Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » на темных-светлых рассчитайсь


на темных-светлых рассчитайсь

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

https://i.imgur.com/J9VS6UQ.png

я помню свой дом на улице суворова 13 подъезд куда было страшно входить там моей сестры домогался насильник, а мне как-то выбили зуб знакомые пацаны наш третий этаж с балконом под которым менты курили паровозами косяк батя указал мне на это, смеясь и я понял — с миром что-то не так

[nick]Kirill Yurski[/nick][status]шипит дурная бесконечность[/status][icon]https://i.imgur.com/Cj4YzWf.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]срезает оболочку: копчик - кочка, кровь, как могу не держусь за <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">явь</a>[/lz]

Отредактировано Jason (2020-12-22 13:12:57)

+6

2

Из подворотни пахнет трупом.

Кирилл не оглядывается, он знает эту подворотню - ничем не отличается от тех, в которых он курил по школоте, их таких сотня или тысяча. Из этой несет сладким трупным запахом. Кирилл не любит запах смерти, он въедливый, забивается под ногти, высыпает мелкими прыщиками на подбородке, впитывается в зубную эмаль. Ведешь кончиком языка по зубам, и чувствуешь, как мелко колышутся, будто трава под рукой, мертвые. Цепляют за язык, тянут-потянут, да и вытянут из Кирилла шлепок горькой злости, душное разочарование и три запломбированных зуба. Пломба не совпадает по цвету с эмалью (это все трупный запах, впитался, как желтизна от сигарет - надо бросать, а не новую от предыдущей прикуривать, от такого дохнут, слышал?), визг бормашины ввинчивается в голову, отдается эхом в каждое кости.

Он открывает глаза: визг рождается где-то под полом электрички, а потом уже через трещину лопнувшей подошвы заношенных Найков просачивается ему в тело. Кирилл приподнимает пятки и опирает ступни на мыски - колени быстро начинают мелко дрожать, но визг остается где-то под полом, не в его голове.

В его голове ничего интересного. Пытался выскрести хоть одну умную мысль, а выскреб только горстку перхотных переживаний. В ванной у родителей течет кран. Мама с бабушкой снова ссорятся, на этот раз потому что холодец, на который они потратили пять часов, не застыл. Это государство хочет всех наебать. В московской квартире в холодильнике пусто. Когда он будет идти домой, будет уже поздно заходить в магазин, и так муторно. В Дозоре дела не лучше, чем во всей этой проклятой стране. Носок порвался (дырка противно давит на большой палец, и тянет разуться прямо в электричке, лишь бы не терпеть).

Кирилл крепче прижимает к животу банку с малосольными огурцами в авоське и вжимается поглубже в свой капюшон. Рассол в банке булькает, и в горле у Кирилла тоже булькает усталое раздражение. Он мало спит (спать — это социальный конструкт, но Кирилл вырос на игре "догони меня, кирпич", и лего у него в детстве не было. Конструировать он не научился). Он мало спит, и в уголках глаз собираются склизки ошметки усталости, и сквозь них смотреть на мир мутно - все равно что пытаться разглядеть фотографию через глазок в пластмассовом шарике. Этот дурацкий сувенир, привезенной бабушкой с юга еще лет тридцать назад. Кирилл каждый раз заглядывает внутрь, когда приезжает к родителям. Фотография кривится, плывет, и приходится наклонять голову так и эдак чтобы сфокусироваться. И увидеть молодую маму, которая еще умеет улыбаться, и то, как она обнимает молодого папу. Который еще умеет дышать, смеяться и подмигивать ему, Кириллу.

Теперь никто уже не умеет улыбаться, люди вокруг или давятся, или скалятся. Кирилл крепче прижимает к себе банку с огурцами и чувствует, как в ней бултыхается рассол. В вагоне мало людей. Напротив сидит старуха, сгорбленная, закутанная в проеденный молью шерстяной шарф. Она перебирает сухими губами слова молитвы - то ли богу, то ли власти - а разницы нет, все одно, не слышат и не помогут. Крестится дрожащей, такой же тонкой и изъеденной молью рукой. Рядом девчонка-подросток: косая челка, прыщавые щеки, из наушников несется хриплый современный рэп. Она поводит плечами и отбрасывает заплетенные в косы волосы за спину; до Кирилла доносится душный запах потного немытого тела. Плотно сбитый мужик из другого угла вагона то и дело зыркает в сторону Кирилла, и внутри у него зарождается кислое раздражение, похожее на похмелье от дешевого портвейна. Почти хочется, чтобы он бросил какой-нибудь высер. Тогда можно будет смять ему ебало и не считать, что это твои вспышки агрессии, Кирилл, меня пугают. Я о тебе переживаю, понимаешь? За тебя боюсь. Цокает через пустоту на месте нижней шестерки - где же ты теперь, если так переживала? Рядом с плотным мужиком к стене жмется худосочный парнишка. Прячет взгляд где-то в грязной луже на полу.

Лужа дрожит, когда электричка болтается на рельсах, и парнишка тоже дрожит, будто собственное отражение, и Кирилл смотрит на него. Дольше, чем это было бы прилично, но когда ты едешь из Ивантеевки в Москву в электричке, больше похожей на металлический саркофаг, нет ничего приличного. Мальчишка поднимает глаза всего на мгновение - встречается с кирилловыми и тут же снова отворачивается. Перед Кириллом вырастает монотонная фигура контроллера и он лениво показывает тому пустую ладонь. Вот мой билет, - и контроллер удовлетворенно кивает головой.

Электричка выплевывает его в промозглую Москву.

Слякоть замерзла кривыми плевками, и идти приходится осторожно, лед хрустит под ногами. Он аккуратно выбирает, куда ставить ноги, и чувствует, как человек за ним повторяет его шаги - оно и понятно, не хочется поскользнуться. Он подхватывает банку с огурцами в паре сантиметров от земли и выдыхает с облегчением.

Сворачивает в свою подворотню - здесь не пахнет трупами, но пахнет кошачьей мочой. Запах ацетоновый, отрезвляющий. Ручка подъезда тоже холодная - деревянный брусок с нее давно оторвали, и остался только металлический остов. Кирилл смотрит на нее и отчетливо представляет, каково будет ее лизнуть. Прилипает даже рука, и Кирилл почти ждет, что оставит металл лоскут своей кожи. Но ладони остаются целы. Он распахивает дверь пошире, думает - жаль будет, если ей придется браться за эту холодную, облизанную липким морозом ручку.

- Заходить будешь или будем дружно яйца тут морозить?

В горле снова что-то бултыхается, и становится вдруг страшно - а вдруг ошибся? [nick]Kirill Yurski[/nick][icon]https://i.imgur.com/Cj4YzWf.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]срезает оболочку: копчик - кочка, кровь, как могу не держусь за <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">явь</a>[/lz][status]шипит дурная бесконечность[/status]

+3

3

Красный смех приходится заговаривать: это сложнее, чем обычная магия — сотворить можно только возле Кремля или в особенно тёмных местах. Из подворотней не пахнет ничем: Лиза оставляет следы в следах, останавливается, заслышав шорох — ничего, так, недотыкомки да пауки. Ничем не пахнет. За эти два месяца — уже третий случай: обугленный снег и слякоть, неживая нежить, кто-то убивает вампиров. Уровень силы убийцы — точно не ниже третьего, Лиза проходит с натяжкой (второй будет твоим потолком), но у Лизы алиби. Тёмные отправляют официальный запрос.

У её брата алиби нет.

Небо рыхлое, в оспинах, в уголках — словно гроздья тараканьей икры. Лиза ёжится, боится, что если электричку тряхнёт ещё сильнее, то толчок разворошит копошащееся гнездо. Тело чужое, неудобное, по размеру — в самый раз, но ещё немного, и начнёт вытягиваться. Лиза чувствует руки, растущие, будто весну поставили на быструю перемотку — скоро проклюнутся почки, а его заперли. Лицо бледное, неулыбчивое, пришлось украсть походя, Кирилл, может, и не узнает, но вряд ли. Всё равно что угадывать, петушок или курочка: Лиза прикрывает ладонью стебелёк, Кирилл целует её в обгоревший нос.

Курочка, всё-таки — хвостик застревает в сердце и остаётся надолго.

У третьих останков они появляются вместе. Рядом с Лизой — Илья, первый уровень, от рук пахнет бензином, немного —тушёнкой, оставшейся в кладовке с сорок третьего года. Рядом с Кириллом — худосочный тёмный маг и иной со змеиным взглядом. Наверное, оборотень, оборотней они за равных себе не считают, да и светлые — тоже. Ничем не лучше. С перевёртышами как будто немного проще, но всё равно приходится хмуриться, напрягаться, чтобы разница не проскользнула меж пальцев. Медведь, говорят, раньше тёмным был, но это, конечно, неправда.

— Вы же понимаете, что у вас почти не осталось времени на собственное расследование, — говорит тёмный маг. — Через неделю мы предъявляем официальное обвинение, — когда он смотрит на Лизу, становится холодно. Будто сумрак ещё раз что-то у неё забирает. Делает совсем прозрачной. На собственное расследование осталась неделя, а её брат — единственный, у кого нет алиби. У Кирилла тёмные очки, куриного бога, которого Лиза как-то принесла ему, в кармане, наверное, уже и не носит. От беды он, как выяснилось, не спасает. Ни от чего не спасает.

Ну и хуй бы с ним и с куриным богом.

Кирилл смотрит на неё, будто узнаёт — Лиза не отводит взгляда. Может, потому что виделись они всего два-три раза за эти полгода. Может, потому что чувствует — так будто правильнее: сумрак не пойдёт рябью, не снимет морок с её лица. Уровень его силы растёт так быстро, словно воронка проклятья: ещё немного, и ебанёт так, что ничего от них не останется. Может, на их стороне действительно лучше — Кирилл как будто совсем не меняется: Лиза вспоминает, как гладила белые полоски на той же куртке, и давит непрошенную морщинку в уголке рта. На следующей станции в вагон набивается так много народа, что Кирилла от неё прячут — оползнем, пролежнями, затхлым дыханием. Люди не улыбаются, света становится меньше. Лиза видит, что могла бы заставить их рассмеяться одним движением руки, но рядом — Кирилл. Для него даже такой магии достаточно, чтобы распознать её в постороннем мальчике.

У станции, где садились, псы с жёлтыми спинами, ленивые раскормленные коты. Откуда-то доносится запах детской столовой, в озере, которое зима превращает в лужу, лениво плавают утки и разбухшие куски хлебного мякиша. Выходят — мир будто меняется: смотришь на него не через куриного бога, а сквозь бензинную лужу. Лизе неуютно — хочется шагнуть в сумрак, он забирает меньше. Чем ближе Кирилл, тем острее мурашки: лопнет — оставят на сером следы чистотела. Лиза ёжится (из подворотни уже ничем не пахнет), на дороге валяется дохлый голубь.

Может, его сторона правильная. На светлой Лизе быстро становится одиноко. Каждый раз приходится продираться сквозь дырку в железную сетке чувства вины. Часть штанины остаётся висеть на ней, часть остаётся Лизе. Илья говорит, для светлых это нормально. Он так в окопе лет сто назад оставил половину ноги.

— Догадался? — морок снять легко, как и шагнуть обратно с первого уровня. Голос дрожит — с тех пор и слова-то не сказали. — Пойдём.

Квартиру не сменил (а мог бы — тёмные все меняют, перебираются ближе к центру), и Лиза ёжится от воспоминаний. Большие ладони на её плечах, вешалка, царапающая спину между лопаток. Между ним и поцелуем — один-единственный шаг. Сладко, будто хлебнуть оставшийся с прошлого вечера чай, только зубы сводит, ничего не остаётся, Лиза стаскивает с себя кроссовки. Худи не стаскивает.

— Давно? Ещё в электричке? — кухня пахнет чем-то знакомым. Окурками в консервной банке и сдохшим цветком. — Есть у тебя закурить?

Лиза сжимает руки между бёдер и улыбается неловко и криво.

— Юра не убивал этих вампиров. Ты это знаешь.

Другой вопрос — а ты? — застревает в груди.[nick]Lisa Tishina[/nick][status]холодно и менты[/status][icon]https://i.imgur.com/PZOqY06.png[/icon][fandom]NIGHT WATCH[/fandom][char]лиза тишина[/char][lz]русский ручеек, вымой из меня всё горюшко, женьшень-корешок, верни молодцу здоровьица[/lz][sign] [/sign]

Отредактировано Medea (2020-12-23 02:40:58)

+4

4

Где-то на полке стоит томик Гоголя. Его Кирилл забрал еще из квартиры давно умершей бабушки. Он хорошо помнит тот день: завывания плакальщиц, будто спрятавшиеся по углам, забившиеся в стыки между бледно-желтыми обоями в мелкий цветочек и черно-белыми фотографиями в поминальных рамках. В квартире не было уже никого, но во всем: в тихо бормотавшем радио на стене, в остервенело стучавших в окно ветках березы, в слишком белых занавесях балдахина, сохранялось странное чужое присутствие. Словно бабушка - которая ему и родной бабушкой-то не была, все еще была здесь, показывала на него дрожащей рукой, обвиняла его в том, что они снова приходили. Они всегда приходили, и Кирилл чувствовал себя ответственным за их неизменные появления. Она говорила, они приходили, смеялись, толпились в кухне, а потом трогали книги в шкафу. Потом бабушка умерла, Кирилл пришел - еще один незваный гость - и принялся трогать книги в шкафу. Домой с собой он забрал томик Гоголя, и так никогда его и не открывал. По одному только виду желтых страниц можно было догадаться, сколько пыльных воспоминаний скопилось на срезе. Корешок был потрепанный, весь изломанный - так, будто кто-то уже много-много раз открывал эту книгу в поисках ответов на вопросы. Он не знал, удалось ли им найти в книге ответы, но сам решил даже не пытаться. Теперь Кирилл просто знает - где-то позади него на полке шкафа, прогнувшегося от осуждающе глядящих на него фарфоровых плачущих глазуревыми слезами пастухов и пастушек, стоит томик Гоголя с изломанным корешком и пыльными страницами.

Находиться рядом с Лизой теперь сродне тому, как ступать в распахнутый глаз Вия: веко вывернуто; яблоко - гнилое, отравленное; зрачок - черный колодец: ох, водица-ключица, умой мертвеца, да промой глаза живым. Кирилл ухает в этот колодец - это значит быть проглоченным, поглощенным, сожранным и перемолотым безымянным древним злом - злом, которое, кажется, происходит из него самого.

- Узнал, - соглашается просто.

Это и было просто - Лиза могла украсть любое чужое лицо, изменить походку, стать копией Кирилла, которая смотрит на него из бензиновой лужи, разлитой возле подъезда (что будет, если наступить?) - он все равно смог бы узнать ее. Он крутит в кармане камушек, и отверствие снова обжигает ему подушечки пальцев. Ее присутствие в квартире тоже обжигает - обдает горячим вздохом как из духовки, и Кирилл почти хочет зажмуриться, чтобы не было так горячо глазам. Она все такая же - плечи худыми крыльями под слишком широкой одеждой, из-под брюк выглядывают дурацкие разноцветные носки.

- На столе, - кивает на распахнутую пачку. - Прикуришь и мне?

Какое-то время Лиза растерянно держит в руках две сигареты, и тогда Кирилл догадывается объяснить ей:

- Конфорка.

Спички вечно мокли, а зажигалки взрывались в руках, когда он злился, и Кирилл перестал их покупать. Лиза склоняется к плите, и Кирилл быстро делает шаг вперед, подхватывает прядь ее волос, чтобы не угодила в синий газовый огонек (ее волосы жгут ладони хуже конфорочного пламени). Ее слова тоже жгутся - он вспоминает трупы, которые они осматривали. Гор - с явным любопытством, сам Кирилл - со смесью отвращения и безразличия.

Кирилл поворачивает рукоятку на плите, и огонек гаснет с тихим шипением.
Вместе с этим гаснет какая-то глупая надежда.

Лиза говорит: ты это знаешь. Кирилл кивает: я это знаю. Хотя, по большому счету, откуда ему-то знать? Это знание, посторенное исключительно на остаточном, почти инстинктивном доверии, которое почему-то не успело выйти из него вместе с утренней рвотой и вечерней изжогой. Она говорит - он соглашается. Эта закономерность ломается однажды в самый неожиданный момент: сначала они бегут в одном строю, дышат друг другу в затылок. Спортзал сумрачный и пыльный, и бежать трусцой вот так, видя ее светлую макушку перед собой, не так страшно. А потом злобный физрук дает резкий свисток, и вот они стоят уже по разные стороны разделяющией черты.

Р-р-р-рассчитайсь!

Кирилл не рассчитывал, что новая встреча будет такой неряшливой. Он - не спал вторые сутки, сигарета в пальцах подрагивает, в животе сосет то ли от голода, то ли от страха. Она - неловкая, странно перекошенная (улыбка кривая, одно плечо вздернулось выше другого, левую ногу прячет за правой).

- Ты голодная? - спрашивает вместо ответа Кирилл. Крышка на банке с огурцами поддается не сразу, и когда он наконец открывает банку, то швыряет крышку в раковину (крышка еще несколько мгновений дребезжит на на посеревшей эмали). Табурет стонет надсадно по ламинату, огурец хрустит. Кирилл сипит, - Садись, ешь.

[nick]Kirill Yurski[/nick][status]шипит дурная бесконечность[/status][icon]https://i.imgur.com/Cj4YzWf.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]срезает оболочку: копчик - кочка, кровь, как могу не держусь за <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">явь</a>[/lz]

+2

5

В планетарии теперь вместо звёзд можно разглядеть только бараки и коммуналки. Лиза помнит разочарование, которое дотянулось до неё в детстве, во время школьной экскурсии: пахло столовой, всё казалось ненастоящим, даже через бабушкин телескоп марс казался более дышащим и живым. Обратно шли — упала с ледяной горки, колготки порвала на обеих коленках, мальчишки смеются, больно, они-то не поняли, что у них космос другой, хрустели пакетиком чипсов сзади (может, и прослушали всё, но Лиза не задумывалась об этом — слишком занята была собственным разочарованием). Да ещё и в пару поставили с Верой, Вера противная, пишет на записочках гадости про других и передаёт с парты на парту, Кирилл бы понял, думает Лиза, Кирилл бы понял. Иногда ей кажется, что детство у них тоже было одно на двоих: тихий час, что шатается посреди дня, как молочный зуб, холодное небо с лапшой и пенками. Зимние вечера продлёнки, когда почти всех уже забрали домой, а тебя выводят гулять в синие сумерки: мама работает в Университете, поздно заканчивает, вместо снежков получается слепить только камни. Хочется плакать, тёплого чая и под одеяло. Поэтому и в сумрак удалось шагнуть так легко: не было между сумраком и реальности разницы, никто не забирал у неё цвета, цветов не было. Была зима. Бутерброд с котлетой протекал прямо в рюкзаке, Лиза думает, что в детстве могла бы угощать, а то таким тощим вырос, а теперь не может? Теперь не может. Мясо они не едят, а за окном до сих пор — камни вместо снежков, ледяные горки. Планетарий закрывали несколько лет назад, говорят, ну и бог с ним.

Лиза склоняется над плитой, одна сигарета — ей, одна — ему. Прикосновение Кирилла скользит глупым ужиком прямо по позвоночнику — она вздрагивает: вспоминает, как неудобно было тянуться к нему за поцелуями, приходилось балансировать на мысках. Его ладонь тогда поддерживала Лизу за спину, пуховики шуршали друг от друга, с кроссовок на пол стекала слякоть да грязь. Друзья улыбались, когда ночью они договаривались вместе сбегать сигаретами, а возвращались через час или полтора. В подъездах целоваться страшно, но Лизе нравилось чувствовать затылком стекло окна. Раскроешь — впустишь зиму, ночью она казалась тёмным иным, Кирилл — светлым, и губы у него были застенчивые, шершавые. Сейчас, наверное, не изменились. Это только в первые несколько лет веришь, что тёмные хоть чем-то отличаются от тебя, только потом приходит разочарование — может быть, к Кириллу оно пока ещё не пришло. Лизе неудобно спрашивать. Лизе вообще неудобно с ним об этом разговаривать.

— Спасибо.

Она протягивает ему вторую сигарету, садится с ногами на табуретку. Дым нужен, чтобы видеть его не слишком чётко: Лизе кажется, так будет проще. Проще не становится.

— Нет, я... может, попозже? — отказываться так и не научилась. — Я о другом.

О другом сложнее, чем казалось сначала. Лиза ищет в его глазах следы чужой смерти, но только новички думают, что могут что-то разглядеть. Только новички кое-что и показывают.

— Никто не знает, что я здесь.

Это ложь; по крайней мере, Гесер точно знает — и не остановил же, а с него бы сталось. Точнее будет: я никому не сказала, но это ведь не одно и то же, правильно? Гесер всё знает. Иногда Лиза слышит, как у него звенят камни в карманах — почти так же, как и у Завулона — звяк-звяк. Насекомые ходят — шлёп-шлёп, они делают — стук-стук, в одном кармане пешки да хитиновые крылышки, в другом — камушки. Конечно, Гесер знает, он всегда знает, просто ему интересно.

Или это часть плана.

— Юру кто-то подставил, — Лизе неловко рвёт сигарету в пальцах. Неловко улыбается. — Я не знаю, зачем, — добавляет торопливо, предвосхищая вопрос. Юра — маленький жук, даже не майский, на такого тратить время — смешно, даже Лиза это понимает. — Но ему грозит трибунал.

Табуретка неуютно скрипит. Лиза прячет взгляд в собственных пальцах — вяжет из него что-то членораздельное, другой рукой — расплетает воспоминание о дне, когда Кирилл прошёл инициацию. Всё было честно. Всё было правильно. Может быть, на его месте она сама поступила бы так же.

— Ты, наверное, думаешь, что я предала тебя, — Лиза смело поднимает глаза, признание выплёвывает с торопливой, трусливой смелостью, с затаённым иначе я никогда не скажу. — Я ничего не знала... тогда. [nick]Lisa Tishina[/nick][status]холодно и менты[/status][icon]https://i.imgur.com/PZOqY06.png[/icon][fandom]NIGHT WATCH[/fandom][char]лиза тишина[/char][lz]русский ручеек, вымой из меня всё горюшко, женьшень-корешок, верни молодцу здоровьица[/lz][sign] [/sign]

Отредактировано Medea (2020-12-27 19:42:51)

+3

6

Голубок клюет голубку в глаз.
Голубка захлебывается болью и кровавым курлыком.

Куриный бог клюет Кирилла в темечко.
Кирилл просыпается ночью и захлебывается холодным пыльным воздухом спальни.

Лиза клюет холодными плотно сомкнутыми губами его в неловкий рот. Она цепляется пальцами за его плечи, балансирует неловко, встав на мыски прямо поверх его ступней. Ноги у нее тоже холодные, талия — узкая, глаза — широко распахнутые и испуганные. Она не закрывает глаз, когда целует его; Кирилл не закрывает тоже. Поначалу кажется, будто они большими ложками едят дрожащий пересоленный холодец. Если не будешь есть, бабушка отвесит подзатыльник и пообещает лишить ужина. Беззлобно. Походя. Но маленький Кирилл таращит глаза на тарелку, залитую зеленовато-прозрачным желе. Глазок морковки смотрит на него в ответ с ехидством мертвеца. Если глотать большими ложками, может быть, он успеет все съесть прежде, чем его стошнит. Бабушка обещает лишить без ужина и Лизу, и она тоже глядит на Кирилла широко распахнутыми в испуге и удивлении глазами. Тогда Кирилл притягивает ее к себе ближе и закрывает собой ото всех. Чтобы не видели те, кто столпился в комнате. Чтобы не видели женщины с картин на стенах. Чтобы не видели тени, спрятавшиеся за холодильником. Тогда Лиза закрывает глаза, и позволяет Кириллу вжать ее спиной в толпу зимних курток, отчаянно цепляющихся за крючки вешалки в прихожей. Поцелуй выход короткий и сладкий, и ладони у Лизы оказываются вдруг теплые и ложатся ему на шею — тепло и до дрожи приятно. Тогда Кирилл вспоминает, что все это ложь, это было слишком давно, или не было вовсе, или это все привиделось ему в последнее мгновение перед тем, как он шагнул в дружащую холодную взвесь сумрака.

Отец клюет носом, когда вампир отрывается от его шеи. В глазах — ни страха, ни радости. Только голод дикого животного. Из открытого люка над теплотрассой валил клубами пар, и из-за этого казалось, что отец просто качает неодобрительно домой, потому что Кирилл снова пришел домой позже назначенного времени, или потому что от него явственно пахло дешевым пивом, или потому что на работе отцу снова задержали зарплату. Но отец клюет носом, потому что голова больше не держится ровно, а рядом голодный вампир клокочет, и рот у него заляпан чем-то липким и красным, будто бы смехом, громким и отрывистым. Этот красный смех забивается Кириллу в уши, под ногти, застревает между зубами.

Лиза вздергивает подбородок.

Ей до обидного легко верить. Куда проще было препираться с ней, когда она была выветрившимся запахом на сгибе локтя; когда ее не было. Теперь Кирилл удивляется тому, как пусто у него внутри. Глотает кислый огурец, глотает горький дым, глотает ее торопливые, как горсть орешков слова.

Она ничего не знала тогда, он ничего не знает сейчас — из них получается отличная пара никудышных сотрудников Дозора.

— Я слышал, - Кирилл ведет левым плечом.

Он слышал, и тревога зашуршала в кулаке комочком колкой фольги, из тех, которыми закрывают пачки с сигаретами. Это оказалась пачка, полная петард, и одни за другой они взорвались у него в руках, обжигая пальцы. Кирилл потом долго копался в аптечке, но на работе в аптечке как назло были только пластыри, много бинтов, нашатырный спирт и пакетик травки. Гор подмигнул, — мол, в лечебных целях, — и свернул себе косячок. Над столом поплыл душный сладкий запах, и Кирилла быстро затошнило. Пришлось бежать в туалет, а туалет у них был все равно что в средней школе - бетонные стены между кабинками, серые чаши напольных унитазов, никаких дверей, и тяжелый запах дерьма.

- Это плохо, - говорит Кирилл, и сам не понимает, на что отвечает.

Плохо, что Юре грозит трибунал? А что же тут хорошего (жаль, в Кирилле это отзывается примерно ничем). Плохо, что Лиза ничего не знала, или что предала, или что не предавала, а Кирилл что-то думал —  Кирилл ничего не думал, он разучился это делать. Кажется, все до единой нейронные связи разрушились пыльной трухой после того, как он вошел в сумрак.

- Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Сейчас Кириллу хочется, чтобы Лиза ушла. Перестала смотреть на него влажными глазами (слезятся от табачного дыма, думает себе Кирилл). Перестала бы нервно колупать заусенец на большом пальце. Перестала бы вслепую шарить у него в груди в поисках сострадания.
[nick]Kirill Yurski[/nick][status]шипит дурная бесконечность[/status][icon]https://i.imgur.com/Cj4YzWf.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]срезает оболочку: копчик - кочка, кровь, как могу не держусь за <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">явь</a>[/lz]

+3

7

Некоторые места в Москве тоска как будто у них забирает: протягивает молочные руки, нагоняет метель и позёмку, пар и туман. Если Лиза закроет глаза, то сможет безошибочно нарисовать маршрут, которого следует избегать. Иногда там действительно что-то случается — например, на Манежной площади, когда на митинге её зажимали между ментами и провокаторами. Сейчас, если подойти со стороны Охотного Ряда, взгляд ничего как будто не замечает: отчаяние оставляет след, который можно только нащупать пальцами. Иногда след наносит кто-то у неё за спиной — Лиза не помнит, как создаёт провал между Площадью Революции и Большим Театром: сумрак, если нащупать его рукой, здесь особенно жадный. Лиза не рискует заходить в него, даже если приходится — сердце звенит, как жестянка, птицы превращаются в бычки от сигарет, плавающих в воде из-под крана. Слёзы щекочут нос.

Может быть, поэтому Илья запрещает иным слишком много плакать: ты не помнишь, как оставляешь следы, а потом они оставляют без отопления целые кварталы — мох растёт слишком часто, милые соседи начинают слишком громко ругаться, дети рождаются уродливыми и больными.

С Кириллом преодолевать эти маршруты было гораздо проще: Лиза запускала ладони в рукава его свитера, и мох расступался, как дворовая крапива и старые лопухи. Солнце теряло цвет протухшей тушёнки, переливалось красным и розовым — сейчас это кажется почти неправдоподобным.

— Плохо, — соглашается Лиза, вытаскивая ещё одну сигарету. В этот раз Кирилл не удерживает её волосы, и огонёк конфорки тянет ручки к кончику рыжих волос. Оборачиваться страшно, как в детстве, когда ночь забыл прикрыть дверь в комнату — вдруг в этих тенях и правда есть что-то. Фонарь за окном ломается и двор кажется совсем тёмным. Лиза останавливается, чтобы прикрыть форточку — вечер тащится по дороге, как голубь с отмороженной лапой. — И непонятно, зачем.

Раньше с Кириллом ей страшно не было. Может быть, потому что обоим хотелось потеряться, уходя в сумерки вдоль Борисовских прудов. Каширское шоссе поглощало их голоса, ветер — следы, многоэтажки вдалеке вспыхивали слепыми собачьими глазами. Пока не становилось совсем темно, небо казалось безукоризненно синим — на таком любая сигарета может оставить ожог. Руки в его карманах всегда согревались быстрее, чем в собственных. Если следовать линии электропередач, думала Лиза, можно действительно потерять — шаг за шагом исчезали иные, сумрак, люди и их голоса. Когда-то в детстве я обнаружила здесь труп кого-то, очень похожего на маленькую обезьянку, рассказывала Лиза, а мама видела лису около детской площадки. Может быть, здесь и правда есть дорога куда-то, где мы станем невидимыми, — одинокая уточка прибивалась к берегу, и Лиза опускалась на корточки, чтобы найти её сонным взглядом. Раньше мама не замечала, как она убегала сюда зимними вечерами искать сорвавшуюся с поводка собаку, а сейчас кажется, что если они с Кириллом пройдут ещё немного, то собака непременно найдётся. Нужно только достаточно потеряться.

Лиза нервно одёргивает рукав.

— Я думала, может, ты знаешь...

Сейчас всё не так. Сейчас Лиза точно знает, где они — каждый знает: карта становится слишком точной, а маршрутов, которых хочется избегать, становится больше. На Борисовские пруды она больше не приезжает — оставляет и потерянную перчатку, и потерянную собаку, и пластырь, который наклеивала ему поверх переносицы (ну что с тобой делать), и автобус, который зимой всегда заставлял топтаться на остановке минут по сорок.

— Кто за этим стоит. Ты же...

Сейчас всё не так: стоило тогда потеряться — не было бы сейчас этих слов. Ты же — кто? Интересно, насколько приблизил его к себе Завулон: сейчас Кирилл — единственная надежда тёмных сохранить равновесие. Конечно, они им воспользуются.

— Я знаю, ты ненавидишь вампиров.

Лиза закрывает глаза — испуганно — как в те часы, когда Кирилл, сердясь на кого-то, начинал кричать. Он никогда не кричал на неё, но сердце всё равно замирало — казалось, что-то в нём сворачивается в металлический жгут. Ломаются шестерёнки, прежними уже никогда не станут, на них не наклеишь пластырь.

Ничего не наклеишь. Так и сейчас. [nick]Lisa Tishina[/nick][status]холодно и менты[/status][icon]https://i.imgur.com/PZOqY06.png[/icon][fandom]NIGHT WATCH[/fandom][char]лиза тишина[/char][lz]русский ручеек, вымой из меня всё горюшко, женьшень-корешок, верни молодцу здоровьица[/lz][sign]     [/sign]

+3

8

Он закрывает глаза и представляет, что будет.

Что будет, если он аккуратно положит сейчас надкушенный огурец на стол (стол грязный, пыльный, весь в крошках - если положишь ладони на столешницу, крошки налипнут и будут колоться, как противные детские воспоминания - вроде не мешают, а вроде и скребут по коже, как наждаком). Что будет, если он возьмет в руки открытую банку и швырнет ее в стену. Разобьется все: банка взорвется фонтаном брызг рассола и стекла, кафельный фартук разлетится осколками плитки, тишина. Не останется ничего, кроме обожженного злостью (или это изжога?) желудка и тяжелого дыхания, которое обжигает ноздри.

Кирилл не хочет так.
Поэтому он просто закрывает глаза.

В детстве Кирилл не любил ходить к врачу в поликлинику. Врач заставлял широко открывать рот и неаккуратно скреб деревянной лопаткой по задней стенке горла. А потом грубоватая медсестра укладывала его на клеенчатую кушетку и вставляла в нос обмотанные мокрой ваткой палочки электрофореза. И сурово говорила ему не дергаться. От этого еще больше тянуло ерзать и вертеться, но кушетка предательски скрипела, за что медсестра цыкала на Кирилла. Тогда Кирилл тоже закрывал глаза и представлял, какого это будет - выдернуть из носа палочки электрофореза, свалить на пол попискивающий аппарат, кинуться на медсестру, повалить ее на пол, расцарапать ей лицо.

Раньше Лиза прижимала свои прохладные ладони к его щекам, и становилось легче. Злость превращалась в усталость и детскую обиду, и Лиза заговаривала их, как мать в детстве нашептывала на ссадины и осиные укусы.

Теперь злость прорастает в нем синим мохнатым мхом, и приходится ножом счищать с предплечий его липкие и плотные островки. Нож оставляет порезы, и Кирилл злится еще больше. Но стоит натянуть на себя край собственной полупрозрачной тени, и злость перестает быть врагом. Он чувствует ее торчащим из дырки в носке пальцем ноги. Потянись к ней чуть ближе, накинь на плечи. И злости не будет. На смену ей придет апатичная пустота.

Теперь тень не враг.
Кирилл не зажигает свет, когда приходит домой. Раньше - прибегал из школы и первым делом щелкал выключателями во всех комнатах. Теперь - наощупь бросить ключи в блюдце на комоде, скинуть обувь, добраться до кровати. Тень рядом, иногда она накидывается на него раньше, чем он сам того хочет.

Но сейчас Лиза смотрит на него в упор широко распахнутыми глазами, и в них оказывается столько света, что тень поймать не получается, и она, испуганная, ускользает, а Кирилл сидит, будто в хирургической под десятками ламп.

Улыбка получается неприятная, Кирилл и сам ее чувствует, как засохшую пленку клея на губах.

- Ненавижу. Это сильное слово.

Он выскребает из себя эмоции, как йогурт по стенкам пластикового стаканчика - "Чудо" со скидкой, за двадцать шесть рублей. Просроченный. Крышка вздулась, но на вкус нормально. Эмоции собираются в белесые комки на кромке ложки. Апатия, усталость, отвращение. Ненависти нет, чтобы испытывать ненависть, нужны силы, а у Кирилла сил нет, он просто устал. Облизывает ложку, и эмоции кислят на языке.

- И ты думаешь, - он тут же замолкает, потому что все слова в голове - обидные. Ты думаешь, это я стал убивать вампиров. Ты думаешь, это я подставил твоего брата. Ты думаешь, это я виноват. Ты всегда так думала? Мысль знакомая, и она знакомо обжигает щеки. Просто это же он. Чего от него еще ждать, если не худшего.

- Плохо ты про меня думаешь, Лиза.

Получается все равно обидно, и он заталкивает в рот недоеденный огурец - сразу целиком - и заставляет себя жевать, едва сдерживает рвотный рефлекс, едва сдерживает слезы, и все это так глупо, глупо, глупо. И так обидно.  [nick]Kirill Yurski[/nick][status]шипит дурная бесконечность[/status][icon]https://i.imgur.com/Cj4YzWf.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]срезает оболочку: копчик - кочка, кровь, как могу не держусь за <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">явь</a>[/lz]

+2

9

В детстве были места, в которых Лизу никто не замечал. Последняя парта на продлёнке, когда учителя закончили проверять домашнее задание и уходили пить чай. Можно было осторожно читать книжку под партой, пока остальные дети шумно носятся в коридоре. Овраг в парке за домом, там пахло потерянными собаками, пролитым пивом и битым стеклом. Однажды Лиза порвала о ветку новое платье, и в овраг ей спускаться не разрешали — мама очень ругалась, когда узнала. Так стало на одно открытое место больше. Кирилл потом дал ей новых — уютных, как моменты, когда перед сном стягиваешь носки под одеялом, но овраг всё равно было жалко. Сейчас и их не осталось.

В метро всегда хотелось убежать от мамы — спрятаться под сидениями, так, чтобы не заметили машинисты, чтобы она потерялась. Быть с поездом рядом, когда он уезжает спать — может быть, за конечной станцией всё иначе: мир, в который не попадёшь ни на автобусе, ни на велосипеде на — последней остановке у её дома трамвай делал круг и возвращался обратно. Туда не продают ни билеты, ни проездные — даже школьный не подходил: наверное, просто туда не пускают злых девочек с красивыми бантами и бритых мальчиков с разбитыми кулаками.  Мир делал вид, будто в нём нет этих слепых пятен, в которых можно спрятаться — даже в сумраке ты открыт всем сквознякам. Когда дверь подъезда за ней закрывается, Лизе кажется, что она — те самые ворота с давно оторванной сеткой, что стоят на уличной площадке. Грустные мальчики забивают в неё грязный мяч, противно моросит мелкий дождь, под носом собирается предчувствие температуры и очереди в поликлинику.

— Думаю, — светлые не врут. Лиза старается не смотреть, сминает в пепельнице окурок. — Я не знаю, что думать.

Наверное, если и есть такие слепые пятна, то в них холодно и страшно — не так, как она себе представляла. Кирилл, кажется, нашёл себе билет — из депо он выходит другим: промороженным, колючим и тихим. Говорить с ним — будто удариться затылком об лёд: холод проникает в каждую косточку прежде боли. Боль приходит потом.

Боль приходит.

Смотреть на его лицо — всё равно, что наблюдать за граффити из окна электрички: каждое из них из пустоты обращено в пустоту, ничего не оставляет на глазу зарубку. Зачем, кто-то спрашивает, почему. В детстве папа рассказывал Лизе про американцев, которые путешествовали так на грузовых поездах: оставляли граффити — зарубки, которые никому в итоге не доставались.

— Я обидела тебя, — Лиза поднимает глаза. Руки мелко дрожат. — Уже давно.

Если бы ушло всё — было бы проще: Лиза до сих пор чувствует рядом с ним воздух, который бывает только когда весной отправляешься прогуливать школу. Первые сигареты, самое сладкое мороженое, ждёшь у подъезда, когда мама уйдёт — успеваешь к дневным мультикам по СТС. Рядом с ним всегда такой воздух.

— Я хотела попросить помощи, — выталкивать слова сложнее, чем ей казалось. Хочется скорчиться под столом. Спрятаться за последней партой на продлёнке. — Но я больше не имею на это права.

Теперь, когда удаётся поймать его взгляд, Лиза понимает, что этих вампиров он и правда не убивал. Глупо было так думать, даже если прошло полгода — Кирилл если и потемнел, то только от боли.

— Наверное, мне уже нужно идти. Спасибо, что пригласил.

[nick]Lisa Tishina[/nick][status]ХОЛОДНО И МЕНТЫ[/status][icon]https://i.imgur.com/PZOqY06.png[/icon][fandom]NIGHT WATCH[/fandom][char]Лиза Тишина[/char][lz]русский ручеек, вымой из меня всё горюшко, женьшень-корешок, верни молодцу здоровьица[/lz]

+3

10

Обида - маленький ужик. Ей не надо много места.

Мальчишки в школе отбирают тетрадку, в которой Кирилл старательно, хоть и откровенно плохо рисовал соседку по парте - обида сворачивается вокруг шеи.

Февраль, и ветер пронизывающий и мокрый, от него обветривают щеки и руки, и потом кожу щипет, когда приходится мыть руки горячей водой. Препод по сопромату поставил одногруппнику пятерку за невыученный билет, а Кириллу - четыре "с натяжкой", хотя он как следует готовился. Обида прячется в кармане.

Лиза теряется из его жизни. Как оторванная пуговка, которую кладешь в карман, чтобы дома сразу пришить, и которая выскальзывает из кармана где-то по дороге из школы. Лиза теряется из его жизни после того, как Кирилл выныривает из сумрака. Теперь у него черные ладони, ржавые ногти и чугунная голова. Лиза смотрит на него со смесью испуга и отвращения - по крайней мере, так Кириллу кажется, так он пририсовывает ей карандашом на неловком и неумелом рисунке в тетради в клеточку. Становится обидно.

Обида проскальзывает под кожу и прячется на запястье рядом с синими венами. Кирилл иногда поглаживает этого тоненького маленького ужика, вспоминает, что ему обидно. Не всегда получается вспомнить, за что именно.

От Лизы пахнет ромашковым чаем и майскими жуками в спичечном коробке, когда она проходит мимо. Специально слегка отводит руку, чтобы не дотронуться до него - но Кирилла все равно обжигает. Он будто пытается строить башню из кубиков, но она постоянно кренится, кренится и обрушивается ему на ноги. У кубиков острые края и они больно бьют по коленям, падая.

Проскользнуть в сумрак теперь получается легко - все равно что упасть с табуретки, не удержав баланс на задних ножках. Кирилл чувствует похожий удар по затылку, как был бы, упади он. В детстве следом за этим он получал еще и выговор от мамы, а дедушка ласково трепал по голове и сдувал боль. Теперь он ударяется головой о притолоку двери, и сумрак жадно присасывается к его боли. Кирилл - прижимается спиной к запертой - теперь и в его реальности, и на первом уровне сумрака, двери спиной.

В коридоре темно и пыльно, и Кирилл вышагивает из сумрака в лужу растаявшего снега, натекшую с его кроссовок. Носки тут же промокают, ноги стынут, и Кирилл не может выдавить из себя никаких слов. Язык будто отнимается. Он повторяет про себя безостановочное яготовтебепомочьяготовтебепомочь - но вслух произнести ничего не может. Молчание тоже выходит пыльное. Кириллу от него жарко, руки и ноги вдруг тоже тяжелеют, и двигаться получается совсем как-то неловко.

Неловко получается взять Лизу за руку и на мгновение неуверенно сжать ее ладонь в своей. Отпускать - еще страннее. Хотелось, конечно, обнять. Он почти почувствовал тепло и вес ее тела в своих руках. Но башенка снова накренилась и обрушилась, и кубики падали, царапая острыми углами ему руки, колени, лицо.

Почти получилось представить, как все волшебным образом исправится. Он почти услышал собственный голос, почти почувствовал, как делает шаг вперед, и все меняется. Все становится лучше. И гололед на улице, и вампиры, и сезонная депрессия, и даже лампочка в туалете перестанет мигать.

Но когда Кирилл собрался уже сказать все самые правильные слова, которые могут исправить все,

он подавился,

и смог откашлять

только полузадушенное

- Тогда иди.
[nick]Kirill Yurski[/nick][status]шипит дурная бесконечность[/status][icon]https://i.imgur.com/Cj4YzWf.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]срезает оболочку: копчик - кочка, кровь, как могу не держусь за <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">явь</a>[/lz]

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » на темных-светлых рассчитайсь