были просто рассуждения вслух. Ну и совсем немного – повод дать Адаму понять, что он вообще-то не какой-то там неуч, а вполне себе разбирается во всех этих исторических отсылках.
Правда, Манфред не знает, с чего ему вдруг стало так это важно, но он пока старается не задумываться о природе этого внезапного желания.

На фразе про душ Стоун заинтересованно вздергивает бровь, приподнимаясь на локте и внимательно следя за Адамом взглядом. Одновременно с этим он пытается распознать, было ли это каким-то завуалированным предложением присоединиться? Или же Манфред сам додумал этот смысл у себя в голове.
Взгляд скользит по фигуре Адама, самую малость лениво и совершенно беззастенчиво, и в тот момент, когда он уже было встает с кровати, чтобы тоже проследовать в душ, внезапное упоминание шрамов заставляет невольно замереть.

Чего? – переспрашивает Манфред, уже когда за Адамом закрывается дверь в ванную, а после садится на край постели, чуть хмурясь.

Окей, в таком контексте он о своих новоприобретенных шрамах не думал. Стоун думал о них совершенно другим определениями.
Красивы.
Мотнув головой, Манфред фыркает себе под нос, вставая с постели, чтобы поднять с пола халат и белье. Возможно, ему действительно стоит пересмотреть свое отношение к шрамам – и носить их так, как он носит свои дизайнерские шмотки.
Уж такого аксессуара совершенно точно ни у кого не найти. Новый тренд этого сезона, черт возьми.

Когда в ванной начинает шуметь воды, Манфред решает про себя, что это самый подходящий момент, чтобы присоединиться. Потому что ну почему бы и нет?
Он сто лет не принимал ни с кем душ – прежде всего потому, что подобное имело вполне определенные оттенки и смыслы и подразумевало продолжение в том или ином виде, к которому чаще всего Стоун не стремился.
Но сейчас все совершенно по-другому. Манфред пока не может сказать, как именно по-другому, но он абсолютно уверен в этом.

– Знаешь, вообще-то в стране с водой творится полный пиздец, – начинает было Стоун, распахивая без стука дверь в ванную – потому что, как он считает, он уже вполне имеет на это право, –так что в целях экономии я бы…

У него не сразу получается разглядеть за мокрым от воды стеклом душевой, что вообще происходит. А когда спустя пару секунд, наконец, понимает, то…

– Эй, ты охренел?! – выпаливает Манфред, да так, что его голос режуще-звонко отражается от кафеля. Бросив, не глядя, свои вещи на пол, он подходит ближе, распахивая стеклянную дверь душевой, чтобы удостовериться в том, что он все верно разглядел, и добавляет немного тише, но все с такими же возмущенно-раздраженными нотками в голосе: – Чтоб ты знал, это первый случай, когда после секса со мной хотят вскрыться. И вообще, какого черта?! Если мало острых ощущений, то можно обойтись и без этой херни – я знаю, что тебе по барабану и ты потом все равно вынырнешь в бассейне, но, блять… Нет!

+1

18

Раньше - он почти уверен, хоть и не понимает, почему - у него не было таких проблем. Раньше ему давалось это легко, настолько легко; что это было даже пугающе; настолько легко, насколько ни для кого и никогда не должна становиться смерть, тем более своя собственная. Настолько, что, кажется, это свело его с ума. Среди прочего.

Но сейчас он медлит, а рука с бритвой едва ли не дрожит.
Заговорщиков, которые ополчились против твоей светлости, было шестьдесят. Слова Стоуна отдаются в его голове эхом, едва ли не отскакивая мячиками от стен ванной и окружая его со всех сторон. Ну и что, что до цели дошла всего треть - этого же вполне хватило. Ему и одного бы хватило, об этом недвусмысленно свидетельствует след у него на груди. А ещё среди всех этих людей был... кто-то. Кто-то близкий, кто-то родной. Адам силится вспомнить, нос трудом может вызвать из недр памяти только размытое лицо, никаких подробностей. Он морщится и зажмуривается как раз в тот момент, когда Акапулько решает вторгнуться в ванную.

Он что-то говорит, но Адам не разбирает слова, слишком сосредоточенный на своей дилемме - отложить бритву в сторону или всё же заставить себя полоснуть по горлу. Одно плавное движение, и он исчезнет ещё до того, как Стоун откроет дверь.

Вот только рука не слушается, и он словно со стороны вынужден наблюдать, как секундами позже дверь распахивается, и где-то на периферии зрения расширяются от гнева, удивления и возмущения, смешанных на лице в одинаковых примерно пропорциях глаза хозяина дома. Его слова вызывают у Адама нервный непроизвольный смешок, а потом он фокусируется на Стоуне, не опуская бритву и всё ещё размышляя о том, чтобы её применить.

- Что бы ты там себе ни вообразил, мистер Стоун, - холодно, совсем едва заметно подрагивающим голосом отзывается он, не сводя взгляда с лезвия, - мир не вращается вокруг одного тебя, и не всему ты есть причина.

Его рука слегка вздрагивает, будто всё же решая начать движение, но Акапулько, видимо, неудовлетворённый ответом, выбивает бритву у него из рук, и та отлетает куда-то в сторону.


Первый порыв, который едва ли не накрывает Адама с головой, это желание обвить резко освободившиеся пальцы вокруг шеи Стоуна и надавить, пока у того глаза не закатятся, пока он не услышит хрип. Но что-то его сдерживает, ограничивая лишь горящим взглядом, да усилившейся дрожью во всё ещё поднятой руке. Он делает тяжёлый медленный вдох, а потом такой же медленный выдох, пытаясь совладать с самим собой. Это даёт время более адекватным мыслям прорваться к нему сквозь кровавую пелену, застилающую разум. Акапулько кой-то чёрт припёрся сюда, за ним, в ванную, и, судя по всему, одежду всё же решил оставить снаружи. О чём это говорит? Та часть его, что по какой-то неведомой ему причине хотела позвать любовника с собой чуть ранее, вырывается на передний план и заставляет Адама опустить взгляд на его всё ещё припухлые от активного использования губы.

Он всё же протягивает руку, но не для того, чтобы сжать Стоуну горло, а чтобы зацепиться за его шею и притянуть ближе, для резкого, чуть грубоватого и отдающего нерастраченной агрессией поцелуя. Мгновение маневрирования, и вот Стоун уже прижат к стенке душевой, а Адам вжимается в него так, словно уже готов ко второму раунду - и, судя по ощущениям, - он действительно готов. Он готов и хочет ещё, хочет всего - ощущений, прикосновений, боли, наслаждения, близости, взаимодействия, чужого желания - он хочет чувствовать абсолютно всё, пока его восприятие не притупилось, пока оно столь же остро, сколько та бритва, что Акапулько вышиб у него из рук, ему нужно... заземлиться, словно разряду молнии, зацепиться за что-то и найти опору для того, чтобы устойчиво стоять на ногах. Ему нужно будет однажды всё же попробовать вернуть себе полное я, но, возможно, всё-таки не сегодня.

- Я не был с мужчиной - да и с женщиной - больше восьми сотен лет, - тяжело практически выдыхает Адам, прижимаясь щекой к виску Акапулько и запрокидывая голову вверх, - тебе придётся простить мои манеры. Или их отсутствие. Но мне нужно будет это сделать.. Сейчас или потом, сегодня или завтра - всё равно нужно.

Отредактировано Adam (2020-12-19 00:29:37)

+1

19

Мир не вращается вокруг одного тебя.

У Манфреда в принципе не часто в жизни возникают ситуации, когда ему бывает нечего ответить, но на эту предъяву он только и может, что возмущенно-недоуменно приоткрыть рот.
На самом деле, вариантов ответа существует великое множество – и все они сейчас разом роятся в голове Стоуна. И именно поэтому так сложно выбрать – а еще потому, что у этого суицидального придурка бритва в руках, которой он в любую секунду может полоснуть себя по горло.

Этот суицидальный придурок прежде всего еще и бессмертный, но этот факт как-то ни на грамм не меняет ситуацию. И хоть Манфред и понимает, что для Адама не будет никаких последствий от всего этого действа (помимо заляпанной кровищей ванной, но даже и это по большей части забота Манфреда – а точнее того человека, которому он поручит убирать все это безобразие; не самому же корячиться). Понимает – но все равно отказывается принимать такой расклад.

Но сейчас явно не до рефлексии (слава несуществующему богу, не до рефлексии).

– Да пошел ты знаешь куда?! – выпаливает Манфред, едва ли не задыхаясь от возмущения, и решительно выбивает бритву из рук Адама.
Лезвие противно скрипит по кафелю, почти заставляя поморщиться, но Стоун слышит все это как будто бы краем уха. А после наступает такая тишина, что Манфреду на мгновение кажется, что он оглох.

Адам глядит на него так, словно вот-вот прикончит голыми руками. Или нет?
Манфред чувствует себя так, словно сидит в засаде, наблюдая за диким хищником – хотя он в своей жизни не разу не был на охоте, потому что, блять, зачем, ему заняться нечем, что ли? Но ощущает он себя именно так – хотя, очевидно, что никакой засады у него нет, дикий зверь прям перед ним, и совершенно непонятно, что же от него можно ожидать.
Стоун чувствует мурашки, бегущие по спине, но знает, что они не от страха.

Наверное, они оба больные на голову (и потому стоят друг друга в каком-то смысле).

Адам притягивает его к себе так резко, что Манфред сперва едва ли не поскальзывается на кафеле. Поцелуй грубый и жаркий – он больше похож на драку, на какое-то противостояние. И, по правде говоря, такой вариант скандала устраивает Стоуна больше всего.
Манфред успевает прикусить губу Адама ровно за секунду до того, как оказывается прижатым к стенке. Кафель прохладный и заставляет невольно передернуть плечами, но в данный момент Стоуна это совершенно не парит. И он вцепляется в плечи Адама так сильно, что едва ли не расцарапывает кожу.

Тело реагирует на все это совершенно определенным образом – да, по правде говоря, сложно реагировать как-то иначе при данных переменных. Однако рефлексия совершено некстати решает пробраться в голову, хотя еще несколько минут назад Манфред, вроде как, решил оставить ее до лучших времен.

После такого поцелуя они оба не в состоянии сразу отдышаться. Адам что-то там говорит, но Стоун первые пару секунд даже не в состоянии регистрировать, что именно он говорит. А после, наконец, способность мыслить все же возвращается.

При любых других обстоятельствах Манфред бы не упустил возможности пошутить насчет восьмисотлетнего воздержания Адама. Но не сейчас.
Сейчас не это цепляет в первую очередь.
Адам говорит – «мне нужно будет это сделать».
И Стоун вспоминает о валяющейся на полу бритве, которая всего лишь пару минут назад была у горла Адама.

В какой, блять, момент все стало именно таким?
Когда он – Манфред – стал таким?
И сейчас об этом думать совершенно нет желания – и поэтому он переключается на то, что происходит именно здесь и сейчас.

Зачем? – выдыхает Манфред хрипловатым голосом, а после, сделав рваный вдох, вцепляется в волосы Адама на затылке, чуть оттягивая их, чтобы взглянуть ему в глаза. – Нахрена? Что это даст? Объясни нормально, а не этими выебистыми метафорами. Я, конечно, впечатлен и все такое, но лучше скажи по-человечески, – уже чуть более спокойно спрашивает Стоун, неотрывно глядя на Адама, а затем добавляет, чуть усмехнувшись: – А насчет манер – забей. Я что, похож на китайскую вазу?

+1

20

Жалеть об этом признании Адам начинает как только слова срываются с языка, едва ли не произвольно. У него ведь уже было определённое мнение на этот счёт - Стоуну не обязательно знать это. Ему не обязательно знать об Адаме очень многое из тех обрывочных фактов, что тот всё же смог вспомнить сам, просто потому что. Потому что собственная уязвимость ощущается как-то слишком остро, она словно бы расходится от него в разные стороны волнами, заставляя всю кожу гореть.

Разумеется, в каком-то смысле ему плевать - должно быть плевать, - и Стоун может делать с этой информацией всё, что угодно, благо годится она только для насмешек, и то может быть. Ничего конкретного, ничего полезного, просто намёк на очевидное отсутствие у Адама социальных навыков и понимания процесса взаимодействия между людьми. Быть может, голод определённого толка - от этого уж точно никуда не деться, но? Он в состоянии стерпеть пару-другую издёвок, возможно, даже в состоянии пережить чужой злой смех при всём своём разбитом и нехарактерно ранимом состоянии. Стоун, может быть, и не китайская ваза, а вот он сам - он сам как будто бы сейчас да. Китайская ваза, опасно балансирующая на самой грани нервного срыва, когда не поймёшь, чем именно может обернуться её падение: морем осколков или взрывом острейших кусков стекла.

Однако Акапулько умудряется удивить его, будто пропуская удобный повод для насмешек мимо ушей и отчего-то задавая вопрос совсем на другую тему. И это немного отрезвляет, заставляет Адама сбавить темп и от неожиданности, и от лёгкого конфуза. Он смотрит на Стоуна молча и внимательно секунд семь, медлит с ответом, ведь чужие пальцы так приятно впиваются ему в скальп, и ему нравится, нравится фактически быть в чужих объятиях, чувствовать контакт, контакт с человеком, который знает, кто он и что. В его случае - он не столько помнит, сколько нутром чувствует - это не то что большая редкость, это практически что-то невозможное. По слишком большому комплексу даже не всегда очевидных причин.

- Для человека... - он всё ещё неровно дышит, пусть пульсирующая страсть и отступила на задний план, - который пытался меня убить.. и даже в каком-то смысле преуспел в этом.. тебе как-то слишком не всё равно, - шея быстро затекает от такого положения и начинает протестовать, вынуждая Адама ещё сильнее отстраниться, чтобы сохранять визуальный контакт. Рука в его волосах заметно расслабляется, и хватка слабеет. Впрочем, Акапулько не отпускает его пока полностью. - Не знаю, что ты называешь выёбистыми метафорами, но я просто не могу так. - Он резко выдыхает, закрывая глаза и вздёргивая подбородок в каком-то защитном жесте. - Из того, что я понял, получается, что когда мы возрождаемся после смерти, в несколько мгновений перед самым всплытием мы вспоминаем всю нашу жизнь. Я не уверен, зачем - забываем ли мы всё в момент гибели или нет - никто не знает. Но в этот раз что-то... "сломалось". И я помню не всё, а лишь какие-то фрагменты, обрывки прошлого, возникающие потом яркими вспышками при определённых стимулах. Я не могу вечно дёргаться, и не могу существовать так, наполовину, если не на треть. Не помнить себя. А этим, - Адам коротко кивает примерно в ту сторону, куда улетела бритва, - можно попробовать перезапустить процесс снова. И снова, если понадобится. И снова. И если ты переживаешь о чистоте своей чёрт знает какой по счёту ванной, то я почти абсолютно уверен, что в случае моей смерти кровь исчезает тоже. Иначе было бы слишком много следов.

С концом его тирады в ванной повисает тишина.
Достаточно неловкая, если учесть позу, в которой они замерли, и взгляды, которыми они упёрлись друг в друга. А ещё она почти холодная, потому что капли воды на теле Адама начинают медленно высыхать, отчего по всему его телу пробегает мелкая дрожь, а сама кожа покрывается мурашками.

- Твоя очередь.

Отредактировано Adam (2020-12-19 00:31:44)

+1

21

На несколько секунд вновь повисает напряженная тишина, во время которой они не сводят друг с друга глаз.
И в этот момент Манфред понимает – он совершенно не знает, чего ожидать от этого чокнутого. Нет, ему, конечно же, и раньше было это известно, но именно сейчас это осознание словно бы ударило по голове с новой силой.
Адам запросто может сейчас прирезать их вдвоем – бритва отлетела не так уж далеко. Прирезать сначала его, а потом уже и себя – и до свидания. Только вот Стоуну уже на все будет до лампочки, потому что, в отличие от Адама, он-то стопудово истечет кровью на белоснежный кафель ванной.

(Другое дело, что Манфред как будто бы уверен в том, что Адам так делать не станет. Неделю назад, когда они все еще тусили в отеле – может быть. Но сейчас – нет.
И он пока не знает, что делать с этой уверенностью – и как вообще на все это реагировать.)

Тебе как-то слишком не все равно.
И как раз это беспокоит Манфреда гораздо сильнее, только пока что он пытается не рефлексировать на этот счет. Потому что ему самому охренеть как странно признавать тот факт, что ему действительно не все равно; что ему действительно есть дело.
Что вообще происходит, черт возьми?

– О, вот только не говори так, будто ты хотя бы на самую малость не рад тому, что я тебя убил, – не сдержавшись, фыркает Манфред, многозначительно вздернув брови. – Так бы до сих пор там и валялся... Так что, в конце концов, нам обоим это сыграло на руку.

И черт знает, как все бы обернулось, если бы Стоун не взялся за это убийство. Сейчас кажется, что это стало неким катализатором, после которого все покатилось по пизде – с одной стороны. С другой же все обернулось очень даже удачно, так что даже как-то и грех жаловаться.

А после, слушая все то, что говорит Адам, Манфред вдруг думает о том, что, наверное, не хотел бы сам переживать нечто подобное. Как так говорят? «Вся жизнь промелькнула перед глазами»? И тут, судя по всему, такая же херня.
Сомнительное удовольствие, с какой стороны ни посмотри – а если учитывать то, что Адаму придется вспоминать хренову тучу лет… То становится непонятно, на кой черт ему это вообще нужно. Смахивает на какой-то извращенный сорт мазохизма, честно слово.
Хотя, с другой стороны, не ему судить. Манфред с удовольствием бы удалил некоторые годы своей жизни с карты памяти, чтобы просто больше никогда не вспоминать. Но если ты живешь, как минимум, раз в пятьдесят больше, то тут, наверное, не обойтись без своеобразных якорей – чтобы просто окончательно не поехать кукухой.

– Мм? А что я? – поведя плечами и чуть вздрогнув от ощущения холодной плитки, произносит Стоун, глядя на Адама. – Я, может, и мудак, но все-таки не до такой степени. И я уже говорил, что не стал бы затевать все это, если бы мне было поебать на все. Да, я тебя прикончил – но, опять же, в этом не было ничего личного, – пожав плечами, продолжает Манфред, а потом добавляет, хмыкнув: – Да и вообще, можешь думать, что угодно, но этот момент добавил перчинки, если ты понимаешь, о чем я.

О да, знакомство их началось с охренительной ноты. Кто еще может таким похвастаться? Это не какие-то там сопливые мелодрамы – в реальности все куда более выебнуто и вывернуто наизнанку.

– Да и вообще – как ты думал, я отреагирую на то, что ты вдруг собрался резаться?! Пожелал бы удачи? Уселся бы с попкорном и начал смотреть? – чуть повысив голос, не выдерживает Стоун, хмуро глядя на Адама. – Понятно, что твоему ебанутому бессмертному телу поебать на это, но уж извините за закономерную человеческую реакцию.

+1

22

- Ничего личного... - словно эхо, негромко повторяет Адам, продолжая не мигая смотреть на Стоуна. - Да, ты говорил.

Говорил ещё тогда, и тогда эта фраза так сильно впилась в помутившееся сознание Адама, что сыграла основной движущей силой на первых порах, когда он не помнил толком ни себя, ни что вообще такое быть человеком, видя - вернее, слыша - перед собой только цель в самом центре кровавого марева, застилающего ему глаза.  Как странно, что, всё же добравшись до этой цели, он не прикончил её моментально, без разбирательств, суда и следствия, как поступил со всеми теми, кто попадался ему на пути. Добравшись до цели он отчего-то остановился, а потом и совсем... События, произошедшие потом это причина, по которой они сейчас голые в ванной, то ли обнимаются, то ли пытаются драться, то ли ещё чёрт знает, что. У Акапулько красивые глаза, действительно красивые, несмотря даже на то, что один из них разорван на части и не утратил до конца кровавых разводов - утратит ли он их хоть когда-нибудь? Интересно, насколько сильно это отражается на зрении? Видит ли он этим глазом хоть что-нибудь?

Если не видит, то очень хорошо притворяется, не подавая виду.
Так же хорошо, как лавирует в потоке собственного сознания, в котором, впрочем, может и не улавливать противоречий. Вся его манера, весь его вид, сам тип личности, к которой Стоун принадлежит, недвусмысленно намекает на то, что его не должно волновать ничего, кроме собственной шкуры и комфорта. Выражаясь его собственными словами, ему просто должно быть абсолютно поебать на Адама и все его душевные перипетии, пока они не касаются его любимого. Он прекрасно осведомлён о бессмертии Адама, и ему должно быть всё равно, перережет тот себе горло или нет. Закономерные человеческие реакции не должны быть свойственны человеку его типа. Не должны. Но, может, Адам ошибается? Ошибается сейчас, как ошибся до этого и не один, судя по всему, раз?

В момент, когда его самого посетила эта мысль, он не думал об Акапулько вообще. При определённом раскладе, он бы вернулся в особняк - если вернулся бы, конечно - до того, как Стоун бы в принципе заметил его отсутствие. Но тот решил потащиться за ним в душ - на такое развитие событий Адам совершенно не рассчитывал, так что можно смело предположить, что да, он "думал", что тот пожелал бы ему удачи (в лучшем случае), или сел бы посмотреть (в худшем?) - должно быть то ещё зрелище, кстати говоря. Выбитого из руки лезвия, равно как и общего неодобрения идеи Адам совершенно не ждал.

Голос у Акапулько совсем не такой же красивый, как глаза.
Он скрипучий и высокий, иногда вызывающий какое-то рефлекторное желание прокашляться, прочистить горло и перестать хрипеть. Но каким-то невероятным образом этот голос всё равно ему подходи - сейчас, когда тот раздет и взволнован, когда он в постели и контролирует себя лишь отчасти, но идёт в некий разрез с его другим образом, тем, что ведёт дела и таскает сверх-дорогие шмотки ради эфемерного статуса в глазах непонятно кого.

Адам не знает, чего он ждал после признания.
Проще и безопаснее всего предположить, что ничего. Ничего он не ждал и не мог этого делать. Его опыт в общении с людьми одновременно огромен и сводится к полному нулю, единственную брешь в котором пробивает человек, всё ещё полу-прижатый им к стенке. Все остальные вылетели из головы, а тот факт, что свои последние полтора десятилетия он провёл овощем в закрытом учреждении, недвусмысленно сообщает ему о том, что даже во времена своей лучшей формы его социальные навыки - кажется, так они называются - были примерно там же. В полной жопе.

Он усмехается этой мысли - Стоун едва вздрагивает от неожиданности или испуга, - и опускает голову тому на плечо, невольно смеясь. У них что ни диалог, то противостояние, и вместе с тем они провели относительно вместе почти неделю, даже немного больше, и Адам ни разу никого не убил, не покалечил и не откинулся сам, даже лучше - нашёл человека, который по какой-то причине пытается его от подобного шага отговорить. Возможно, это всё, как ни иронично, его лучшая интеракция за хрен его на самом деле знает сколько лет.

- Хочу тебе отсосать, - говорит он Акапулько почти на ухо.

Стоун успевает только разве что не пискнуть "Что?!", а он уже на коленях и ведёт языком по полу-твёрдому от предыдущих их взаимодействий стволу. Да, что их взаимная агрессия возбуждает их обоих, это большой плюс. Рука, так и не покинувшая его волосы на протяжении всего "разговора", напрягается, пальцы сильнее впиваются в волосы и сначала тянут почти до боли, а затем расслабляются и сжимаются снова, почти царапая ему кожу головы, когда он берёт Акапулько полностью в рот. В этом у него, разумеется, тоже нет полноценного опыта - эту часть его памяти заботливо пропустили при восстановлении, но есть что-то на уровне инстинктов, возможно, собственных ощущений, что-то универсальное. Возможно, мышечная память даёт о себе знать - чисто теоретически он же мог делать подобное раньше?

Акапульку громко матерится, и Адам отстранённо думает, что, наверное, это всё - абсолютно всё - совершенно неправильно. Но было ли хоть что-то правильное в его жизни, если та закончилась резко и насильственно очень и очень давно? Что-то, может быть, кроме Рима? Вряд ли. Хоть что-то, кроме него. Сомнительно, если всё это в конечном итоге привело его к тому, где он сейчас - на коленях перед низкорослым торговцем оружием с сомнительной репутацией. И, возможно, это унизительно, но с другой стороны у Стоуна нет ровно ни одного шанса использовать этот факт себе на благо. Весь профит от его прошлого положения утратил срок годности больше двух тысячелетий назад: сейчас скажи он кому, что ему отсосал Цезарь, его в лучшем случае сочтут обдолбавшимся идиотом, в худшем...? Но это всё - сейчас ничего не значащие детали, сейчас и здесь что-то значит лишь удовольствие. Которое, судя по звукам и движениям, Акапулько получает с достатком.

+1

23

И хоть Манфред и повторяет это как мантру – ничего личного – но именно здесь и сейчас личного стало как-то сверх его обычной меры, сверх того, что он когда-либо позволял себе в принципе.

Ничего личного – потому что так гораздо проще. Только бизнес, только деловые отношения, которые можно с легкостью контролировать и вертеть как угодно.
Потому что в тот момент, когда этого самого личного становится чуть больше, чем нужно, все обычно летит по пизде. Манфред слишком много раз наступал на эти грабли – и, наконец, выучил этот жизненный урок. Проще держать все и всех на коротком поводке, чтобы иметь возможность в любую секунду вмешаться в ход событий.

Но к Адаму это не относится. И пусть это Манфред привел его в свой дом, но именно на этом моменте и заканчивается этот пресловутый и в данном случае совершенно мнимый контроль.
Стоун еще там, в отеле, понял – проще самолично убиться об стенку, чем пытаться контролировать такую стихию, как этот повернутый на всю голову бессмертный. И окончательно он убедился в этом в тот момент, когда смотрел, как истекает кровью гребанная Ницца.

Стоун не понимает, что с этим делать – и нужно ли вообще что-то делать? Может, стоит все оставить, как есть и пустить все на самотек? Хотя, кажется, именно так сейчас и происходит – потому что привычного контроля, над которым Манфред обычно так трясется, он не ощущает в полной мере. У Адама в любую секунду шарики могут снова заехать за ролики, и он просто придушит его голыми руками – у этого-то точно получится.
Но и Стоун ведь тоже не так-то прост.

Так, может, хотя бы раз в жизни можно и перестать выебываться, пытаясь контролировать все в этой вселенной? И пусть от этой мысли какой-то части Манфреда на секунду становится в буквальном смысле физически дискомфортно – но в этом всем ведь есть же смысл?
Они оба – равноценные и равнозначные, хоть у Адама и есть преимущество в виде бессмертия, но в данном случае это имеет и не такое уж и большое значение. Никому из них совершенно не нужно подавлять другого каким бы то ни было образом – в этом и вся прелесть.

Манфред не помнит, было ли у него когда-нибудь нечто подобное. Возможно, когда-то очень и очень давно, когда он был совершенно другим человеком.
И Стоун понятия не имеет, как именно назвать то, что происходит сейчас между ним с Адамом – кажется, что для такого еще не придумали названия. Или же это название есть, только вот Манфред сам не решается облечь это в человеческое определение.
Да и нужно ли вообще это название в принципе?

И Адам вдруг неожиданно смеется, нарушая эту напряженную тишину – Манфред и сам невольно напрягается тоже, когда тот утыкается лбом в его плечо, а потом и вовсе едва ли не подскакивает от внезапного предложения.

Чего?! – запоздало выпаливает Стоун, когда Адам уже опускается перед ним на колени и берет его член в рот. А потом уже становится как-то не до разговоров – хватает только на красноречивые и вполне себе исчерпывающие ругательства.

Манфред ожидал чего угодно, но точно не этого.
Однако его тело отзывается вполне себе ожидаемо и закономерно – учитывая то, что и до всего этого они оба были порядком возбуждены.

Именно это Стоун и имел в виду, когда думал о контроле. В любое другое время и с любым другим человеком в похожей ситуации Манфред бы знал, что полностью и безоговорочно владеет ситуацией. Но не сейчас, не с Адамом.
Эта мысль взрывает мозг, а пальцы рефлекторно сильнее стискивают волосы Адама, чтобы потом почти отпустить их. Так, может, стоит сейчас ослабить контроль и просто получать удовольствие? Тем более сейчас, в этот самый момент, когда пальцы ног в буквальном смысле поджимаются от возбуждения.

– Ну, если учитывать, что у тебя было минимум пятнадцать лет перерыва, – наконец, совладав со своим голосом, выдыхает Манфред, снова чуть сильнее сжимая волосы Адама, – то навыков ты не растерял…

Он едва успевает закончить фразу, срываясь на стон – потому что какой смысл сдерживаться, правильно? Что-что, а сдерживаться Стоун никогда не умел – и совершенно не важно, к чему именно это относится.
И пускай ему действительно есть, с чем сравнивать (у него-то не было пятнадцати лет воздержания), но именно сейчас это ощущается как-то совершенно иначе – пусть это и звучит в духе всех этих ебанутых романтических фильмов. Возможно, все дело в адреналине, который все еще гуляет по венам. А, быть может, дело именно в Адаме.

– И если вдруг ты реально соберешься вскрываться или что там ты хотел, – шумно выдохнув, хрипло продолжает Манфред, коротко облизав губы, а после чуть дергает Адама за волосы, заставляя того взглянуть на себя. От открывшейся ему картины он едва ли не кончает в ту же секунду, но все же находит в себе силы, чтобы закончить свою мысль:
– Не вздумай делать это втихаря, понял?

+1

24

Когда в такой ситуации тебя совершенно определённым образом тянут за волосы, трудно спутать это с чем-то другим, даже если ты, условно, делаешь минет в первый раз [в своей новой жизни]. Адам неимоверно доволен тем, что ему удалось на пару мгновений сначала вовсе лишить Акапулько дара речи, а потом как минимум замедлить его обычно сверхскоростной словесный поток. Это само по себе достижение, чего стоит и всё остальное - стоны, вздохи, то, как ломается и неровно звучит всё же поданный голос. Впрочем, какие пятнадцать лет? Он же уже успел сказать, что многим, многим больше?

Меж тем его внимание явно пытаются привлечь, и Адам относительно послушно, но резко открывает глаза, задрав их на Стоуна так, как ему кажется, произведёт наибольший эффект. Чёрт, твой член в чужом рту должен сам по себе его производить, но что-то там было где-то когда-то про глаза, если ему не кажется. И, судя по тому, как едва не захлёбывается реципиент его манипуляций, вовсе даже не. Слова же его заставляют Адама почти непроизвольно и при этом хищно улыбнуться вокруг этого самого члена настолько, насколько позволяли возможности.

Чуть менее резко, чем он до того опустился, он выпускает член изо рта, напоследок проведя языком по головке, и поднимается вверх, чтобы снова почти поравняться с Акапулько, в меру сил и не теряя энтузиазма, продолжая прежнее воздействие теперь рукой.

- Так значит, ты всё-таки хочешь посмотреть? - произносит он возле самой кожи Стоуна, прижимаясь носом к его щеке, а затем целует его снова. Так же жадно, так же требовательно. - Или быть может, - он обхватывает запястье безвольно повисшей в процессе подъёма с колен руки Акапулько и подносит ту к своему горлу, прижимая ладонь, а затем и пальцы, чуть ведя ими вверх, а затем вниз, - может, хочешь снова сделать это сам? Тебе понравился прошлый раз? Хоть ты в нём особо и не участвовал, но, может, в этом всё дело?

Он всё так же близко, а вторая рука всё продолжает двигаться на мокром от смешавшейся с предэякулятом слюны члене, то сжимаясь у основания, то чуть прокручиваясь при движении к головке. Его собственный стояк к этому моменту уже почти каменный, но он лишь позволяет тому легонько касаться бёдер Стоуна, чтобы не отвлекаться, чтобы полностью насладиться видом разваливающегося на части хозяина дома и по совместительству хозяина жизни. И, кажется, своими действиями он попал если не в точку, то куда-то близко. Как же там он говорил ещё в прошлый раз? И, кажется, вспоминал в очередной раз сегодня... Кинки, да, возможно. Наверное, это где-то они.

Они, но его - во всяком случае так хочется думать.
Но и с ним самим не так всё просто - приставить чужую ладонь к своему горлу, предложить себя убить ради потехи и удовольствия? Адам - даже будучи собой лишь частично, - уверен, что в здравом уме никогда бы ничего подобного не сказал и не совершил. У этого Манфреда Стоуна всё же какое-то поразительное на него воздействие, и в нём придётся потом покопаться.

+1

25

Манфред не помнит, что именно чувствовал в тот момент, когда там, в отеле, пробравшись в номер «Рим», собирался лишить его постояльца жизни.
Это даже и за убийство не воспринималось – мужик и так был почти не живой. Выдернуть розетку из сети было для такого, скорее, избавлением от страданий, потому что жизнью такое существование можно назвать с натяжкой.
Кто же знал тогда, какую стихию он высвободит. И Стоун совершенно не жалеет о том, как все в итоге сложилось.

Понравилось ли ему лишать жизни таким вот образом?
Сложно сказать. Тогда его больше заботила потенциальная выгода со всей этой затеи – ведь не просто же так он сунулся в номер к Адаму. Да и вообще, он и понятия не имел, кого ему придется убивать – и, честно говоря, Стоуна это в принципе не особо и заботило.
Сейчас же – совершенно другой контекст, совершенно другие условия. Совершенно другие отношения (?).

Они вновь стоят друг напротив друга – кажется, если бы они сейчас не вели весь этот разговор, Манфред бы уже давно позорно кончил, но так хотя бы можно оттянуть этот момент. Тем более, что все это охуительно приятно – даже и не хочется заканчивать так скоро.

И когда Адам вдруг заставляет его сомкнуть пальцы на своей шее, Манфред думает о том, насколько же они оба ебнутые на голову. Наверное, именно поэтому они так спелись – практически с первого взгляда, хоть и поначалу, конечно, были свои запары.
Он смотрит на собственные пальцы – сожми их чуть посильнее, и Адам тотчас же начнет задыхаться. Уже сейчас Стоун может чувствовать, как бьется под кожей пульс. И он едва сдерживает стон, потому что все это вместе как-то слишком уж чересчур.
Манфред как будто бы снова возвращает контроль над ситуацией – и подобный расклад ему более чем нравится.

Шумно выдохнув, Манфред притягивает к себе за шею Адама, чуть сильнее сжимая пальцы – чтобы поцеловать. Жадно, жарко, почти до крови прикусывая губу. А после чуть толкает его, заставляя поменяться местами – и теперь Стоун вжимает Адама в кафель.

– Нет, не понравилось, – хрипло отвечает Манфред, облизывая губы, пока свободной рукой скользит по груди Адама вниз, чтобы коснуться пальцами его члена – пока что совсем невесомо. – Просто выдернуть шнур из розетки – что в этом может быть интимного? – сильнее сжимая горло, Стоун обхватывает член Адама, уверенно ведя ладонью. – Да и в самом убийстве как таковом нет ничего интимного и возбуждающего, если так подумать, а вот процесс… Это совсем другое дело. Можно столько всего придумать, начиная от той же гребаной бритвы и заканчивая просто ладонью на шее.

Можно ли вообще считать это убийством, если ты убиваешь того, кто в принципе не может умереть в привычном человеческом понимании? Но, с другой стороны, а как еще это назвать?
А вообще, какого хрена ему в голову сейчас лезут такие экзистенциальные вопросы?!

– Смотрю, у тебя тоже нашлись кинки, да? – не ослабляя хватку на шее и продолжая скользить ладонью по члену, произносит Манфред, глядя на Адама. – А кто-то недавно даже понятия не имел, что это такое.

+1

26

Интимного?
Хм, интимного, разве он что-то говорил про интим?

Адам не успевает даже нахмуриться, как оказывается прижатым к стенке в ответ - и снова эта борьба за первенство и своеобразное превосходство, наверное, она будет между ними всегда. Он не очень-то против, хоть и рассчитывал на немного другой ответ и, возможно, немного другой результат. Прикосновение к наиболее чувствительной сейчас части анатомии заставляет шумно втянуть ртом воздух, а глаза едва ли не закатиться. На мгновение он теряется в ощущениях всего и сразу, почти забывая слушать продолжающие сыпаться слова.

Казалось бы, давно должна была отказать способность соображать, но отчего-то - возможно в виду всё же второго раза - она всё ещё исправно работает, и поэтому Адам внимает, понимает, и не соглашается. Но, быть может, всё это пошло не в то русло изначально, быть может, он некорректно задал вопрос. И дело не в убийстве как таковом, не в причинении смерти абы кому - он не привык и не собирается начинать получать удовольствие от именно совершения акта над кем-то другим, речь он ведёт исключительно о себе. А в этом контексте... В процессе причинения себе смерти есть что-то простое и эффективное - бритва и короткий надрез ровно в нужном месте, и что-то тёмное, что-то гадкое и пугающее его по незнанию и непониманию, чего именно боится его собственное тело, чего не помнит его разум, но чего он явно не хочет повторять.

Садизм он не приемлет, как ни странно, даже в таком состоянии - ни по отношении к себе, ни к кому-то другому. Убийство для него средство достижение цели, а не самоцель, и поэтому он мотает головой, надеясь, что подобный вопрос если и всплывёт, то в ином месте, с возможностью нормально обсудить, коли потребуется. А сейчас надо развеять сомнения и свести недоразумение на нет. С этими самыми кинками он так до конца и не разобрался - поторопился или нет? В любом случае, пока его эрекция не сошла из-за всех этих переживаний на нет, лучше вернуться к куда более интересному процессу.

Восстановив утраченный занятой членом Акапулько рукой ритм, он снова накрывает ладонью руку Стоуна на своей шее, на этот раз менее настойчиво, и тянется к его губам.

- Совсем не уверен, что это именно они, - с полуулыбкой негромко произносит он прямо перед очередным поцелуем. - Может, мне просто нравишься ты.

+1

27

Предполагал ли Манфред каких-то пятнадцать минут назад, что все обернется вот так – попыткой суицида (хоть и не в том самом смысле), выбитой из рук бритвой, а впоследствии – вторым раундом в душевой кабине?
Насчет третьего пункта у Стоуна все же были некоторые мысли, но вот первые два явились дополнительным бонусом. Что уж тут говорить, они создали общее настроение, которое и привело их к тому, что происходит прямо сейчас.

Манфред пытается поддерживать тот ритм, который задает Адам, скользя ладонью по его члену, но в какой-то момент это становится несколько проблематично.
Проблематично – потому что Адам слишком уж неожиданно накрывает своей ладонью его пальцы, сжатые на шее, а потом так же неожиданно целует. И еще что-то говорит между всем этим, но до Стоуна смысл этих слов доходит как будто бы с опозданием.

Мне просто нравишься ты.

С одной стороны, это ведь само собой разумеющийся факт – всего этого попросту бы не было в принципе, если бы они друг другу не нравились. А иначе это был бы чистой воды мазохизм – да и явное взаимное влечение должно говорить само за себя.
С другой стороны, именно что – явное. А, значит, не обязательно озвученное. Наверное, именно это и сбивает с толку – вроде такая простая фраза, но мысли Манфреда начинают циркулировать в голове с какой-то сверхкосмической скоростью.

– Ты ебанутый на всю голову, ты знаешь это? – усмехнувшись Адаму в губы, отвечает Стоун, когда они, наконец, отлипают друг от друга. – Уж не знаю, было ли это так всегда или тебя все еще колбасит после твоего прошлого воскрешения… Но это то, что мне нравится в тебе. Так что тут все взаимно, детка.

Повышать ставки так повышать.

Коротко облизав свои губы, Манфред подмигивает Адаму своим покореженным глазом, а затем опускается перед ним на колени.
Он сам уже не знает, в какой момент это стало походить на спор или даже противостояние, но это все в какой-то степени даже возбуждает. Хотя, казалось бы, куда еще?

Подняв на Адама взгляд, Стоун обхватывает его член, чуть сжимая у основания, а затем, все так же не отводя взгляда, медленно облизывает головку, прежде чем взять ее в рот.
Он предполагает, как все это может ощущаться при наличии усов, поэтому Манфред не очень долго медлит – и уже спустя несколько секунд берет член почти полностью, вместе с этим скользнув ладонью по бедру Адама, чтобы добраться до ягодицы и чуть сжать ее, слегка подталкивая его чуть ближе.

Ему самому кажется, что еще немного, и он сам кончит просто так – но теперь у него есть цель заставить Адама сделать это первым.

+1

28

Они слишком много целуются для людей, которых,скорее всего, не связывает ничего личного, один только секс. И, по большому счёту, даже слома Адама ничего кардинально не меняют - у них не могло быть и этой связи, не испытывай он определённого рода тягу, влечение, симпатию - что угодно - по отношению к Стоуну, это же очевидно. И всё равно это даже для него звучит несколько по-другому. Потому что - он не знает наверняка, не понимает по отсутствующему опыту, но чувствует на каком-то инстинктивном что ли уровне, что да. Для обычного, хоть и затянувшегося перепихона, они целуются слишком много. Им обоим это слишком нравится, слишком нужно.

Манфред уже удивлял его сегодня - буквально пару минут назад - и продолжает выкидывать своеобразные фокусу, удивляя и удивляя. Приятно удивляя, разумеется, а этого, кажется, в жизни Адама было не то чтобы много. И слова, и действия его слегка меняются - Акапулько, конечно, усмехается в их поцелуй, но его глаза улыбаются вместе с ним, и уже не кажутся такими колючими, как прежде. И пусть он уже, вроде бы, говорил нечто подобное в прошлых их интеракциях, на этот раз оно не только звучит иначе, но и цепляет за собой что-то, что Акапулько вряд ли говорит часто, если вообще кому-нибудь говорит.

А потом он и вовсе сам встаёт на колени, и у Адама мурашки бегут по всему телу, и волосы, кажется, приподнимаются у корней, потому что если всё остальное ещё как-то могло быть, но минет Манфред Стоун точно делает не часто. Настолько нечасто, что Адам на полном серьёзе сомневается, было ли такое в принципе, и, если было, то не в "прошлой" ли жизни - до всех этих Gucci, "Артемид", вертолётов и прочей люксовой ерунды?

Адам не выдерживает, разумеется, и запрокидывает голову назад, утыкаясь затылком в кафель - он вообще за собой подобного не помнит, ни восемь, ни больше столетий назад, может, где-то глубже, настолько далеко в веках, что можно вполне списать эти частички опыта. Пальцы обеих рук находят путь во влажные, но уже не от бассейна, а от пота волосы Акапулько и путаются в прядях, слегка царапая короткими ногтями ему скальп. Глаза закрываются, и он глубоко вдыхает воздух ртом, срываясь через раз на стон. И пусть, используя этот хват, он начинает рвано и без особого ритма двигать бёдрами, едва ли не трахая Манфреду горло насколько у того позволяет рвотный рефлекс, но это битву он совершенно определённо проиграет. Осталось совсем чуть-чуть.

+1

29

Это не похоже ни на один из его прежних перепихонов, это уж точно. На самом деле, это и перепихоном уже назвать нельзя, потому что Манфред отбросил далеко и надолго все те границы, которые невольно выстраивал каждый раз во время своих прежних one-night-stand.
Тем более, что в данном случае одной ночью совершенно точно не ограничится.

Кажется, Стоун уже достаточно плотно подсел на все это, хоть это у них всего лишь второй раз – если считать то, что было тогда в отеле. Хотя, именно тот раз вполне можно было бы назвать именно перепихоном – пробной попыткой сконнектиться среди творящегося вокруг пиздеца. Удивительно, как после этого все не стало только хуже, а наоборот – перешло на новый уровень
А какой уровень у них сейчас?

Конечно же, в данный момент Манфред не задумывается о подобном – потому что, очевидно, занят немного другим делом. Но позже, когда уже не будет так сильно сносить башню от возбуждения, эти мысли непременно проберутся ему в голову – и тогда придется что-то решать. Или не решать? Оставить все, как есть, как оно само по себе развивается – Манфред никогда не был силен в построении далеко идущих планов. И дело тут даже не в самом Стоуне – просто жизнь та еще сучка, а если учитывать текущие события, происходящие в мире, строить планы так и вовсе более чем бесполезно.

Одно Манфред знает точно – как минимум в ближайшие несколько минут он намерен довести Адама до оргазма. Но, учитывая, как тот сжимает его волосы и рвано двигает бедрами, заходясь в стонах, нескольких минут будет даже слишком много.
Стоун чувствует приближение кульминации – по тому, как Адам тянет его волосы, как дрожь прошибает все его тело. И потому Манфред не отстраняется, а наоборот – берет член еще глубже, сглатывая.

Он выжидает несколько секунд, вслушиваясь в шумное дыхание Адама над собой, а затем скользнув языком по все еще чувствительному члену, поднимает взгляд вверх, облизывая свои губы. Таким видом можно любоваться весь день, воистину.
Поднявшись на ноги, Манфред мимоходом отмечает, что колени еще некоторое время совершенно точно будут болеть – но эта херня его сейчас совершенно не волнует.

Он притягивает за шею все еще толком не успевшего отдышаться Адама – чтобы в очередной раз (который уже?) поцеловать его, но уже более вдумчиво, медленно и со вкусом (во всех смыслах).
Они оба поехавшие, это точно.

– Для человека, которому как минимум пятнадцать лет не делали минет, ты очень даже неплохо продержался, поздравляю, – хрипловато усмехнувшись, произносит Манфред в губы Адама, на ощупь находя его ладонь, чтобы недвусмысленно направить ее в сторону своего члена. Другой же рукой он тянется к душу, включая воду – и хоть та уже заранее отрегулирована под нужную температуру, она все равно заставляет их обоих вздрогнуть.

+1

30

Да, ощущения его не подвели - в этом раунде он сдаёт позиции.
Но это не страшно, это ничего: здесь и сейчас, при таком раскладе, с Манфредом на коленях проиграть не страшно. И, возможно, даже нужно. А ещё - если совсем честно - хочется, потому что так хорошо Адаму не было уже очень и очень давно. И, если по результату всего происходящего, между ними хоть что-то наладится с вероятностью подобное повторить? Чтож, он не будет против.

Дав ему буквально мгновение отдышаться, Акапулько поднимается на ноги и вновь ворует его дыхание, на этот раз, правда, более привычным способом. На вкус он стал, разумеется, более чем чуточку своеобразен, а усы отчего-то царапают теперь кожу чуть сильнее, но энтузиазма это не убавляет ни у одного из них, равно как и удовольствия. Оно сходит с Адама волнами, будто бы разбегаясь в разные стороны, и всё ещё достаточно значительно туманит сознание и разум - иначе как следующее объяснить?

- Восемьсот.. двадцать... четыре, - негромко, фактически выдыхая  каждое слово отдельно произносит он не открывая после поцелуя глаз. Стоун ведёт его руку в совершенно конкретном направлении, и Адам почти благодарно не сопротивляется, потому что в текущем своём состоянии сам бы нужную дорогу не нашёл. - У меня не было ни с кем близости восемьсот двадцать четыре года. - Обхватив член, он медленно ведёт по нему рукой вверх, а потом вниз; тот горячий и твёрдый, а значит продержится он тоже недолго. - Только, пожалуйста, не задавай вопросов... Я, кажется, помню дату, но не помню причин. Возможно, кто-то умер. Кто-то, кто был мне дорог. Снова.

И это "снова" заставляет его руку дрогнуть, возвращая его к мысли о том, что Акапулько ведь тоже... может. В любой момент. Но думать об этом категорически не хочется; он, правда, не успевает даже определиться, о чём именно - о том, что Манфред может, или же о том, насколько Адаму этого не хочется. Не позволяя себе потерять ритм, он слегка мотает головой, отгоняя все лишние мысли, а свободной рукой обхватывает Стоуна за плечи и притягивает ближе, приживаясь носом к его щеке, а затем виску.

Вода из душа стекает потоками по лицу, следка попадая в ноздри и приоткрытый рот, которым он дышит. Адам чувствует себя вымотанным, физически - совершенно точно, но скоро, кажется, будет уже и морально. Тем не мене довести начатое с Акапулько дело до конца он намерен, так что чуть сжимает пальцы той руки, что на плече, и ведёт в сторону, слегка царапая кожу, а затем целует того в шею.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » межфандомное » one point perspective