Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » оставаться ничем


оставаться ничем

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

https://i.ibb.co/VW0sQvM/16354438676313675d3d26936cc13cd8.gif

туда, где отболит боль
система перегреется и даст сбой
где мне стоять за тобой
ты знаешь, мне всегда стоять за тобой

https://i.pinimg.com/originals/bf/de/9a/bfde9a1f03a008ef84676562d2e8c1cc.gif

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-06-08 10:44:46)

+4

2

Война опустошила меня, остались только горечь и стыд, как песок, скрипящий на зубах. Поэтому я и желал жизни, соответствующей всем социальным условностям, своего рода удобной оболочки, пусть я сам посмеивался над ней, а порой и ненавидел. ц.

Кофе, сигареты, бутылка воды - странный набор для выживания. Солдату хватало. Раньше вместо кофе был чай в железных подстаканниках, вместо поддельного Lucky Strike - Беломорканал, а вода… а вода везде одинаковая. Разве что среди чернеющих гор Кавказа чище и прохладней. Запах пороха с кончиков пальцев никогда не отмывается. Тактильные воспоминания самые точные; остальное - слишком призрачно, слишком размыто, слишком болезненно - никак таблеток не напасешься. Грушевич говорил, что перебор с таблетками в определенный момент вызывает привыкание и перестают действовать - дрянь, одним словом. Солдату не привыкать - мириться с болью; а вот с галлюцинациями. Раньше дело решалось просто: обнулился, отоспался, к вечеру - запечёная картошка с сардельками и салат “Витаминный” и свежая постель, Людка зайдёт спросить, как, мол, самочувствие, похихикает и уйдёт. И сон. Крепкий, привычный, тёмный, как дырка в деревенском туалете, и короткий. А утром снова - война: задание, цели, стратегии и планы. По “праздникам” Ушков пытает гребанным током и зачитывает случайный набор слов - собери из них свой рассказ. Солдат видел из них привычно следственную связь - её у неё выбрали по методу Павлова. Во всех случаях, лепых и нелепых, он готов был отвечать. Что же сейчас - что ж, вопрос хороший, а данных для ответа маловато.

Хорошо бы, наверное, спросить у Грушевича, как обычно оно и бывало; товарищ бы ответил, даже бы вопроса не задал - “а где ты сейчас?” - предположим, но в конечном итоге нашёл бы и без этого. Оставшихся военных баз Департамента в восточной части Европы не так чтобы сильно много. Задачка не сложная, а Карпов два и два складывает быстрее, чем любой советский шахматист разыгрывает детский мат на чёрно-белой доске. Грушевич хоть собака и дружелюбная - но всё ещё на строгом поводке хозяина, все они; как и он, когда-то, только вот акцент никуда не делся, а имя и вовсе не находилось. Кличка. Как и положено сторожевой собаке.

В Румынии погода - серая стена, неисписаная граффити. Народ здесь смотрит на Солдата диковато: вроде и обворовать хочется, а страшно, да и судя по обноскам вместо одежды - воровать то и нечего. Сам же Солдат периодами народ с базара подтащить яблоко или помидор - чтоб желудок не урчал громко. Заначка, что была с ним после крушения Хелликариер сильно истощилась; он и сам, можно сказать, сильно истощился. Гребаный Стив Роджер. Что с этим ряженым клоуном было не так? Что с Солдатом было не так? … Надо было убить его - и дело с концом. Проблема одна - это лицо всплывало, подобно трупу в мутных водах - снова и снова, снова и снова, и снова. То, это были сны о чужом детстве, то о чужом юношестве, то - о чужой войне, которой Солдат толком и не знал - по рассказам лишь. В этих снах рука у него своя - тёплая и крепкая. А потом началось примешиваться что-то ещё, что-то такое, что Женька Лунин исправно подчищал после или до каждого обнуления - усатенькая, жидкая крыса. Примесь эта уже была связана с его службой в Департаменте, а от того делается ещё более жутко. Солдат считал себя собакой достаточно верной, чтобы заслужить хотя бы какого-то человеческого отношения, однако … Карпов три раза за время их не сильно продолжительного общения довольно открыто сказал, что считает Солдата ценным ресурсом. Эти русские … язык скользкий да длинный; хуже только с китайцами - те молчат, а орут лишь тогда, когда летят на тебя с тем, что под рукой - ножом, пистолетом и палкой, предположительно из бамбука.

Вытаскивая Стива Роджерса из водоема, Солдат знал, что больше никому не может доверять. Себе особенно. Нужно было разобраться. Прощай мнимые погоны и пистолет Макарова.

Военная база под Врбетице совсем маленькая. Солдат тут был то один раз, и то проездом, и то по глупости - слишком критичный урон со слов Грушевича. В выжженной сигаретными окурками памяти не осталось данных входе, выходе, внешнем виде. Одно хорошо: у Департамента один принцип выбора места для баз. Кости после товарного, холодного вагона противно хрустят, голова отказывается думать, а потому приходится ковыряться дольше обычного. Хорошо, что кругом не души. Впрочем, Солдат по инерции всё равно оглядывается и прислушивается. Сбежавших сторожевых собак пристреливают, знаете ли, - во избежания заразы от бешенства.

В помещении пыльно, сыро да тепло. Кашель вырывается из глотки непроизвольно. Луч фонаря скользит по пустым полкам. Мнимый анфас. Необходимо искать дверь - та всплывает в голове цветом - белым, но ободранным. К слову, здесь все двери почти такие же, чёрт бы их побрал.

Возможно, Солдат бы получил пулю в затылок - за свою усталую, опрометчивую беспечность - если бы не одно но: пыли на складе настолько дохерищи, что воздух от любого движения колеблется. А потому, зайдя в один из коридоров, он скрывается у стены, бросает оставшуюся в кармане монетку чуть дальше и ждёт. Шагов не слышно. Надо отдать должное. Но маленькая фигура всё равно показывается в проеме - Солдат делает захват, блокирует попытку контратаки и вжимает в противоположную стену с явной целью оглушить. Быстро достается по больному колену - приседать не падать, однако хватку приходится отпустить, чтобы успеть схватится за пистолет и направить. В проблеске света из оконной рамы видится не случайный зачистщик - Чёрная Вдова. Точнее, хуже - Наташа.

Солдат выдыхает и опускает пистолет. Наташа тоже приходила во снах. Чёрт бы их побрал - эти сны.

Отредактировано James Barnes (2021-07-19 15:40:55)

+5

3

он говорил, мы отсюда не выберемся живыми,
отсюда вообще никто не выберется живым.

Черт бы побрал эти сны. Сколько времени нужно, чтобы натренировать условные рефлексы до автоматизма, переламывая себя, перепрограммируя, словно ты не человек, а компьютерный код - искин, в меру обучаемый, не в меру рефлексирующий.

Сначала вскакиваешь и кричишь, выхватываешь из-под подушки пистолет, затем стонешь, рвешь тонкие влажные простыни, задыхаешься попавшей в чистый вакуум мартышкой, рвешь легкие, слюна стекает по подбородку, сердце колотится, пульсируя в районе затылка. Наконец - просто открываешь глаза. Тишина, темнота - лежать, считая минуты до рассвета, выстраивая из обрывков сна цельную картину - кусочки пазла с готовностью цепляются друг за друга, входят пазами.

что они сделали с тобой, Джеймс?

Закрытая камера, капсула с отходящими от нее трубками, приборы, операционисты… Вам следует позволить мне самому заботиться о своих солдатах, Наталья.

Знай свое место, работай на благо департамента, не задавай вопросов, даже не пытайся - сколько лет прошло, а тот день приходит в самых кошмарных, самых потаенных снах, оставаясь только шепотом на потрескавшихся, искусанных в кровь губах: что они сделали с тобой, Джеймс…

Иногда Наташа злорадствует по поводу отсутствия Фьюри, про себя, конечно, но будь старина Ник на службе, он бы вытащил из нее все, даже не прибегая к пыткам или полиграфу. Одним глазом он видел лучше, чем другие двумя, и от него не укрылось бы то, что агент Романофф начала копать, собирая информацию по крупице, соединяя нитки, подвязывая узелки. Просеивая через сито, будто Золушка, отделяющая просо от риса. Скорее уж патологоанатом, расчленяющий мертвое тело, отправляя по пробиркам и стерильным пакетам с клеевым клапаном фрагменты костей, крови, образцы пото-жировых: прах к праху, пепел к пеплу.

Она запрещала себе думать об этом тогда, запрещает и сейчас. Вести себя естественно - то есть быть такой же сукой, как и всегда. Смеяться над несмешными шутками Старка, смотреть старые фильмы с Роджерсом, вгонять в краску Паркера, обсуждать военные технологии с Роуди, навещать Клинта, привозя подарки детям и уезжая через полчаса, ссылаясь на незаконченные дела. Изматывать на ринге Ванду. Стоять под контрастным душем дольше, чем нужно для того, чтобы просто вымыться, смывать с себя сны и воспоминания, отправляя их в канализацию, чтобы они приходили заново, стоит лишь коснуться головой подушки и закрыть глаза.

Она могла бы его найти. Не так просто исчезнуть в Америке, да и вообще на этой чертовски маленькой планетке не так просто это сделать. Она говорит себе, что не имеет права рисковать людьми - после развала Щита, после того, что случилось в Трискелионе, после всех погибших агентов по всей стране - она не имеет права отправлять на смерть оставшихся. А в случае столкновения с Зимним, у них шансов нет. Ни у кого нет.

Вынутая из живота пуля все еще дымится и обжигает, две других прошли насквозь, потому что его цель была за ее спиной. Руки хирурга в крови, и ей кажется, что это не ее кровь, не ее боль, не ее смерть. Что они сделали с тобой, Джеймс?

Стив бы искал лучше, потому что он не терял надежды с тех пор, как узнал, что Баки жив. А она? Она знала это давно - и ничего не сделала, ничегошеньки, забилась испуганной крысой, готовой отгрызть собственный хвост, попав в капкан, лишь бы выбраться. Тогда ей казалось, что это единственный выход, сейчас - нет. Заковия проехалась по всем, и есть издевательская ирония в том, что именно Наташа каждый день избивает на ринге девчонку, потерявшую на этой войне самое дорогое. Каждый день Наташа видит в глазах Ванды ответ на незаданный вопрос: если бы был способ вернуть Пьетро, то… Разум срывается в пропасть, в глубину Марианской впадины, в сон, который рождает чудовищ, потому что Пьетро нельзя вернуть никаким способом. А Джеймса? Что они сделали с ним?

Информация правит миром. Одна из баз в Чехии, судя доносам давно закрытая. У таких организаций как Щит или Гидра не бывает закрытых баз - лишь временно замороженные. Если есть способ, хоть один на миллион, она должна попытаться…

Пыль, затхлость, темнота - здесь давно никого не было. Судя по сваленным в кучу остаткам мебели, помещение покидали в спешке, хватали самое важное, что-то пытались сжечь тут же, в железных урнах. Это неважно. Ее задача - добраться до сейфов на минус четвертом этаже, хотя со стороны здания и не скажешь, что его строили вниз, а не вверх. Со стороны это вообще похоже на чудом уцелевший после пожара дом, который хорошо бы и вовсе снести, да все средств не хватает и руки не доходят. Лестничные проем скрывается за белой обшарпанной дверью, даже странно, что не обгоревшей, а всего лишь ободранной, со следами от выстрелов.

Молниеносный удар сбивает с ног, и она только успевает перегруппироваться, чтобы ударить носком в колено, уходя перекатом в сторону. Она быстро вскакивает на ноги, чтобы увидеть направленный на нее пистолет - не успела, здравствуй, Джеймс - и замирает в проеме, бежать бессмысленно, его пули уже догоняли ее.

как отчаянно происходящее кажется сном
за мгновение до того как открыть кингстон

Он выдыхает и медлит - пауза дает ей шанс - ударом ноги выбить оружие, подсечка, удар - и они вдвоем катятся, собирая на себя пыль и грязь, хрипя и отплевываясь, загнанные звери, забывшие узнать друг друга по снам, следам и памяти. Стальные пальцы смыкаются на ее горле, промелькнувшее на миг узнавание сменяется яростью. Удар наотмашь в висок, треск электрошокера - и ему приходится ослабить хватку.

- Джеймс, - если он сожмет чуть сильнее, то даже этот хрип ей не удастся. - Остановись… Баки, прекрати. Ты не помнишь меня?

Он не помнит ее...

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-05-27 10:57:28)

+5

4

Признаться честно, Солдат и не рассчитывал на встречу с Наташей: в его странах она была предметом странным, каким-то расплывчатым пятном, силуэтом, залитым солнечными лучами, столь редкими для вечно пасмурного русского севера - она была фантомом, мало что имеющем в общем знаменателе с той Наташей, что была напарницей Стива Роджерса во время последних событий, повлекших за собой столь коренные изменения не только для Щ.И.Т.а, Департамента Х, остатков Гидры, Мстителей, но прежде всего для него самого. Сорвавшийся с цепи пёс. Он больше рассчитывал на группу зачистки, чем на Наташу. А может она двойной агент? В любом случае Солдат об этом ничего не знал ни от Грушевича, ни от Лунина, ни от кого-либо ещё в столовой даже за пустыми разговорами. Романофф, насколько ему было известно, считалась предательницей, но по каким обстоятельствам Солдат не знал, а если и знал, то не помнил - последствия постоянного обнуления, когда верить не можешь даже собственной памяти. Солдат не жаловался, однако сейчас восстановительный процесс был мучительным: собственное имя “на вкус” было каким-то диковенным, едким, странным, будто бы он не владел собой, собственной личностью, не знал повадок, привычек, дурных и хороших, что нравится и не нравится, и так далее; а собственное имя, произнесённое кем-то другим, так и тем более - вызывало по коже эффект от электрошока - иными словами, в случае Солдата, это сильно сбивало с толку.

Намеренное выжидание, впрочем, играет с ним дурную шутку: стоит опустить пистолет до угла в 45 градусов, как рыжая тут же выбивает оружие из рук. Ожидаемо. Солдат не сомневался, что при ней короткого огнестрела не меньше, а то и больше - не впервой - однако дальше идёт рукопашка - выбор самоубийцы. Он уклоняется от удара, перехватывает кожаной рукой и заваливается вместе с Вдовой под её напором и весом правее, три переката, четвертый намеренный, он вдавливает её в грязный бетон своим весом и придерживает металлической за шею. Рука сжимается автоматически, движение отточенное. В качестве ответа помимо бесполезных из такого положения, где он контролирует её бедра и руку [второй свободной рукой], прилетает электрошокер в висок. Фантомная или реальная боль заставляет мышцы резко сокращаться - ладонь разжимается. Неплохая работа над ошибками, Наталья.

… собственное имя из её губ, подернутых синим отливом, работают куда эффективные. Солдат разжимает ладонь полностью. Перед ним молодая Наташа, только что перелетевшая через его корпус и заваленная на мат; в глотке какой-то едкий пузырь - проглоченный смех - который на губах остаётся усмешкой; маленькая Вдова злится, пыхтит, не готовая признать поражение; Солдату на первых порах и не требуется - отпускает, встаёт и протягивает руку - нержавеющая сталь с литейного где-то под Курском - на которую она смотрит с опаской и азартом; “Ещё раз”.

Солдату нужно время, чтобы проморгаться. Рука разжата и отступает от чужого лица примерно на сантиметр. Наташа - она стала реальной, осязаемой, живой, пусть её участившееся дыхание и остались лишь запотевшим следом на бликующей металлической поверхности. Это было странно, точно бы давно сросшийся шрам вдруг заныл с новой силой. Наваждение. Подобное ему было чуждо - хотел бы сказать никогда, однако он не мог ручаться, что не испытывал подобного до одного из неисчислимых обнулений. Солдат шумно выдыхает, откидывается назад, жадно вглядываясь в лицо, поднимается полностью и протягивает руку.

- Наташа…

Перемена на её лице мало, что имеет с тем обрывком памяти, что остался ему вместо сувенира: это не юная девичья настороженность, не азартный огонёк, не задор, который следовал потом, в раздевалке, а какое-то мучительное облегчение с проблеском надежды. Он редко видел подобное - куда привычнее загнанные в страхе, агонии, злобе - маски на лицах в большинстве случаев одинаковы.

Она хватается - он тянет на себя; это движение тоже почему-то кажется знакомым - маты; спортивный зал имеет расплывчатые очертания из-за полутёмных тонов, а вот ринг остался детальным. Солдат, впрочем, предпочитает не путать котлеты и мух: память сейчас играет с ним злую шутку. Нож - короткий - в рукаве, подлиннее - за поясом, пистолет - на глаз шагов пять.

- Зачем ты здесь?

Даже если Наташа и была двойным агентом, его мёртвая голова ей была не нужна - уйму возможностей для этого он ей уже предоставил - целых 2 минуты, 22 секунды - обойма выпускается быстрее; следовательно, рассудил Солдат, она пришла зачем-то ещё, да и “Баки” - не её обращение - щелчок в голове - Роджерс. Солдат скептически щурится, выжидая. Неплохая работа, Наталья. Ты всегда была лучшей на курсе.

Отредактировано James Barnes (2021-07-19 15:40:36)

+5

5

После того как он отпускает ее горло, она все еще лежит на грязном полу, пытаясь протолкнуть в легкие воздух, ставший твердым и жгучим, застревающим в саднящей глотке. Потереть рукой шею со следами железной хватки - завтра на базе она может хвастаться синяками, жаль, никому не придет в голову, что это следы жаркой ночи с каким-нибудь красавцем. Нет, любой сходу определит последствия боевой стычки, поцокает сочувственно языком, покачает головой, спросит, не нужна ли помощь, особо смелые попробуют предложить мазь от синяков. Какие еще  могут быть у вдовы красавцы, кроме тех, кто хочет ее убить?

Наташа садится, прислоняясь спиной к стене - дурацкое ощущение псевдо-устойчивости, глупое желание поддержки - Зимний выбивает любую опору у нее из-под ног с невиданной легкостью, возвращая назад все годы, стирая их из памяти, будто слова, написанные мелом на черной доске: число и классная работа. О, нет, работа над ошибками, конечно. Впору выпрямиться, встать по струнке, склонить голову, отточенным движением руки отдать честь: спасибо за урок, товарищ Зимний солдат.

- Вспомнил все-таки? - она кивает и откидывается назад, борьба теряет смысл, словно резко закончились силы - их выкачали как гелий из воздушного шарика и теперь Наташа лишь пустая оболочка, сморщенный кусок резины, тряпка.

Лучше бы он молчал - она бы продолжала пытаться убить его, в конце концов именно это она умеет лучше всего. Ты сам учил меня, Джеймс. Усталость наваливается немыслимым грузом, атлант расправил плечи, но это небо ему не удержать, под ним ломаются кости и рвутся мышечные волокна, сгибается натруженная спина и тело постепенно сминается, врастая ногами в податливую землю.

У каждого свое небо над Аустерлицем, любила говорить товарищ Жирнова, учительница классической литературы. Возможно, у Наташи оно вот такое - скрытое потолком в следах сажи и грязных потеках, отвалившейся побелкой, трещинами, разбегающимися словно капилляры. С другой стороны, хоть какое-то - считай, повезло.

Она всматривается в его глаза - он так близко, что они дышат почти в унисон. Затянувшаяся пауза между вдохом и выдохом, еще секунда и задохнешься. Они слишком хорошо знали друг друга - это опасно, это неправильно, это пугает, заставляет нервничать, делать ошибки. Зимний солдат берет за свои уроки слишком дорого, Наташе они не по карману.

Ей хочется ударить его по лицу наотмашь - сомнение и неуверенность в надтреснутом голосе, забывшем, как произносится ее имя, пробующем его на вкус, задерживающем на языке, чтоб постараться запомнить в этот раз - срабатывает как триггер. Как звук взрыва, от которого зажимаешь уши ладонями и по пальцам струится что-то теплое и липкое. Как лязг затвора, за которым следует очередь, и тело подкидывает тебя само, уворачиваясь в воздухе. Как тихий шепот и губы, касающиеся виска...

Она отстегивает пояс с метательными ножами и отбрасывает в сторону, следом летит пистолет, за ним нож из-за голенища. Я не буду с тобой драться, Джеймс, я не хочу убивать тебя, я даю себе шанс, а ты?

- Не за тобой, - она качает головой, будто словам требуется жестовое подтверждение, вербальных возможностей не хватает для понимания. - Но, очевидно, наши цели схожи, если ты собирался пройти в эту дверь, а ты собирался, и спуститься на несколько этажей вниз, а кроме лестницы там ничего и нет, значит ты ищешь то же, что и я. Что именно, Джеймс?

Она даже находит в себе силы улыбнуться, но тут же становится серьезной и собранной - так странно сидеть в метре от него практически безоружной, зная, что одним движением он может сломать ей шею. Зная, что кто-то может им управлять - видеть его глазами, слышать сказанные ему слова, сжимать стальные пальцы в смертельном захвате. Если он еще под контролем, если эта внезапная передышка устроена специально, ей не уйти. А если…

Она протягивает руку - пустую, раскрытую ладонь - так приманивают бродячего пса, заявляя о намерениях. Старого, одинокого, в шрамах, полученных в уличных драках, не доверяющего никому, даже себе, особенно себе. Если бы у Наташи был пес, она бы никогда не назвала его Баки, кота, может быть, и то не факт.

- Не самое уютное место для свидания, правда? - все, что она хочет спросить лежит камнем на дне гортани, самое время нести ерунду, увеличивая расстояние между ними, не измеряемое ни в милях, ни в километрах.

Можно подумать, что у них были места уютнее. Можно представить, что у них были свидания. То, что он вспомнил ее имя, еще ничего не значит - между Натальей Романовой и Наташей Романофф пролегла бездна. Дорога, вымощенная чужими жизнями, залитая чужой кровью, пропитанная болью (своей? чужой?). Кажется, мы шли похожими дорогами, Джеймс…

Только у нее теперь есть ЩИТ, а у него? Она бы хотела рассказать ему все, что узнала о документах, хранящихся в сейфе, о кодах, что дешифровщики ЩИТа подобрали, выполняя ее задание, не задавая лишних вопросов - привычная иерархия, выстроенная Фьюри, играла на руку, всегда можно сослаться на уровень доступа и вопросы останутся не высказанными. Система обслуживает себя сама - любая система, стоящая на лозунге “никому не доверяй!”

Сейчас она хотела бы доверять ему. Но она не может...

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-01 09:09:23)

+5

6

… вспомнил всё-таки?

Солдат не спешит с ответами. Память - понятие относительное, а в его случае скрытое среди пожелтевших бумажек, старых дискетах и новых видов носителей; память ему не принадлежит, и осознавать это мучительно тяжело, потому что, по своей сути, кроме памяти у него ничего и не осталось, не считая прямых приказов да рапортов по завершению очередного задания; война, пусть даже и скрытая, обдирает до нитки, забирая самое последние - право не убивать. И, окажись кто-нибудь другой, иной, захудалый клерк, отец семейства или прилежный паломник, на месте Солдата, он бы не смог поступить иначе. Война - всё что осталось. Однако, в эту минуту Солдат ещё не знал, что война с самим собой куда страшнее; он лишь перебрался через брод отработанного психологического [а то и психотропного] алгоритма, и оказался на неведомой для себя доселе земле.

Требовала ли война от Солдата забрать жизнь Наташи? Вопрос хороший. Памятуя не столь далекие года, он бы сказал, что да, но прямого приказа ни от Гидры, ни от Департамента не было; последние лишь требовали по возможности доставить её в нужную точку; возможности не представилось; Наташа может быть благодарная за это Роджерсу, как и за то, что давно стёртые-перестёрные обрывки головной мигренью начали потихоньку всплывать. И если с последним всё было относительно понятно - спасибо огромному мемориалу в центре Нью-Йорка - то с Наташей всё было несколько сложнее. Он не смотрел на неё, как на жизнь, которой не помнил и узнавал через документальную литературу, нет, дела обстояли более личными; он смотрел на неё глазами дикими, жадными, пытающимися осознать, что его воспалённое сознание не играет с ним в злую шутку - хотела бы убить, попыталась бы уже, ведь так?

В подтверждение его слов в сторону летит ремень, ножи и пистолет; трюк самоубийцы? На лице Солдата легкой дымкой проглядывается выражение неподдельного интереса и удивления. Он всё ещё выжидательно смотрит, при этом чувствуя неприятное покалывание ни то в пояснице, ни то в шейном отделе позвонка, липкое, холодное, электрическое - реальность перебирает на ощупь и вкус ночные галлюцинации - уж лучше с дулом у виска - вопросов меньше.

- Память, - лучший ответ на её вопрос; Солдат хмурится, про себя взвешивая все за и против, посматривая на откинутый ремень, пытаясь найти признаки уловки и просчитать действия; пауза затягивается - в гляделки они могут играть бесконечно:

- Архивы Ушкова.

Едва ли имя солдатского надзирателя и мозгоправа Романовой о чём-нибудь скажем; однако, полностью быть в этом уверенным Солдат не может - эту часть память могли бы и запросто вырезать, как когда-то вырезали и саму Романову, будто бы её и не было никогда.

Непосредственность ему в диковинку; липкий пот стекает меж лопаток, впитываясь лоскутком хлопчатобумажной ткани, скрытой под старой, нелепой мотоциклетной курткой из кожаной отделки; он молчит; про свидания ничего не помнит - а вот жаркие губы маленькой Вдовы в памяти подобно триггеру - вызывает нервное покалывание; Солдату не привыкать к пыткам, но эта, пожалуй, была одной из самый жестоких.

Не говоря ни слова, он двигается дальше, проходя в другой проем, на ходу выбрасывая из-за пояса длинный нож - в знак солидарности; Лунин бы сказал, что в знак глупости: подставлять спину врагу не лучшее решение, но если она и пристрелит его подобным образом - в спину - это стало бы решением многих проблем, особенно головных.

Старый аварийный план на противоположной стене другого коридора не указывает местоположение злосчастного входа, лишь указывает метку для направления. Удостоверившись в том, что хотя бы в этом память его не подводит, Солдат двинулся ко входу.

- Сколько ещё?

Он спрашивает с той же непосредственностью, что она упоминает про свидания, которые он если и вспомнит, то явно не сейчас; думать, что Романова тут одна также глупо, как и выбрасывать длинный нож; по глупости за раз на сутки - с него хватит.

Та сама обшарпанная дверь простому открыванию - ожидаемо - не поддаётся; Солдат выбивает её металлическим плечом и затхлый запах спертого [годами] воздуха выбирается наружу; скудно откашлявшись, он двигается во тьму, зная, что она идёт за ним по пятам - столь не слышно - липкий пот делает из хлопчатобумажной ткани вторую кожу; пыль, паутина, мелкие термиты и тишина; в голове Солдата не заканчивается просчёт - захват, блок, перекинуть через корпус, и в пролёт - не смертельно, но предупредить действия сможет, финальный аккорд - метательный короткий нож; в итоге остаётся ступеньки три до ровной поверхности.

- Ты не ответила.

Он останавливается, как вкопанный, давая себя обогнать; впрочем, лишних шагов Вдова и не делает, останавливаясь почти рядом. Стороннему наблюдателю недоумение рыжей было бы понятно, но не Солдату - вопрос был вполне чётким - зачем ты здесь?

В подобной точке вариантов отхода не так, чтобы много: сверху [если за Наташей и шла опергруппа] глаз снайпера уже не дотянется, а если шквальный огонь открыть на входе вниз, то укрыться от него реальнее за дверью с весьма серьезной системой аутентификации советских времен; если здание подорвут, из архива Солдат сможет выйти дополнительным путём - нечто похожее однажды уже чуть не случилось, только тогда на глаза он не попадался не чужим - своим. Здесь, на этой отрицательной высоты, они были на равных: Солдат без промедлений снова впечатывает рыжую в стену, на этот раз предварительно блокируя возможный удар под больное колено, но и не сдавливая чужой корпус с чрезмерной силой; чужой шейный отдел позвоночника он удерживает мягкими пальцами [во избежание удара головой] - чужая кожа обжигает не хуже дыхания - покалывание усиливается.

Он всматривается в неё - в голубые, бездонные глаза - силясь уловить что-то, ухватиться за жестокие реалии, которые были привычны ему, как ломоть батона к чаю на завтрак, ухватиться за чужую жестокость - о страхе речи не было - хотя на миг ему и показалось, что он увидел в этих глазах нечто подобное, но всё это перебило нечто другое, чего сам Солдат толком не понял. Большой палец огибает дугу от шеи к подбородку - движение до дикости привычное. Под железное рукой чужое дыхание делается учащенным. С полминуты он раздумывает, чувствуя ту тягу, которая ещё сегодняшним утром была для него немыслима. Голос в голове вполне отчетливый - исполняй.

- Зачем. Ты. Здесь.

+3

7

Лицо Джеймса нечитаемо: усеченные эмоции, ограниченная мимика, микродвижения зрачков не дают достаточно информации. Наташа не знает, что именно руководит им в данный момент - сбой программы психологической коррекции, открывший доступ к истинным воспоминаниям, или приказы, исходящие от его нынешнего руководства. Но кто бы сейчас ни контролировал Солдата, ему нужно стараться лучше.

Потому что Джеймс Барнс в первую очередь ищет здесь свою память, а не архивы Ушкова, за которыми она приехала. Ее источник ограничился минимумом - несколько страниц, быстро скопированных из папки: имя, фотографии, обстоятельства смерти, исполнитель. Резюме - задание выполнено, объект Зимний солдат деактивирован, видимые повреждения устранены, объект помещен в крио-камеру. Дата, подпись. Далее неразборчиво: прошу выдать санкции на введение объекту повышенной дозы нейролептиков при следующей активации - разрешаю, рисперидон 30 мг в/в.

Ты - наследник воспоминаний - хороших, плохих, счастливых, постыдных. Со временем одни выцветают, другие усиливаются, словно проявляются на старом дагерротипе. Так старики-ветераны постоянно рассказывают о войне, идут на штурм, курят самокрутку, лежа в окопе в ожидании наступления - каждый раз оказываются там, проживая самое страшное время. Но не помнят, куда положили очки и что сегодня ели на завтрак. Незначительное отступает перед действительно важным.

Биографию Джеймса Бьюкенена Барнса она изучила по музейным хроникам, открывая заново того, кого знала - другого, чужого, незнакомого. Близкого, дорогого. Отличный напарник, верный друг, герой. Мемориал превращает молодое лицо в камень, может, дело в дурацкой подсветке, слишком торжественной и формальной, делающей из живого человека музейный экспонат, символ. Глядя на него, следует прочувствовать величие, скорбь и патриотизм. Наташа чувствует горечь.

Музейные камеры засекли его - он тоже пытался восстановить то, что у него отняли, раз за разом помещая в стазис, корректируя память, накачивая фармой, чтобы сразу после пробуждения не убил техников, повинуясь рефлексу. Чтобы вернуть к жизни для единственного, зачем он им нужен, - очередного убийства. Ты живешь слишком долго, забываешь многое: события, знакомых, друзей, врагов, семью. Однажды ты можешь забыть то, что по-настоящему важно - и ты даешь себе слово: нет, никогда. И проигрываешь...

Джеймс отбрасывает нож и скрывается в проеме, откуда она пришла. Наверное, можно это счесть за хороший знак, Наташа поднимается и следует за ним. Мог бы и подождать, но и на этом спасибо - показал намерения. У нее нет ни малейшего сомнения в том, что если Зимний солдат захочет ее убить, нож ему для этого не потребуется. В этом они похожи, и Наташа усмехается про себя: если им понадобится оружие, они его возьмут, и любая вещь в их руках станет оружием.

- Я без поддержки, - всего лишь слова, информация - [Это между нами, Джеймс, это все между нами] - Но если не вернусь завтра к полуночи, сработает маячок для группы эвакуации. [Ты должен успеть уйти до этого времени, miliy moy].

Это похоже на одну из их совместных операций (о которых ты не помнишь, не так ли, Джеймс?) - он впереди, она прикрывает спину. Старые крутые лестницы, узкие пролеты, осторожный спуск затягивается, каждый шаг осторожнее и медленнее. Ей кажется, что он должен сказать что-то едкое и колкое, указать на ошибки, ткнуть носом: ты не должна была приходить одна. Наташа подстраивается под ритм его дыхания, а потому успевает вдохнуть, когда он, развернувшись, с силой впечатывает ее в стену. Затылок гудит от встречи с бетоном, она смотрит ему в глаза [посмотри на меня!], ставшие пустыми и безжизненными, словно его догнал какой-то алгоритм и вошел в конфликт с программой. Приплыли...

- Архивы Ушкова, - повторяет она. - Материалы дел по проекту Зимний солдат, - усилием воли заставить подбородок не дрожать от его прикосновений. - Досье на тех, кого тебе приказали уничтожить. [Ты хочешь это вспомнить? Ты вспомнишь (или просто восстановишь недостающий фрагмент), но я не гарантирую, что тебя это обрадует.]

Смертоносный призрак спецслужб Советского Союза, в которого большинство не верит, а меньшинство трясется от липкого страха при упоминании. Миф, которым пугают молоденьких агентов. Неуязвимый убийца, которому не знакома жалость, воплощенный приказ об уничтожении. Призрак входит в твою жизнь, оставляя смерть и разрушение, миф обрастает кровью и плотью.

Наташа думает, что он похож на робота: механические движения, скрипучий тихий голос, дыхание ровное, словно он не держит ее за горло - он страшнее робота, потому что на нее смотрят человеческие глаза. И не узнают. Снова.

бедная маленькая наталья, ну ты еще заплачь

Она осторожно высвобождает руки, медленно поднимая их вверх. [Просто поверь мне] Не отводит взгляд - что угодно, только не отводить взгляд, увидеть тот самый момент, когда в голове Барнса встанут на место невидимые шестеренки, когда роботизированная пустота солдата сменится человеческим откликом, пусть лишь на мгновенье.

- У меня есть коды к сейфу, если ты убьешь меня сейчас, тебе придется резать его автогеном, сработают механизмы защиты информации и вместо папок с документами тебе достанется кучка пепла, - сейчас главное не спровоцировать его неверным движением, которое он воспримет как угрозу. - Я не враг тебе, Джеймс.

Трудно поверить, что за пределами этой войны есть мир - если они его и знали, воспоминания крайне скудные, блеклые. Черно-белые фотографии в старых альбомах, не уцелевших от времени, рассыпаются пылью, их сменяют новые, цифровые, вечные. Жизнь состоящая из заданий, приказов и отчетов о выполнении, вместо глаз и ушей - камеры и прослушка, вместо пальцев - набор универсальных отмычек. Владение оружием на уровне инстинктов. Она знает его слишком хорошо, потому что знает, каково это - быть оружием, которое используют, не принадлежать себе.

Каждая правда имеет цену. Не чрезмерна ли эта цена, Джеймс? Даже если так, пришло время расплатиться по полной.

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-01 09:15:08)

+3

8

Крайний раз, когда они встретились … Солдат помнит смутно: пыль, гарь, битое стекло, гражданские крики, ветер в морду и плавленный асфальт; самоцелью была не она - Роджерс - но попадания были вполне чёткими - синяки и царапины на память вместо сувенира. Он ищет подвох только лишь потому, что подвох для него привычен: у всей целей - конечных и сопутствующих - всегда одна итоговая мотивация - выжить; ради последнего [глотка воздуха] они готовы на всё, на мольбы, угрозы, проклятия, кулаки, ножи и выпущенные обоймы; результат всегда один - будь эта чёрная сторона современности описана претенциозным литератором-снобом, то он бы непременно дал Солдату более пошлую кличку [чем русские] - Харон.

Крайний раз, когда они встретились … она пыталась его убить, он пытался убрать её - декадентская романтика суровых реалий невидимых фронтов. Что же изменилось сейчас? Солдат всматривается в голубые глаза заново и смутный мазок воспоминаний проносится неосознанно, рефлекторно, отзываясь за запах, голос и пластику движений. Содержание сказанных ею слов должно биться в логическую цепь с тем, что хочет по ночам подсознание; однако, тактильность подобного рода Солдату чужда: боль, грубость, наспех перевязанные раны. По коридорам Департамента всегда ходила та часть мышей, что смиренно опускала глаза или не смотрела вовсе, боясь хищного, жесткого, “ледяного” взгляда серых глаз. Наташа же смотрит не отрываясь [как смотрела когда-то (?)].

Усилием воли - исполняй - Солдат заставлять себя сосредоточится на главном. Архивы Ушкова. Роджерс? Вероятнее всего. Что нужно этому ряженому клоуну? Ответ вертится на подкорке - Солдат видел искусно подсвеченный иллюминационный зал, рассказывающий историю Капитана Америки и [как оказалось] частично его собственную. Джеймс. Баки. Нет… нет, не отзывается никак, тонет, в глухом и бездонном колодце, превращаясь в пыль и туман. Нет, это ничего не значит.

Наташа с ним спорит - своей плотью и кровью. Каждое слово на чужом выдохе слишком остро ощущается. Это отчего-то отдаленно напоминает те психотропные, которые он думал, что забыл - первые испытания - нервные окончания в железное руке фантомные - не свои; каждое чужое слово подкидывает деталь от детского пазла - покрути в руках, чтобы разобрать, куда эти пазы подходят; вместо матов на ум приходят засады: всегда ночная смена [редко, когда дневная], Солдат в авангарде, молодая Вдова на подхвате, быстро, тихо, слажено - даже слишком. Крайний раз, когда они встретились…

- Надеюсь, ты понимаешь, что не сможешь их отсюда вынести.

Точки пересечения интересов всегда вопросом были занятным. Однако, думает он вполне не о том, что просто не отдаст ей то, за чем пришёл сюда сам. Нет. Ему не нужно, чтобы Департамент думал о том, что он привёл сюда дезертира - компрометирующая информация - ему не нужно, чтобы Департамент впоследствии поставил целью Наталью. Солдат отступает медленно, почти нехотя, делая то, что в общем-то в этой программе действий изначально не было зашито - давая шанс - кому? - себе - ей - им.

Входная дверь поддается со второго раза [одна цифра отпечаталась нечётко; удивительно, как при этом хрупком сознании какие-то коды и вовсе остались]. В лице сразу плюётся духота, сырость и старость. Пыль, паутина, темнота - всё в двойном размере. Воздух спертый. Скомканный кашель вырывается из грудины. Нагрудный карман освещает близлежащие объекты. Питание света по левую … нет, прямо и левее, там выключатель [в прошлый раз, дежурный пошёл туда, когда включал проектор]; лампы накаливания мигают одна за одной, слепя на 20 секунд не более. Антураж кажется таким же привычным, как и советская открытка на новый год - сюжет картинки знакомый, но ничего знакомого нет. Дабы найти сейф приходится затрачивать какое-то время. Романова в этом вопросе рассматривает стеллажи, шкафы и тумбы с куда более уверенным видом. Крайний раз, когда мы встретились… Солдат косится на фигуру, обтянутую в чёрное - лучшие традиции американских спецподразделений - он и таких встречал  - навязчивая мысль никуда не уходит. Крайний раз, когда мы встретились…

- Ты не пришла.

Солдат осматривает стеллажи и боковым зрением наблюдает - фигура в чёрном замирает на месте - пауза обрастает паутиной быстрее, чем паук успевает её плести - русский на кончике языке мягче англо-саксонского выговора.

- Мне сказали, что ты заболела. Тебя не было какое-то время. Среди вдов тоже. Я …

Я думал тебя убили, Наталья; я думал, что то ранение было слишком сильным; было столько крови; белый лист.

- Что случилось?

Нож в правом рукаве; Солдат поворачивает голову в её сторону с опаской; головная мигрень подступает; ткань под второй кожей липнет - не замечает.

Нож в правом рукаве, Солдат.

Отредактировано James Barnes (2021-07-20 20:57:48)

+3

9

Наташа хмыкает ему в спину: вопрос пересечения интересов, мы по разные стороны. Но нам нужно одно и то же.

- Действия Зимнего солдата в США считаются преступлениями, если ты не знал, - она намеренно хочет отделить американского героя Джеймса Барнса от русского убийцы, но это две стороны одной медали. - Многие убийства так и не были раскрыты, породили массу теорий заговора. Это не только твое прошлое, Джеймс.

Джеймс словно продолжает решать в уме сложную задачу с массой неизвестных, возводит в степень, вычисляет интеграл, громоздит формулы друг на друга, вновь откатываясь к началу. Выглядит поломавшейся функцией, пытающейся соединить алгоритмы, запуская задачу, но та выдает ошибки, мигает алармами, вот-вот включит систему самоуничтожения, взрывая остатки его мозга, перемешивая в кровавую кашу.

В блоке пыльно и темно, Наташа чихает, пока он ищет выключатель. Резервное питание еще работает, они начинают поиски, отодвигая стеллажи, разбирая завалы из поломанной мебели и вещей. В духоте начинает болеть голова, упрямые покалывания в правом виске перерастают в пульсирующую боль, словно Бартон, забавляясь, кидает ей в голову дротики, попадая точно в десятку.

Боль взрывается в барабанных перепонках, Наташе хочется непроизвольно по-детски зажать уши руками. Скажи себе, что есть вещи, которые ты никогда не забудешь. Даже если это самая наглая ложь - солги себе.

Это не разговор за стаканом виски с извечными, а помнишь - и оба пускаются по волнам памяти, восстанавливая детали, переживая эмоции, додумывая подробности - с годами любая история интереснее того, что было на самом деле. С годами учишься не падать в травму, рассказывая об ужасах с улыбкой, подшучивая, вызывая смех - дурацкая защитная реакция, диссонанс слов и мимики граничит с психопатией.

У Джеймса мимики нет вовсе, он словно бредет в беспросветной темноте напролом, натыкаясь на препятствия - не обойти, не отодвинуть. Всплывающие ошметки воспоминаний он выдает без объяснений, без раздумий - попробуй пойми, что имеет ввиду. К несчастью, она понимает.

- Госпиталь в Новосибирске, - она осторожно переводит дыхание. - Восстановление шло там, после этого я работала только на одиночных миссиях. Простая предосторожность…

Белые простыни в секунду становятся жесткими, затвердевают камнем, от руки отходит трубка капельницы. Она восстанавливается недостаточно быстро, медсестра добавляет раствор в катетер, жжение поднимается по руке вверх, распространяется на плечо, Наташа стискивает зубы.

Полковник смотрит на нее скорее с интересом, не спешит предъявить обвинения, просто изучает, потом отдает конверт, наблюдает за реакцией. Фотографии четкие, снимали явно на самую современную камеру, главные детали в фокусе - должны передать не только картинку, но и боль. Наташа прикрывает глаза: нет, что они сделали с тобой, нет, нет… Боль растекается по телу расплавленным оловом.

Вам следует позволить мне самому заботиться о своих солдатах, Наталья.

Она сглатывает: та миссия пошла не по плану, почти провалилась. Противников было слишком много, она сама подставилась под обстрел, и ему пришлось отступать, тащить ее, истекающую кровью, еле удерживающуюся на грани сознания, беспрерывно отстреливаясь, сменяя магазины. Она ничем не помогла ему - лишь когда он прислонил ее спиной к стене, умудрилась вытащить из правого рукава нож и метнуть в одного из противников. Она не помнит, попала ли в цель…

- Я не…

Он оказывается рядом в долю секунды, но теперь она бьет первой. В третий раз ты не застанешь меня врасплох, miliy. Его реакции непредсказуемы. Черт, Джеймс, только не снова, твою же мать. Pizdec, priehali.

Места для маневра мало, но это играет не только против нее - ему тоже не развернуться. Она делает подсечку, молниеносно вскакивая на ноги, не давая ему времени, но тело Солдата - это рефлексы, он действует автоматически, ей не победить. Неважно, она осыпает его ударами, заставляя уйти в глухую оборону, главное выиграть время, продержаться до того момента, когда у этого долбанного психа опять в мозгах прояснится. Давай же, Джеймс, соображай быстрее…

Железный кулак впечатывается в стену на том месте, где секунду назад была ее голова, с потолка сыплется штукатурка, огромный стеллаж у стены опасно накреняется. Наташа отпрыгивает в сторону, переворачиваясь в воздухе: удар двумя ногами в грудь развернувшегося Джеймса заставляет его покачнуться, хватаясь рукой за шкаф. Но его вес и сила сейчас как запасной козырь в ее рукаве, она уходит вниз, выбивая единственную опору, на которой держится и без того начавший движение стеллаж. Как раз вовремя...

Стеллаж с грохотом падает, окончательно сбивая солдата с ног и погребая под собой - Наташа пользуется секундной заминкой, не давая выбраться, прижимая его горло коленом. Острие ножа замирает рядом с его правой глазницей. Дай мне десять секунд, Джеймс…

- Сержант Джеймс Барнс! - рявкает она по-военному, тщательно артикулируя. - Отставить!

Она понятия не имеет, какие программы превалируют в его истерзанном мозгу, она бьет наугад, на тупой русский авось. Он дезориентирован, растерян, он цепляется за привычные схемы, действует на инстинктах, вросших в подсознание - для солдата главное приказ - она подстегивает программу.

Ты всегда был солдатом, Джеймс. Но ты не всегда был Зимним солдатом...

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-07-21 14:14:25)

+3

10

Солдат смотрит старательно, пытаясь вглядеться в перемены - чужие эмоции не оружие, где есть предохранитель и только два состояния: спуск и мгновение до спуска - когда подушечка упирается о металл, ловя мгновение - проще простого; здесь же спектр опций слишком велик, приходится взвешивать сказанное и «показанное».

В «сказанном» кроется прямое противоречие: он не отдаст ей архив Ушкова [максимум даст взглянуть]; какие бы не крылись в этой черепной коробке [послушной собаки] противоречивые мысли-разведчики и галлюциногенные воспоминания, подставляться Солдат не желал, подставлять Департамент, и подставлять под прицел в том числе и Наталью. Роджерс может и сложил оружие в примирительном жесте, ломая хорошо отточенные скрепы в перемороженной голове [у него не было матери, которая бы требовала шапку носить], Солдат едва ли мог доверять ему и американцам [сколько бы стеклянных экспонатов с его лицом они не ставили в музеях]. Архив останется внутри - потому что ни одному новому «щенку» старый пёс не пожелал бы пройти через эту программу «дрессировки». Остальное - мусор: суды, преступления, прокуроры, адвокаты и обвинения - участники одного большого заговора между алчностью, деньгами и властью. Солдат не видел справедливости с самого начала, и, возможно, не будь у него «хозяев», то он вполне бы стал анархистом, разочаровавшимся в мире и системе его ценностей, случайным подрывателем, а то и обычным разнорабочим, доживая свой как порядочный христианин. Война, принуждая к определенным решениям и стилю жизни, забирает уверенность в завтрашнем дне, людях и обстоятельствах - раз и навсегда. Наталья и сама это знает - или знала?

«Показанное» тоже не даёт Солдату почву под ногами: расшифровать её лицо не тоже самое, что взломать дверь или допытать нужное лицо до правдивых слов. Нет. Она спокойна и сосредоточена. Говорит так - между прочим - но с толикой горечи. Солдат же вспоминает, как нёс маленькую Наталью до самолёта после зачистки в Шэньчжэне, как хотел взять за руку, чтобы чувствовать огрубевшими - стёртыми - подушечками пальцев пульс, как этого было нельзя и оставалось только смотреть, поглядывать периферийным зрением и не сметь сомкнуть глаз. Что их выдало? Камеры наблюдения? Дополнительные тренировки? Или слишком суровый взгляд Солдата, когда какой-то фельдшер с дрожащими руками не сразу попал катетером, чтобы поставить Наталью капельницу? В памяти нет ответа на этот вопрос - да никогда и не было [только вот уверенным совсем он не может быть до конца]. Про Новосибирск он и не знал - логично, что они оставили её там - перевозить было бы опасно. Привкус былой ярости хладит лезвие в рукаве. Он помнит этот ком - когда не было выхода мыслям и эмоциям - пострадали зеркала да стены; он помнит этот нерв - её бледное лицо, сливающееся с белой, больничной простыней, и спиртовой душок; “не переживай, оправится, это не твоя вина, ты её пади ещё спас [...] за подобные выходки ещё влетит” - ухмылка со стороны Грушевича едва ли кажется уместной.

Сейчас эти обрывки не кажутся следствием психотропных препаратов, побочным эффектом снотворного сомнительного качества или стакана коньяка, что по советской традиции имеет специфический “клоповский” запашок. Сейчас - в полуметре от неё - они кажутся правдой. Солдат хочет ухватится - поверить - что это прошлое принадлежит ему; прошлое же стремительным рефлексом пытается уложить его на лопатки; подсечка по всё той же простреленной ноге, кое как перебинтованной и скорее всего к настоящему моменту, начавшей кровоточить. Она быстро просекла - ему ничего не остаётся, кроме как бить в ответ.

Пыль, пот, хреновое освещение - разве что ринга не хватает и матов - всё как в старые добрые, только немного другие декорации, подручных предметов побольше. Этот язык понятен им обоим лучше иных. Уворот - ставит блок, не давая зацепится, чтобы она сделала попытки опереться и сделать захват или перекинуть через бедро - уходит вниз от удара сверху, подсекая в сторону - пропускает от кулака по затылку - перехват - удар - стальной кулак приземляется в белую штукатурку, кроша её в пыль и мелкие куски [что летят аж с потолка]. Занос слишком сильный - лишние секунды, чтобы освободится - ей хватает, чтобы уйти, перевернуться в воздухе и толкнуть его под забитый до отказа стеллаж. Солдата придавливает - воздух из легких вышибает на раз - в ноздри взамен просится пыль - металлическую руку он успевает подставить. Плечо [и горло] блокирует острое колено, серый мешок под левым глазом холодит лезвие, остальное же закрывает рыжее зарево и голубые глаза. Солдат короткими попытками хватает воздух без размен - какой есть. Прошлое всматривается в него - прошлое кричит в него - и тогда он безошибочно распознаёт хорошо знакомое ему выражение - страх, подорванный болезненным блеском в глазах. Он знает, что будет дальше; он знает, что должен сделать; но лежа на полу - первый раз в жизни - ему больше не хочется драться. Она медлит зачем-то, упуская единственную возможность, за которую другие с три десятка лет встали в очередь. Лезвие и того кажется подрагивает.

- Otvratitelno…

Собственный сдавленный голос кажется чужим. С полминуты он смотрит внимательно, чувствуя чужую дрожь, чувствуя к вискам с силой прибивает кровь и боль, затем же делает рывок, опрокидывая тяжелый стеллаж и Наталью вместе с ним, в полупрыжке оказываясь на своих двоих. Голова гулом перекатывается от затылка ко лбу. По лицу струится капля крови - приходится смахивать. Солдат подходит к успевшей встать в стойку Вдове и на этот раз предупреждает её действия, хватая за запястье стальной рукой. В “сказанном” и “показанном” знаменатели не сходятся к единому. Память же и вовсе сбивает с толку. Он держит крепко её руку, в которой всё ещё зажато окровавленное лезвие ножа, и вопреки логике и здравому смыслу медленно и уверенно подводит к собственной шее, туда, где за отросшими волосками щетины, должна скрываться толстая артерия. Лезвие снова дергается - чужая рука пытается выбраться из стального зажима - тщетно - он же уверенное вжимает чужой рукой нож в горло, образовывая в коже своей коже выемку. Капля крови с лица достигает края челюсти и капает вниз. Страх на её лице уже больше не сдерживает ничего.

Солдат подбрасывает в голове монетку [как любил это делать в юности] - всё или ничего. Уж лучше это будет ни Департамент, ни Гидра, ни Щ.И.Т., ни кто-либо ещё - она. Солдат не верит в судьбу, но Джеймс верит в случай.

+3

11

Отчего она вздрагивает и медлит - от хриплого голоса, от еле уловимого акцента - ложась спать, натянув жесткое шерстяное одеяло до подбородка, всегда вспоминала каждое слово, произнесенное тихим голосом и оттого врезающееся в память, не оставляя шансов. Отвратительно, Наталья, тридцать отжиманий и на исходную. Он никогда не повышал голос на воспитанниц, никогда не кричал, бил - да, жестко, больно, порой калеча, ломая тонкие девичьи кости, протягивал руку, помогая подняться, равнодушно смотрел на струйку крови, бегущую из угла рта - otvratitelno.

За глаза они называли его американцем, Солдатом, обращаясь, уважительно прибавляли - Зимний. Ему было все равно. Она как-то подслушала разговор кураторов, запомнив скользнувшее дымным табачным облаком имя Джеймс - без фамилии, статуса, звания, регалий - сделав его своим личным секретом, шпионской тайной, талисманом на дурацкую удачу и русский авось.

- Джеймс, - ее ножом можно было пробить насквозь глазницу, достав до мозга, но она оставила лишь царапину, кровь стекает по щеке будто нарочито медленно, делая из лица пугающую маску маньяка.

То, что он делает, заставляет ее дергаться и пытаться отступить, отвести взгляд от двух черных дыр, в которых как в кривом зеркале видно ее отражение - наконец-то правдивое, без попытки скрыть страх. Бесстрастность, с которой он ведет ее руку с ножом к собственной шее, не просто пугает - вселяет ужас, холодный пот выступает на шее.

Глупо считать, что самое страшное в жизни ты уже видел - прошел самое горнило, пекло, закалился как сталь или очерствел как забытый в котомке кусок горбушки. Продирался сквозь войну и смерть, выживая, чтобы выйти в войну еще более жестокую и сеять новые смерти. Выращивал в себе жесткость, непримиримость, убивал верность, воспринимал человеческое как слабость, безжалостно выкорчевывая из себя любое чувство жизни - становился идеально бесчувственным, почти бестелесным, неуязвимым.

На миссии в Одессе нам пробили колеса, машина упала с обрыва, я вытащила нас, но там был Зимний Солдат - она рассказывает это Роджерсу с легкой улыбкой на губах, как бы между делом, вводит в курс, обозначая факты - всего лишь одно из заданий, их было сотни, всех и не вспомнишь, да и это бы забылось, если бы призрак из прошлого не ворвался в их настоящее, словно февральский сибирский мороз посреди жаркого калифорнийского лета.

Пули прошли насквозь, но ей кажется, что они остались в ней навсегда - холодные поцелуи прошлого, закапсулировались, затянулись, обросли мышцами и кожей. Живешь с ними внутри и не думаешь, не вспоминаешь - что там так страшно тикает, давая обратный отсчет. Из трех стратегий - бей, замри, беги - всегда выбираешь первое, но здесь замираешь, превращаешься в соляной столп, становясь навсегда обернувшейся женой Лота.

Эти шрамы давно не болят, не ноют на погоду, не тянут внизу живота - она их не замечает. Но сейчас ей хочется согнуться пополам, перехватив рукой открытые раны, сомкнуть края, старательно удерживая выступающую кровь. Фантомные боли. Призраки из прошлого всегда приносят именно такие - их не существует, им нельзя верить - просто иллюзии и если смешать ибупрофен с феназепамом можно ненадолго забыться нервным сном, просыпаясь утром с тяжелой безумной головой и воспаленными глазами, красными от лопнувших сосудов.

- Джеймс, остановись, - он сильнее ее, в этом армрестлинге ей не выиграть, рука, сжатая стальными пальцами, неумолимо продолжает движение.

Осознание приходит, прорвавшись через пелену ужаса - из кокона вместо паука выбирается бабочка-однодневка, нелепый придурочный мотылек, летящий на огонь. Ты сомневалась, задавалась вопросом, кому подконтролен Зимний Солдат, кто управляет им, смотрит его глазами, слышит его ушами. Кто заставляет его разлеплять бледные губы, произнося механические, лишенные эмоций и интереса фразы. Кто принимает за него решения…

Ответ блестит алой каплей на острие ее ножа, припрятанного в рукаве на всякий случай, стекает по подбородку, смотрит ей прямо в глаза, не отводя взгляда, дышит тяжело и рвано, пульсирует жилкой на виске.

Никто

Никто - ни Гидра, ни Департамент Х, ни кураторы Красной комнаты - никто из тех, кто мог бы гордиться, имея в своем арсенале такое оружие, сейчас не держат его за руку, направляя лезвие точно в сонную артерию. Потому что никто из них никогда бы не стал уничтожать собственную атомную бомбу, проект Манхэттен, солдата и убийцу, которого невозможно устранить, послушного, лояльного - не имеющего равных, безупречного.

Никто бы не запустил программу самоуничтожения - никто кроме него самого - хватающегося за разрозненные обрывки памяти, как утопающий за водоросли и попавшийся под руки мусор, делая вдох за вдохом, экономя силы и движения. Никто кроме него самого - сержанта американской армии Джеймса Барнса - свободного от контроля секретных организаций, но отчаявшегося и почти обезумевшего от этой свободы.

- Prekrati, James, - голос срывается и, кажется, что она сама уже говорит с акцентом, а его имя на всех языках звучит одинаково. - Hvatit.

Она ослабляет сопротивление - бесполезно упорствовать там, где нет шансов одержать верх - и резко подается вперед, выигрывая секунду, прижимаясь губами к его губам, не давая ему ответить - он помнит ее, пусть смутно и неясно, словно растаявший к утру морок, но и этого пока достаточно. А дальше…

Губы Солдата теплые, сухие и обветренные - где-то в далеком семьдесят третьем отзвуки выстрелов затихают в начавшемся снегопаде, на землю ложится тишина и ночь - пыльный заброшенный бункер сжимается вокруг них, выстраивая оборону, которую держать двоим.

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-01 09:07:24)

+3

12

Еще глоток и мы горим,
На раз, два, три.

Хочешь сделать - делай хорошо; хочешь сделать хорошо - сделай сам. Логика последовательная, а забавно то, что присущая обеим сторонам невидимого фронта: и американцам, и русским. Солдат, оказавшийся в этих жерновах, застрявший и потерянный, не ощущает себя ни тем, и не иным - он давно уж принадлежит ничейной земле, берега которой выведены каллиграфическим почерком в красном блокноте с тисненной звездой; барахтается, барахтается - и как-то оно само выходит - оставаться на плаву, даром, что не жизнь - выживание; просто никто не знает, что посреди этого красного, холодного моря есть остров, и на острове этом - воспоминания [не Солдата - Джеймса]. Там много всяких диковинок вроде имени мамы хмурового Стива, обрывков голодного детства и серых бруклинских улиц, собственного вида в зеркале в армейской форме времён сороковых и так далее, а ещё там много чего дорого, что более или менее вяжется с действительностью: ринг, маты, люминесцентные лампы, вечно зажженные [ибо там, на севере, светло только в июне], лакированная мебель из дерева, граненые стаканы, сомнительные шуточки, крепкий чай, витающий призраком запах спирта, железные стулья, обшарпанные отделка самолётов, короткие [резкие] приказы, постные лица, испуганные лица, экспериментальный отряд вдов, Наташа … Очень много [целая хижина] на этом острове посвящена Наташе - рыжеволосой девочке, которой всегда было мало, неважно чего - боли или похвалы. Она осталась там - этом клочке его памяти - дерзкой и храброй, смелой и очень сильной духом, и в тоже время уязвимой, когда даром пыталась скрыть румянец и смещение, а иногда и улыбки - чтобы кто лишний не заметил [все эти улыбки были только ему - суровому тренеру с американским выговором, но достойным русским языком, вечно хмурному, требовательному, холодному, точно скала]. Они не вытравили её из его сознания до конца - лишь затёрли - как обычно это делают в секретных рапортах или с ошибкой на документе - замазкой, чёрным маркером. И сейчас, чувствуя, как стекает с подбородка на шею капля, как острие лезвие нагревается плавно кусая плоть, краска потекла, оставляя пятно - буквы остались. Его окунуло в месиво. Месиво из того, что где-то в глубине, под той самой, толстой коркой солдатской выправки и советской силы духа [привотой ему впрочем едва ли электрошоковым методом - психологическими обстоятельствами], он оказался прав, и те галлюциногенные обрывки, что доставались ему вместо здорового сна, оказались осязаемыми.

Хочешь что-то сделать - сделай сам. Он не был уверен в том, что ей не хватает духа [завершить начатое], но был уверен в том, что сам хочет закончить этот фарс. Если уж так - то сейчас. Другого шанса [получше] представлять ему не хочется - не по чести. Наташа меж тем делает совершенно обратное. Финальный аккорд звучит глухо: из разжатой маленькой ладони упиравшийся в бледно-серую кожу нож падает на бетонный, пыльный пол. Солдат смотрит на неё сосредоточенно, завороженно, и меньше чем через минуту происходит именно то, что должно происходить между дорогими друг другу людьми - не глухие удары, не перекрестные пули - объятия и поцелуи.

Чужие жаркие губы уносят мыслями в февраль: ранняя ночь, свежий снег, даром что скрипучий, утонувшие в снежинках гильзы, тишина, едва прерываемая порывами ветра да случайным вороньим карканьем, бывший бункер, ныне списанный в утиль, пронизывающий до зубов холод - и чужие губы. Она встала на носочки, почти на кончики, как подобает балерине, обхватила по-хозяйски руками шею и прижилась; он не сопротивлялся, лишь обнял в ответ [почти так же, как сейчас]. Это было так естественно и просто, точно бы было логичным исходом всех их случайных усмешек, споров, взглядов, обыденных касаний - того электрического напряжения, что возникло из ниоткуда. Подобная [чужая] нежность деморализовала его, выбила весь воздух одним приёмом, как опытные бойцы на ринге точно пробивают в нокаут, и оставила там - на ступенях, в снегу - ничего уже не будет прежним - зачеркнуть - Солдат уже не будет прежним.

Солдат никогда не думал о любви, сколько он себя помнил - в стенах Департамента [и Гидры] - жизнь была очерчена лишь работой - каторгой - куда он попал буквально как в плен к врагу. Задачи сплошь простые: дойти из пункта А в пункт Б, по пути ликвидировать несколько целей или же наоборот - захватить. Джеймс, знавший о том, что друг его детства погиб во льдах во имя высшей победы, не надеялся на спасение. Спасать было некого: сержант Барнс погиб там, во льдах, выпал из товарного вагона во время миссии [навылет]. Всё во что он верил - это пуля, которая играючи, случайно, под давлением вероятности, угодила бы куда-нибудь ему в лоб, в висок, в глазное яблоко - [куда угодно] - вышла бы навылет, и весь этот ад закончился бы в считанные секунды - он обрёл бы покой - гуманный исход. Однако, случай решил иначе, и самая упрямая девочка [с рыжей кипой и бледными веснушками] с первого курса [того самого отряда] смотрит на него испытующе - с этого взгляда и начинается зарождение того, чего он был давно лишён - надежды. Это уже потом эту надежду отнимут снова: сотрут, заморозят, испепелят под напряжением в 220в, вырабатывая в Солдате собачий рефлекс. Но тогда - это было единственным глотком - свободы - жизни.

Она целует робко, но настойчиво - и так пожарище встречается с оголённой проводкой - его накрывает, окутывает, в ту далёкую пучину, в тот февраль, в то, что прошлое осязаемо, в то что всё это с ним было, что всё это - с ним есть. Вдыхая отрывисто, он разжимает челюсти, обхватывает её губы, целуя попеременно каждую, сталкивается с чужим языком своим яростно и хищно; стальная рука обхватывает тоненький стал, живая - гладит по щеке, скользит по шее, а затем и в рыжую кипу; незримый заряд пытается на кончиках пальцев; сердце из состояния условно ровного начинает заходится. Она отступает на несколько шагов, пока не упирается во что-то - то ли приборная панель, то ли стол, - он с той же силой жмётся, не желая отпускать, словно боясь, что если посмеет, то она растает в его руках. Чужие руки залезают под куртку, футболку, разгоняя этот импульс, обжигают, будто раскаленные. Он срывается на её шею, не видя ничего вокруг, лишь чувствуя; запах, её запах, примешенный, но родной и вовсе плавит реальность, размывая границы между вчера и сегодня; стальная рука [не по назначению] ответно изучают спину, поясницу, задранное бедро; он снова целует её щеки, губы - будто бы усталый путник в пустыне добрался до оазиса с пресной водой - жадно и нетерпеливо. И лишь на миг открывает глаза. Осознание подползает медленно, но отчётливо - как вспышка на горизонте. Вконец задохнувшись, Солдат шумно вдыхает, прислонившись своим лбом к её.

- Ony menya ischut, - тихо выдыхает, - Departament... Hydra … Tvoi… Nyzhno ukhodit'.

Он говорит это всё но не может перестать её целовать, кротко, понемножечку щеку, подбородок, краешек губ, не может отнять от её горячей щеки шершавой ладони, не может ослабить железный хват вокруг талии и спины, вдыхая с кислородом пыль и её запах.

- Natasha…

Ему так много нужно ей сказать - жаль, слов не осталось.

+3

13

если существует на свете счастье, то это счастье
пахнет твоими мокрыми волосами

Кожа теплеет под ладонями, в пальцах колкое электричество, словно у них активировались неведомые скрытые супер-способности: дышать в унисон, безошибочно узнавать друг друга по легким касаниям, быстрым жестким жестам, взбешенному пульсу, находить потаенные шрамы под одеждой, следы от пуль, прошедших по касательной, чувствовать, как под кожей дрожат от напряжения мышцы. Делать шаг назад, не потому что хочешь уйти, а чтобы найти опору, скинуть какие-то старые пыльные папки на пол, вжимаясь спиной в скрипнувший письменный стол, притягивая к себе за шею, не прерывая поцелуя - научиться обходиться без дыхания, без воздуха, словно в ледяном вакууме космоса, так далеко от земли, что все утрачивает смысл и необходимость.

если что-то важно на свете, то только твой голос важен,
а все, что не он, - пустой комариный зуд,
кому сколько дали, кого куда повезут

Наташа тянет его на себя, руки беспорядочно шарят под футболкой - словно забытой детской игрой в холодно-горячо: теплее, теплее, теперь горячо, обжигающе жарко, не подходи, не касайся, сгоришь [сгорела]. Прошедшие годы осыпаются с них дорожной пылью, километрами расстояний, сухими крошащимися листьями школьных гербариев, обрывками желтых фотографий с черной полосой в углу (ты помнишь то время, когда я была молода?). Это неизмеримо больше, чем жизнь, проведенная в ожидании света, отнятое и растоптанное прошлое кричит в них, выбивает из-под ног землю, опрокидывает навзничь и оставляет лежать на грязном полу, задыхаясь, захлебываясь [горячо, вот теплее, холодно, леденяще, уходи - замерзнешь, здесь ничего не осталось].

без тебя изо всех моих светоносных скважин
прет густая усталость, черная как мазут

Она прижимается щекой к грубой ладони (руки убийцы, Нат, такие же как у тебя, помни), нежность нестерпимая словно боль, она закусывает губы и кивает.

Нельзя просто запихнуть разыскиваемого всеми преступника (героя войны) в багажник машины и привезти на базу мстителей. Сказать: это Джеймс, уберите оружие. И наблюдать чудесную картину: Клинт Бартон выпускает в русского киллера все свои стрелы до одной, а Джеймс Барнс переламывает пополам лук, а следом и хребет Хоукая, Железный человек убивает Зимнего солдата, а потом Стив Роджерс убивает Тони Старка, и Ванда Максимофф уничтожает капитана Америку, Вижн обездвиживает ушедшую в полное безумие ведьму, а Питера Паркера разрывает как буриданова осла от необходимости выбрать сторону и совершеннейшей невозможности это сделать. Это не считая тех, кто просто попадет под их замес. Случайные жертвы, кто будет считать.

Отличный расклад для дешевого боевика. Оператор берет крупный план, ставит правильный ракурс, яркость софитов ослепляет. Сценаристы стараются, пишут от бедра реплики, побольше драк, поменьше любовных сцен и сопливых разговоров, не забывают о возрастном рейтинге. Где-то далеко за кадром с хлопками лопается воздушная кукуруза, слишком пересоленная, чтобы можно было есть ее, не запивая колой. Так себе фильм, на троечку, никаких оскаров и других наград, пожалуй, даже в прокате провалится.

Почти диссоциация - смотреть на свою жизнь будто в черный глазок камеры, прицел снайперской винтовки, дуло пистолета. Ставить в нужный момент на паузу как в компьютерной игре, жаль, нельзя сохранить и вернуться к началу в случае необходимости. Или можно?

- Ты популярен, - Наташа проводит пальцами по щеке, по колючей недавно отросшей щетине, убирает упавшую на глаза челку. - Звезда. Ищут пожарные, ищет милиция...

Тихий смешок, и губы вновь тянутся к поцелуям. Старые стишки советских поэтов - наивные и простые - оборачиваются страхом в глазах других, словно выворачиваясь наизнанку в кривом зеркале: ищут давно, но не могут найти парня какого-то лет двадцати…

Она со вздохом отстраняется - он прав,  нужно вскрыть чертов сейф, достать документы и сваливать, пока хоть кто-то из охотников не взвыл оскалившимся волком, взяв нужный след. И тогда бункер станет могилой, курганом, последним пристанищем - наверное, даже романтично умереть вдвоем рука об руку в один день, разделив последний выдох, но не хотелось бы делать это, выходя из окружения, пробиваясь сквозь смерть, экономя силы и патроны, вытаскивая на себе в миг потяжелевшее чужое тело. Подносить к горячим губам смоченную в воде тряпку и по-детски беспомощно мотать головой в ответ на едва слышное “добей, прошу тебя”.

Отпустить его, перестать чувствовать кожей оказывается тяжелее, чем она думала. Наташа старается сосредоточиться на цели (если это необходимо для миссии, я прострелю тебе голову - я тебе тоже - вот и договорились), пока они не обнаруживают заваленный шкафами выход в неприметную комнату, больше похожую на кладовку. Вдвоем не развернуться, они соприкасаются локтями, коленями, сталкиваются руками, когда он берется осветить каморку фонариком, нависает над ней, пока она работает с шифром.

Такую комбинацию не подберешь наугад, дешифровщики постарались - кодовый замок глотает сложные сочетания символов, открывая уровень за уровнем. Слишком медленно, слишком душно и жарко, Наташа чувствует, как на лбу выступает пот. Наконец система безопасности меняет подсветку на зеленую, приветственно мигнув сенсорами, она громко выдыхает, открывая тяжелую дверь сейфа: внутри вместо увесистых папок с документами небольшой жесткий диск, она в замешательстве протягивает к нему руку, но тут же отдергивает и встает во весь рост, столкнувшись с Джеймсом. Их рефлексы срабатывают быстрее, чем лампочка на диске вспыхивает красным. В вентиляции раздается тихий щелчок, и Наташа тут же закрывает нос рукавом: сладковатый запах пережженной ванили начинает заполнять помещение.

- Джеймс, это ловушка, - они вылетают из комнаты, ставшей западней, за доли секунды, но Наташу бьет надсадный кашель, и она хватается за его руку. - Уходим...

Вот теперь она думает, что было глупо и опрометчиво так разбрасываться оружием. В голове разрастается метастазами боль, ворочается развороченным муравейником, ее снова складывает пополам в приступе кашля. Просто беги, Романова, не думай ни о чем сейчас, просто беги… Добраться до машины, а там...

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-11 10:25:29)

+3


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » оставаться ничем