Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » and the snakes start to sing


and the snakes start to sing

Сообщений 31 страница 57 из 57

1


[icon]https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1806/606679.gif[/icon][lz]<center>do you feel the chill clawing at the back of your neck?
i start to spill</center>[/lz][nick]Alt Cunningham[/nick]
https://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1806/679825.png
[indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] johnny x alt



Отредактировано Alt (2020-12-24 09:11:57)

+4

31

кабинет застывает в пространстве и времени; облизывает своей фейковостью с головы до ног, и альт недовольно осматривает помещение. попытка преследовать невозможное, попытка слиться с больной нормальностью города, условиями для уважения - от настоящего здесь разве что какой-то дерьмовый ковер. лживость сочится в каждом предмете мебели, в каждом метре пройденного расстояния, в скрипучести пола - не потому что дерево. пластик бывает дешевым и мерзким даже в сравнении с пластиком; безвкусица и самообман.

ненависть? к себе собственному. новичок, дорвавшийся, наконец, до недоступных раньше возможностей; застрявший на перемычке прошлого и далекого будущего - где-то в мечтах, окунувшись по голову и забыв, кем на самом деле является. ложь - отвратительная, худшая из привычек и способов себя вытащить из угрюмой реальности. ложь мешает решениям и осознанию, мешает чувствовать правильно - видеть, как глубоко подкапывает по твоим контурам.

взгляд быстро скользит по джонни - начальная стадия; еле заметная и зарождающаяся. альт уверена, что знает достаточно, чтобы судить. с видом зазнайки расписывать в голове причины и следствия, устало вздыхать при упоминании корпорации - женить бы его на ненависти - и не спрашивать, когда тот что-нибудь сделает. личные границы неприкасаемы - и его, и ее - никто не лезет в жизни с советами, но каждый раз альт норовит взять того на слабо.

дернуть ключ и щелкнуть замком, услышать о себе много не нового - некоторые темы остаются запретными. альт не считает себя корпоратом, хоть на них и работает; она не олицетворение их повсеместности, но с каждым днем убеждается в их цепкости лап. жизнь без преимуществ не такая легкая и хорошая, хочется покупать ненужное, следовать тренду людского безумия и не противостоять. для последнего нужно намного большее, чем неприязнь.

альт не хочет, но взваливает - из удобства, наверное; его плечи ломятся под натиском груза ответственности, под олицетворением революции - в нем - которая быть обязана. песни со смыслом и имидж рокера, death to arasaka становится личным слоганом - альт зависает в пространстве на пару минут, не в силах отличить правду от вымысла. не в силах провести тонкую линию между фейком и выжиданием нужного времени, между фикцией и искренним мировоззрением.

звук вырванного ящика приводит в себя. альт отрешенно склоняется над столом, чтобы коснуться пальцами - монитор загорается, пароль из цифр и всего четырех дает доступ под натиском. локальные файлы не менее важные, закодированные и спрятанные - у босса развивается нехеровая мания собственной значимости - исчезают из памяти. альт думает пару секунд, прежде чем перевести тысячу евродолларов на один из псевдосчетов. маленький бонус за рискованность операции.

альт даже не страдает от совести: легко ограничивать справедливость рамками субъективности и себя успокаивать. помощь - их с джонни - боссу гадюшника; помощь в невозможности прикупить очередной абибасовский аксессуар и не наполнить комнату более лживыми внутренностями. оставить бы мейл для письменной благодарности спустя энное количество времени прямо здесь, возле полыхающей пламенем мусорки.

все ощущается так поверхностно и с отрешением. дверь открывается медленно, впускает охранника всего на пару шагов - джонни подскакивает, чтобы исправить маленький баг идеального вечера. головой о стену - альт даже не успевает предоставить отчет осознанию; бежит, потому что джонни приказывает. окно, лестница, закоулок с блюющими - реальность прилетает обухом с пингом в пять сотен миллисекунд. хлопок дверью разделяет реальность на две составляющие, смех двоих звучит в унисон, пока сердце гонит на максимальной скорости.

- я взяла с него компенсацию за предоставленные неудобства, - улыбка все еще расплывается, альт смотрит на джонни, пока на телефоне зияет отчет о последней транзакции.

эмоции догоняют словно физически - с опозданием за машиной, несущейся по залитым улицам. мокрая куртка отдается на затылке мурашками, руки потрясывает, хочется гоготать из-за плана - выгоревшего, несмотря на свою непродуманность. альт живет - прямо сейчас и по-настоящему; этот вечер - взрыв чувств и зачем-то скрытых от взора возможностей. она наклоняется, практически переваливаясь перед рулем - рукой за затылок к себе. его прохладные влажные волосы контрастируют со всем кипящим внутри, ладонь - правая - чувствует эту разницу.

поцелуй выходит хаотичным до невозможности, попыткой совладать с собственными эмоциями и утопить в знакомых реалиях. рука падает на его грудь, на живот и бедро - по инерции; сжимает пальцами ткань штанов. альт отлипает от губ, но не отстраняется - смотрит в глаза в приятной близости.

- очень хочется выпить, - определенно крепкого, доводящего до туманности разума, но не беспамятства: этот вечер незаконно забыть. - у тебя или у меня?

«или» требует смену на «и», рука уползает нехотя, альт падает на свое сидение и запрокидывает голову - от оголенных эмоций хочется закричать. дыханию не хватает воздуха, сердце хотело бы не останавливаться; альт кажется, что единственный способ прекратить - влететь в столб на скорости.

+3

32

У меня.
Хриплый выдох вырывается, моментально утопая в размеренном стуке капель дождя по лобовому стеклу. Радиоприёмник молчит, совершенно лишний здесь и сейчас, чтобы без попыток вырвать из адреналинового кокона, без возвращения в мир реальный. Не здесь и не сейчас.
Идея у Альт отличная — предложение выпить кажется истинно верным вариантом с небольшими поправками: закинуться бы ещё по пути какой-нибудь синтетической дрянью, но сделать это так, чтобы оставить разум балансировать заторможенно на острие между фантазиями, внутренним ураганом и миром настоящим, в который нет никакого желания окунаться вновь до самого утра.
Поцелуй отпечатывается на губах буйством красок под веками, бешено колотящимся сердцем и ни с чем несравнимым пониманием жизни, истины и прочей высокодуховной фигни, про которую затирают проповедники и буддийские монахи.
Хаос в прикосновениях — откровение почище библейского. Жадность в касаниях — скоротечность момента и всей жизни в целом.
Если не сейчас, то никогда. Если не с ней, то с кем угодно ещё, но не так.
Тепло от чужих пальцев — покалывания вдоль позвоночника, разлетающиеся импульсами до самых кончиков пальцев. Вне времени, вне пространства, без намёка на сраный Найт-Сити по ту сторону авто — тесной капсулы их разделённого на двоих безумия.
Крепкая хватка на затылке лучше любой пресловутой и понятной всем и каждому нежности. Это было бы слишком скучно, слишком приторно и совсем лишило бы понимания, что это всё — они и никто больше.
Она отстраняется, запрокидывает голову, а он едва ли успевает снизить скорость на новом повороте, в который ныряет с множеством других машин. Пользуется остановкой на красном сигнале светофора на этот раз только для того, чтобы вернуть поцелуй с пущей горячностью.
Уцепиться за обивку сиденья и не потерять равновесие из-за того, как мир окружающий вращается вокруг своей оси с удвоенной скоростью, превращая и город за окном в поплывшую из-за дождя красками картину. Вжаться в ответ собственными губами, пригвоздить к месту, скользнуть искусственной ладонью между сведённых ног. Красный свет — только для неудачников, что взрывают воздух вокруг пронзительной перекличкой возмущённых гудков. За ними уже целая очередь собирается, а он напрочь теряет ощущение какого-либо времени в принципе. Падает в омут с головой и не думает о последствиях. Не сейчас. Не здесь.
Откидывается на спинку сиденья, окно открывает и демонстрирует средний палец какому-то неравнодушному, что уже сам готов целиком в окно выбраться и орать хлеще своей сигналки.
Смех всё ещё клокочет в грудной клетке грозовой тучей.
Радиоприёмник оживает в один момент, разносит по салону приятные и расслабляющие аккорды акустической гитары, что идеальным саундтреком накладываются на происходящее, превращают картинку в кадр из какого-то старого кинофильма. Ещё немного — и запах попкорна ударит по рецепторам.
Они рвутся, несутся дальше вдоль линии асфальта между высоченных зданий, что и голову как ни задирай — небо никогда не рассмотришь. Оставляют весь окружающий мир далеко позади, скорость увеличивается, мотор ревёт, выжимая максимум лошадиных до головокружительного ощущения,  что никого кроме них двоих нет на свете. Обманчиво приятное чувство. О последствиях можно подумать потом. Или, например, никогда.
Рука на чужом колене, поглаживающая неторопливо и фактически лениво, —  контраст с захватывающей дух скоростью. Парковка у серых стен — бьющее в затылке дежа вю.
Яркий свет ламп в лифте до какого-то там этажа — выхватывающие что-то ночное и потустороннее маяки на пристани, бесстрашно глядящие поверх тёмной водной глади.
Вжиматься в тёплое и живое под бьющие барабанами мысли — средний палец, показанный в этот раз всему городу разом. Ещё один день. Ещё одна ночь. Ещё одно утро на подходе. А сердце продолжает биться, качает кровь в неистовой скорости.
Люди в этом городе тратят бессчётное количество эдди на попытки купить себе удовольствия, забывая, что такое — по-настоящему ощущать себя живыми.
Горячий шёпот на ухо — взрывающиеся шипучкой пузыри под кожей. Вдыхать чужой запах, чтобы отогнать всепоглощающее чувство одиночества, чтобы успокоить беснующееся нечто глубоко внутри.
Не отреагировать поначалу даже на разъехавшиеся двери на необходимом этаже.
Сжать ладонь в пальцах тысячный раз за прошедшие несколько часов и напрочь отказаться как-либо это комментировать даже в пределах собственной головы.
В квартире: оставить приглушённую темноту в том состоянии, каком и оставили целую глупость назад; толкнуть в плечо, чтобы на диван мягко и плавно. Выключить мир за плотными ставнями. Оставить только лёгкий звон ещё не откупоренной бутылки.
Никаких стаканов, иначе привычная интимность разлетится на разноцветные стёклышки ещё не принятой дури обострения всего на свете разом. Впрочем, сейчас в этом нет необходимости.
Обмен горючего напитка на куртку с чужих плеч, ещё покрытую осевшими каплями дождя, кое-где смазанными до невнятных тонких нитей.
Опускается на диван рядом — секундная пауза перед оглушающим прыжком в темноту и глубину чужой сущности до того самого момента, когда над поверхностью не забрезжит холодное утреннее солнце. Дать возможность сделать глоток, выждать и перехватить запястье, поджечь не унявшийся до конца адреналин напитком из чужих ладоней.
Алое пятно на протезе — то напоминание о ночи, которое придётся уничтожить парой выверенных движений, но впаять в память новым поцелуем, что едва ли спокойнее и размереннее предыдущего. Взорвать замершее пространство комнаты шумным дыханием.

+3

33

все застилает цветастым маревом; плавит оголенность эмоций - от яркости до растекающегося при малейшем движении - за пару минут. словно все тормозит и слышится отдаленно, под толщей воды - непробиваемой ни музыкой, ни тишиной. ноги сжимают руку, альт тянется следом за отстраняющимся джонни, не желая ничего останавливать. хочет мешаться и отвлекать, открыть окно и выгнуться на проезжую - чувствовать ветер и шум, каждую секунду реальности столь насыщенной, что не хватает воздуха.

дорога ненастоящая, кажется пластиком - несется мимо сознания бесконечностью; бесполезным заданием для выполнения. цель сейчас только одна, и скорость не сбрасывается. повороты мешают своим существованием, люди ходят по тротуарам пестрыми куклами, сердце находит причины стучать в ускоренном из-за банальностей. глаза закрываются, чтобы чувствовать все улучшенно; свое и его дыхание - сбитые.

прямо сейчас хорошо каждой клеточке и плевать на условности. плевать второй раз за сутки на рекламу и грязь этого здания, лифт - вынужденное и необходимое обстоятельство, чтобы разогреть заново. пройтись спиной по недружелюбной поверхности, прижаться навстречу при малейшем движении; руки ползают странными траекториями, не могут найти идеальное место, чтобы остаться хоть на пару секунд. ноги чуть ли не спотыкаются, и облегчение слетает на пороге громким выдохом.

кажется, между прошлым присутствием проходит две вечности; тьма укутывает, неон просачивается лишь тонкими струйкам - сюрреалистичное происходящее захватывает с головой. туманное и покачивающееся состояние - кажется, упадет, если дотронуться. бартер куртки на что-то горячее, что щиплет на языке - альт чувствует. приземляется на диван - потертый и видавший достаточно на своем веку; пружина недовольным протестом взрывается, но всем присутствующим начхать.

альт прилипает по контору сбоку, когда джонни присаживается. глоток за глотком - желание напиться сбывается без единой возможности быть игнорированным; вкус отвратительный, слишком крепкое и прогорклое - горло недовольно щербит. своими губами к его, чтобы замять еще худшее послевкусие. сигарету - сотую, кажется - одну на двоих; омерзительный аромат табака, но все так заторможенно, что альт абсолютно плевать.

синта выстраивается дорожками, которые исчезают почти одновременно - чуть-чуть подождать. до вязкости ночи и темноты, до выкрученной резкости по краям и псевдоконтрастности; альт опирается спиной на диван, касается своим плечом до его - без акцентирования внимания, чтобы не испугать. дотронуться рукой - тут и там мимолетно, пока все идет без строгой отчетности; урвать кусочек его наплевательства для желаний, спрятанных в себе глубоко.

альт тянет руку в сизый туман, пальцы сгибаются для проверки реакции - задержка в секунду, причины которой не угадать. все мешается в единое неописуемое состояние, которого не было слишком давно. адреналин успокаивается, освобождая нагретое место для выжидающей неосознанности. альт оказывается на его коленях одним движением, вторым - свою майку в сторону. снова губами и языком, пока пульс разгоняется под действием синты без названия.

пальцы - на челюсти; альт прикрывает глаза, когда каждый звук отдается на выкрученной под сотню громкости. отлипнуть всего на мгновение - джинсы приземлятся где-то там; все поиски, все неважное откладывается на энное количество времени. два силуэта в один, потому что не хочется порознь. не хочется говорить, слова в целом не требуются. если быть откровенными, вообще никогда. глупо скрывать очевидное с обеих сторон, но продолжают с упертостью.

пока все не сказано, нет атмосферы определенности - можно уйти на попятную; можно посылать и знать, что по-настоящему не уйдет - только побесится. обоюдный комфорт - это главное; без натисков и чрезмерного внимания к собственной личности. хорошо - без обсуждения, когда плохо действительно. идеально в их собственной не идеальности.

губы скользят вниз до шеи, зубы касаются кожи на крошечное мгновение; альт скатывается правой рукой между ними до его живота и чуть ниже. каждая складка синтетической ткани бьет по рецепторам остротой, мозг тормозит и не справляется, пока наркота разливается в каждом отдаленном углу ощущений.

альт хорошо, как никогда.

Отредактировано Alt (2021-01-17 00:42:31)

+3

34

Полумрак комнаты — шипящая пластинка против шумного, сбившегося в один миг дыхания. Шум улиц умудряется долетать до верхних этажей, наверное, куда больше людей желая прорваться как можно ближе к бескрайнему небу. Свет различных фонарей, маячки проплывающих где-то ещё выше неторопливых ави и отголоски аляповатых реклам — размытые пятна на стенах, мебели [чтобы причудливыми тенями разбегаться по открытому пространству комнаты] и на оголённой коже, где красивее всего.
Город преображается будто бы и вовсе по щелчку пальцев: несколько минут назад заставлял лицезреть самую настоящую изнанку, а теперь превращается в ревнивого художника, разливает краску по изгибам тела Альт, игнорирует сброшенную одежду напрочь как что-то лишнее, не вписывающееся в общую картину абсолютно. Джонни остаётся только согласиться и проследить, перекрыть пальцами эти цветастые отметины — урвать что-то и для себя тоже; больше и ещё ближе, чтобы задохнуться к чертям от чужой близости, от контраста практически полностью обнажённого тела с самим собой ещё полностью одетым.
Чёртовы цветастые пятна расползаются и по собственным ладоням, впитывающим чужое тепло. Кажется правильным подняться с дивана и закрыть ставни плотнее, чтобы полная темнота вокруг, чтобы «видеть» её только наощупь, сливаться в единое целое мыслями, вздохами, чувствами, а после стараться никогда не говорить о том, насколько на самом деле важно.
Кажется правильным, но он остаётся на месте. Оголёнными нервами вдоль бёдер, растворяясь, вплавляясь под чужую кожу собственной.
Оглушительная трезвость разбивается на осколки, звенит разноцветными черепками, когда горечь алкоголя смешивается стремительно со звёздной пылью синты.
Неоновые пятна в один миг обращаются в звёзды, светятся и мигают, отражаясь в её глазах. Конечности на короткий момент наливаются томным свинцом, остаётся только хватать ртом воздух и улетать от поцелуев в миксе с острыми зубами на коже. Ленивое, заторможенное удовольствие разливается вдоль позвоночника, мысли будто бы и вовсе замирают, чтобы только в следующий миг разогнаться до сверхзвуковой скорости.
Взгляд не фокусируется, да это и не нужно. Пальцы находят чужую ладонь, лишают собственное тело жара прикосновения, но только для того, чтобы поднести её правую руку к лицу, прижаться щекой на пару минут, что тянутся вечностью в лишённом времени пространстве.
Они дрейфуют в звёздной пыли.
Он закрывает глаза на мгновение, но продолжает наблюдать, как с каждым новым ударом сердца под веками взрывается триллион цветных точек разом. А потом сердце будто бы замолкает, отрывает его от реальности окончательно.
Остаются только пробивающиеся электрическими импульсами действия.
Первый взрыв. Губы скользят по искусственным фалангам, прихватывают легко. Время замирает вовсе, он даже движение воздуха в пространстве не ощущает. Полный вакуум и жаркая пустота в голове.
Второй взрыв. Язык проходится сначала по сплаву, обводит соединения идеальных деталей [как и всё в ней, в чёрт возьми].
Взрыв номер три. Не вырваться из состояния какого-то фееричного просветления, но хотя бы заставить тело двигаться. Столкнуть с себя только для того, чтобы спиной на свободную часть дивана. Наркотик бьёт по всей системе восприятия разом: разлетевшиеся волосы — река в золоте, блеск в глазах круче всех неоновых вывесок разом, потому что те безжизненные и равнодушные, а у Альт внутри — ангельский свет и все удовольствия ада разом.
До взрыва под номером четыре он успевает стащить майку, выбросить за пределы дивана, чтобы ту пожрала расползающаяся в мареве тьма; выпутаться из штанов и подтянуть Альт к себе поближе, ухватив цепко за лодыжку.
«Номер четыре» гремит оставленной до этого у дивана бутылкой. На полу разливается целое горючее озеро, но до этого нет никакого дела.
Ругается звучно и хрипло, смеётся от ударившего в ноздри запаха разлитого алкоголя и желания, заполняющего до краёв вместе с плавкой невесомостью.
Честно проваливает попытку в осторожность и путается пальцами в чёртовой застёжке её бра. Сквозь вату в ушах доносится до мозга звук рвущейся ткани. Похрен: уйдёт в его майке, если захочет. Или не уйдёт в принципе.
Пальцы переплетаются с пальцами, губы останавливаются на тёплой коже живота, едва заметно покрывшегося мурашками, вместе со всем временем на свете. Собственный довольный стон становится взрывом номер пять.

+3

35

углы обрамляются белыми нитями; тянутся медленно - по голове и плечам. цепляют собой все очертания, доводят их до чрезвычайной детальности и покоятся в сантиметрах двух от источника. взрывают голову яркостью цвета и слишком настырным существованием - альт хочет смахнуть. дотронуться пальцами и разорвать, выпутать джонни из плена ненужной четкости и растворить в тягучей мрачности комнаты; смешать с туманностью разума, не верить в происходящее и сразу тонуть в незнании.

ее линии сливаются с ним - без заметных границ и возможности разделить. мягкими поворотами, отсутствием остроты и медицинских швов: силуэты расплавлены. тянутся вниз масляными массами, время вроде стоит, но гонит на полной скорости - разум висит в невесомости. все дребезжит разноцветными кляксами от любого касания - альт прижимается ближе, хоть уже некуда, в надежде не потерять.

хаотичность фокуса на разные триггеры; пальцы вздрагивают возле щеки, потому что искренне до безумия. независимость растворяется, рамки теряют на время значимость, позволяя проникнуть в самую суть. холод металла стирается теплотой касания, взгляд блуждает, но игнорирует - веры на утро совсем не останется, все покроется ложью и восемью слоями сомнения; обернется безумием и слишком больной фантазией в голове.

линии истончаются, как и задумано. пальцы дрожат от такого внимания, альт не дышит уже двадцать секунд, а паника скатывается над языком. необходимо остановить, пока не заденет слишком интимное, притвориться, что не было - растоптать; альт даже не двигается. не пытается прекратить - подушечки пальцев касаются губ, пока это дозволено.

имплант под синтой - невообразимое; отрешенность на грани с беспардонной детальностью, хаос из правильности всего ощущения - с ошибками в нужном сегменте чувств. тепло, когда холодно, тонким разрядом боли вместо покалывания из-за касания - мурашки бегут перед самим осознанием; альт еле заметно вздрагивает. уровень передачи выкручивается на максимум автоматически, но едва ли кто-то захочет исправить его на дефолтное показание.

координаты теряются без предупреждения; потолок нависает небом - мрачным до невозможности, с тонкими линиями из-под окна. слишком яркими и настырными; альт щурится, потому что неподвластно для разума. мир ограничивается четырьмя метрами в сторону и тишиной: когда не существует иных, звуки не слышатся. все упирается в единственную точку реальности - в его и ее дыхание, в пальцы, сомкнутые и подтягивающие, в звон стекла на полу.

смех сносит пьяным течением, мешается с руганью и прикушенной в порыве губой. алкоголь пахнет так же, как и на вкус - отвратительно. резкими нотами, из-за которых альт щурится; из-за которых хочется прятаться носом под челюстью и вдыхать - бесполезное оправдание для искреннего желания повисает несказанным. прерывается рассуждением - затуманенным - надрывом ткани, и прохлада облизывает больше не спрятанное.

мурашки бегут в разные стороны, пальцы оказываются в его цепком плену; реальность отсекает отрезок времени на веки - подрагивающие - и невозможность вдохнуть. на тяжелый комок - от горла до живота, тело сводит внутри и в каждой конечности; его стон выуживает за собой ее вымученный. все происходит не так, как требуется для эгоистичной прихоти.

остатки алкоголя вывернутой бутылки оказываются во рту; альт тянет джонни к себе рукой - той, что сцеплена с его пальцами. бесстыже смотрит в глаза, чтобы не видеть все, что не требуется. мир сокращается пуще прежнего: вместо четырех - полметра в сторону и только в одну - над собой. самое важное - темные волосы и глаза такие же отрешенные; остальное тонет в луже вывернутого и блестящего на полу. альт касается своими губами его на крошечное мгновение, чтобы сразу выдохнуть от удовольствия. всем телом навстречу, прогибом спины по инерции и полустонами.

рука - правая - цепляется за его механическую; каждое движение словно дублируется в мозгу и рассыпается, алкоголь больше не чувствуется и не витает в воздухе. его тяжесть приятно мнет под собой и не дает выбраться - альт и не хочется. линии больше не появляются и не отвлекают внимание, которое устремляется на него. синта продолжает стучать по яркости, добираясь до сокровенного; нежность - попытка высказать то, что не должно быть спрятано. слова бесполезные, когда можно другими способами; вечер - сплошное откровение на откровении.

Отредактировано Alt (2021-01-17 20:21:28)

+3

36

Шорох упаковки презервативов, выхваченной откуда-то будто бы извне, потому что засранный откровенно журнальный столик иначе и не ощущается. Жалобно поскрипывают пружины дивана, чутко реагируя на каждое их двоих по нему движение.
Синта толкает разум из одной крайности в другую, но рот держать на замке научился давно на те случаи, когда из глубины вполне способно вырваться что-то слишком личное, слишком неправильное; что-то, с чем он никогда не захочет разбираться в будущем.
Это не любовь. И даже не влюблённость, только вот разгоняемая наркотиком и выпивкой какая-то режущая нежность всё равно пробивается.
Легко убеждать себя в чём угодно, если из раза в раз не воспроизводить на автомате сотни и тысячи текстов о той самой и настоящей, которые пролетают в голове со скоростью света. Легко складывать рифму и ритм, если не нужно ни в чём признаваться по-настоящему, чтобы глаза в глаза.
Война была окрашена песнями, в которые вкладывали что-то доброе, светлое и вечное, заставляющее продержаться ещё пару часов, в идеале — вовсе до утра, потому что иначе в человеческой мясорубке и не выжить.
Сейчас война другая. Каждый день — за собственную независимость. Даже здесь. Даже сейчас.
Потому что любовь не должна пахнуть порохом, автомобильным маслом, дурью и разлитой откровенно хуёвой выпивкой из-за того, что на любую другую, более или менее приличную денег не осталось. Всё спущено на ежесекундные удовольствия. Не потому ли, что где-то в глубине души надеется не дотянуть до утра?
Это что угодно, но только не любовь.
Она не исчисляется в жадности до любого человеческого контакта, чтобы в голове — пустота, а по крови — огонь. В ней не должно быть той пожирающей всё вокруг темноты, что теперь расползается за пределы его взбудораженного тела, поглощая комнату сантиметр за сантиметром.

Похоть? Да.
Способ забыться? Определённо.

Ещё один скрип, просевшее под весом тел окончательно сиденье — всё смешивается с отчаянными, хаотичными толчками, волнами жаркого и первобытного, что теперь не сдержать.
Та самая песня о любви, с помощью которой всё же можно дожить до утра. Хотя бы сегодня.
Ложь выходит обжигающе искусной, полностью построенной на резкой правде. Альт считает всё обязательно, разложит на составляющие и доберётся до самой сути, в этом сомневаться не приходится. И, разумеется, ничего не скажет. Именно это заводит, заставляет дыхание сбиваться, пальцы свободной руки — сжиматься на бёдре, удерживать в одном положении то ли в попытке всё вновь сделать исключительно по-своему, то ли для того, чтобы не сознаться в том, как сильно ведёт голову, а тёмные силуэты покачиваются на горизонте поля зрения подобно крохотным шлюпкам, брошенным в бескрайнем океане; не признать того, как нужна опора, чтобы не отправиться на дно следом, разбитым безжалостными волнами.

Если алкоголь с её губ, то нет никакой разницы в том, какой степени паршивости. Если под разгорячённое дыхание, то не только до одного утра, но до множества других. Всем телом навстречу, не выпуская из крепкой хватки её пальцы. Один напрочь лишённый стыда стон в ответ на её. Наркотик будто бы раздувается внутри, заполняет собой, а Джонни окончательно теряет связь с реальностью: никаких зрительных модификаций, а картинка всё равно сбоит, идёт помехами, на какой-то момент и вовсе исчезает. Нет, он просто жмурится, толкает себя вперёд, с каждым вдохом — всё ближе к обрыву и свободному падению. Рука в руке.
Пролетающие минуты прекращают свой бег на короткий момент, замирают в пространстве, а мозг сейчас даже распознать это не в состоянии.
Плавкий жар заполняет до краёв, расползается до кончиков пальцев, чтобы после сконцентрироваться где-то в солнечном сплетении. Он сам весь — будто из газа из той самой пресловутой звёздной пыли, которая забилась по углам квартиры в тот же момент, как по крови разнёс наркотический дурман. В одно и то же время здесь и где-то на совершенно ином уровне.
Каждое неудержимое движение к центру её мироздания — новый шаг в сторону обрыва. Так, чтобы безграничная свобода. Так, чтобы никаких пределов.
Губы — то на шее, то лёгким укусом на плече. Глаза — не закрывать ни за что больше, запоминая каждую крошечную деталь.
Сбивчивый и сумбурный скрип дивана — трамплин перед таким желанным прыжком.
Импульс. Оглушительная волна, выбивающая остатки мыслей и какого-либо ощущения себя самого и мира вокруг. Движение вопреки томной неге — попытка урвать ещё, дать всё и даже больше. Сломать диван, все возведённые стены хотя бы на сегодня и укутать в посторгазменном блэкауте весь мир к чертям.
Это очень хреновая песня о любви, приправленная новым глотком наслаждения и горечи с чужих губ. Но если ей нравится, то весь остальной мир может пойти нахер. Сегодня. Завтра. Всегда, в принципе.

+3

37

попытка удержать невозможное - вычитать во взгляде напротив, в его отрешенности и моменте потерянного самоконтроля. продлить на секунду каждым резким движением, стоном - не дать ему выпутаться из марева происходящего, сильнее сжать его руку пальцами. наблюдать под бьющей в глаза контрастности до тех пор, пока осознание не захлебывается очередной приятной волной.

такое количество времени складывается в крупицу всей информации - его силуэтом и голосом. недостаточность данных, неуверенность в их правдивости, ложь не льется наивными предложениями, но он все умалчивает: альт не выкопает. никто не выкопает, даже если разом все попытаются. совершенная защита собственной независимости, охраняемые границы и характер, готовый взвиться ураганом грубости при малейшем пересечении. ни одного желаемого, пока желающие скапливаются в очередь.

такие моменты - подобие доступа, пока мозг отключается под натиском синты и удовольствия. трещина - крошечная - в неприступной стене, до которой можно дотронуться, навредив только себе. узнать, что там тоже есть что-то нежное, что-то близкое к общепринятому понятию необходимой привязанности; симпатия - другое слово вызывает усмешку и не рассматривается. почва для размышлений о собственной значимости вспахивается каждым вздохом извне.

альт хочет не думать, но не получается. откровенность происходящего - редкая - тревожит то, что она утрамбовывает на складе сознания; что даже с доступом открывать не хочется, чтобы не оцарапаться. что зияет красным знаком запрета для разглашения, под грифом секретности и сотней замков. движение к ней выбивают мысли и заставляют начинать их с нуля.

вопросы мешаются с кучей отрешенной вообще информации - в микс из реальности и придуманного синтой. единым потоком, который для альт неразборчивый и угасающий с каждым толчком. пустота не холодная и не мерзкая, пустота позволяет чувствовать и ощущать в крайней степени - без ненужных попыток в разбор ситуации. пустота отдается собственным голосом, частотой вдохов и выдохов, крепкой хваткой ладони на теплом бедре; накатывающим и отступающим, рукой в руке и пиком, достигающим каждую клеточку.

отпускать джонни не хочется - ни физически, ни в другой вариации. притянуть и впечатать в себя каждым углом и очертанием; влажным лбом прямо в плечо, чтобы запустить ладонь в волосы - пока вдвоем не откатятся к прежнему состоянию. пока пустота не рассеется, мысли не вернутся на свои оси вращения, гравитация - не позволит отлипнуть на минимальное расстояние. рука альт соскальзывает джонни на спину - спокойствие обоюдное ощущается непосредственно. темп дыхания восстанавливается, синта забирает вожжи правления мыслями, снова возвращая комнате ее очертания - такие же яркие.

сигареты - способ замять откровение; смолчать и не высказать то, что было увидено. альт стоит на границе его независимости, еле касаясь ладонями той стороны. таймер на пару минут - до шага в обратную сторону. увиденного достаточно и недостаточно одновременно: правда не всегда сладкая, но всегда несет с собой ворох последствий. баланс многолетний все еще ненарушенный, реалии вкатываются в привычные рамки происходящего.

заново.

альт тянется за сигаретой на столике, все еще удерживая джонни ногой. ловить каждую секунду близости получается до последней капли его терпения; прерывать самой - ни за что. размыкать руки не хочется, имплант все еще реагирует на каждый миллиметр движения по его - грубому. альт кивает головой на зажигалку, и сознание растворяется в очередном полете синтетической отрешенности - комната еле заметно подрагивает.

пламя режет глаза, и альт щурится; заторможенное состояние не мешает наблюдать за развертывающей рулеткой для будущего - еще пару раз или собачиться. чуть позже, пока окончательно не покинет умиротворение. расслабление бежит по телу разрядами, заставляя альт смотреть на джонни с улыбкой и немыми вопросами, которые никогда не выскажутся самостоятельно. она прикрывает глаза, чтобы не затронуть запретное и не менять ничего. сейчас - потрясающе хорошо.

от первого сказанного решится судьба дальнейшего вечера.

+3

38

Прикипишь — отрывать будет мучительно больно. С мясом, кровью, мыслями и надеждами. Человек — та тварь, что всё равно надеется, опасливо верит в то, что когда-то должно быть лучше, потому что к этому приучают, дрессируют. Ведь впереди должно быть лучше. В будущем должно всё наладиться, иначе какой смысл снова и снова просыпаться по утрам и бросать себя  в городскую мясорубку? Всё — ради идеи, глотка воздуха, едва ли подходящего на свежий, зато с бараньей упертостью.
Завтра будет лучше.
Найт-Сити хорош только в одном: наглядно объясняет, почему всю эту чушь нужно отбросить куда подальше и жить настоящим, дышать здесь и сейчас, сходить с ума в эту самую минуту, потому что другой может уже и не быть. Жизнь прервётся, существование закончится, останутся только шепотки за спиной в качестве такой себе памяти о том, что было.
В этом городе людей нет. Есть только тени, плавающие по стенам высоченных зданий, воющих в беспросветной тоске и заискивающе заглядывающих за угол — ну а вдруг, вдруг «лучше» всё же настанет?

Сегодня он сорвал джек-пот.
Сегодня не просто «лучше». Сегодня охуенно так, что всё тело ломит наслаждением. В этом виноваты и наркотик, и выпивка, и адреналин, вытряхивающий из бренного тела всю душу. Сегодня можно чувствовать себя живым на все несколько тысяч процентов и просто дышать.  Втягивать, впитывать тепло от прикосновения чужой ладони, сосредотачиваться целиком и полностью на касании. Прикрыть глаза, вслушиваться в стук чужого сердца и игнорировать желание урвать как можно больше таких вот застывших во времени моментов.
Пролетает вечность, где-то в космической выси разрушаются звёзды и открываются новые чёрные дыры, выгорают звёзды, а он продолжает лежать, дышать непривычно размеренно, ведь всегда всё — на нечеловеческой скорости.
Моменты нежности — исключение. Желание собирать кончиками пальцами чужое присутствие — бросок себя по ту сторону привычного.
Чужая затяжка ощущается как своя собственная. Пальцы сжимают крепко, скользят по тыльной стороне ладони едва ощутимо. Опасением. Напоминанием самому себе.
Слишком больно будет отрывать. Наркотик стирает беспокойства, оставляя только границы. Сейчас — плавкие более, чем когда-либо до этого. Щекой устроиться на её плече — правильно. Позволить космосу протекать по венам, сквозь хрупкие кости и мясо, чтобы прямиком к сердцу.

Слух улавливает усилившийся по ту сторону окна дождь как-то невыносимо заторможенно. Веки тяжелеют на короткий момент, мир перестаёт существовать, чтобы с лёгкой дрожью переродиться вновь.
Издаёт невнятный звук и тянется наощупь к чужим пальцам, что сжимают терпкую сигарету, пока собственные спотыкаются, упираются в разгорячённую кожу в попытке дотянуться, перехватить, сделать жизненно необходимую затяжку.
Так лежать можно было бы целую вечность.
И ещё какое-то время после.
Плевать, что за окном, за пределами города и вообще всего мира. Туманности и млечные пути разворачиваются в сознании.
На секунду создаётся впечатление, что голоса нет. Порыв нарушить тишину и произнести всего несколько слов — невообразимое усилие над всем организмом разом.
Транслировать бы отрывки мыслей в чужую голову, чтобы не разрывать атмосферу и без того истончённой умиротворённости. Город такую слабость не простит, даже короткого мига счастья не допустит, но двери и окна закрыты плотно. Никто не узнает. Не догадается. Не дотянется своими цепкими руками и не разбередит до новых кровоточащих ран. Не сегодня.

У меня начинает мёрзнуть зад. — смешок вперемешку с приглушённым кашлем отвлекает от того, как плавкий жар покидает тело, посылая по оголённой коже мурашки. Связки и лёгкие путаются в сизом дыму, он хрипит практически неразборчиво, но уверен отчего-то, что она всё понимает. Предугадывает чужой удивлённый и расфокусированный взгляд, двигается угловато и неторопливо.
Тело не слушается, тяжесть в конечностях не исчезает. Сложно сказать, где заканчивается действие синты и начинается нечто совсем иное: голову ведёт в тот же момент, как он садится на диване, все предметы расплываются в кислотно-неоновом мираже, а сердце колотится где-то в глотке, хотя должно было уже утихомириться.
Чудом умудряется не наступить в разлитое по полу пойло. Всё может подождать до утра. Вообще весь мир.
Ощущение такое, что стоит только пальцы чужие выпустить, как сознание трещинами пойдёт. Поэтому не отпускает, тянет следом, прочь с дивана, в сторону развороченной ещё несколько дней назад постели.
Одеяло — холодное облако, в него закутаться бы и продолжить дрейфовать на волнах общего на двоих безумия, что конкретно в этот вечер превращается в нечто совсем иное.
Не исчезай до самого утра.
Она сейчас — будто бы идеальное видение. Нимфа. Вдохновение и пророчество. Дарование, что с приходом утра растворится в городской суете.
Спать не хочется больше, он наблюдает за тенями-пятнами на потолке. В сознании всплывают картинки из прошлого, настоящего и будущего, которого никогда не будет. Привычный вечер становится откровением, о котором сказать он не сможет.
Тянется на пару секунд прочь из пространства кровати. Сжимает в пальцах гитару.

+3

39

слова не нужны; не нужны изменения, и альт отгоняет их упорно рукой. не верит в каждую секунду воцарившейся магии и прикрывает глаза от нового витка удовольствия. тихого, еле заметного среди полутьмы и дождя, зашумевшего там - прячется между дыханием и немыми касаниями. прячется так, что не достать, если очень захочется; не разрушить собой или мыслями, не позволить катиться по полу крошками - затяжка спасительно забирает внимание.

остановить и не дать утру разбить эту магию - увековечить любыми способами. неуверенность в повторении и хрупкость происходящего, альт не верит во все до последнего. скидывает на слишком некачественную синту, на алкоголь с неизвестным происхождением, на адреналин, затерявшийся в памяти. может, в клубе все развивается в альтернативной реалии: с пулей в виске и потерянными в луже крови амбициями. может, снится вообще - просыпаться не хочется.

движения - вместе с самыми незаметными - отдаются с утроенной силой ее восприятия, а с помощью джонни сигарета погибает в два раза быстрей. альт смеется следом за ним: чувствует холод, который по команде начинает свое наступление на оголенную территорию. мурашки бегут разведчиками, альт ежится и нехотя отпускает от себя живое тепло. сонливость тотчас же разбивается, нехорошее - подползает цепкими пальцами до нутра.

уходить - последнее, что кажется верным в сегодняшнем вечере. город выудит ее уязвимость, очередную и новую, растопчет при малейшем касании и оставит одну сожалеть. мерзлота послевкусия после такой череды откровений добьет окончательно, заполняя собой до краев осознания. выкатит список требований и заденет скрытые комплексы - дегтем по сладкому.

его рука вырывает ее из вязкого помутнения. тянет с собой - альт следует; лужа возле дивана отдает в мозгу последними бликами. комната - следующая - раскрывает свои объятия, приковывая к себе всецело внимание. топит в складках хаотично лежащего одеяла, на которое падают. мягкость кровати отдается пропастью глубочайшей из существующих, голова кружится вместе со стенами - альт прикрывает глаза не в силах со всем совладать.

его просьба долетает до мозга и заставляет взглянуть вопросительно - тьма услужливо прячет собой любую мимику. кажется - альт уверена. игра ее разгоряченного воображения и симбиоз с треклятой синтой - не более. ловушка ментального и капкан из желаемого образуют единую армию, альт недоверчиво смотрит на херовую дипломатию где-то в себе. а если не кажется?

альт боится ему отвечать: боится, что не поймет, о чем она. переспросит, что себе там надумала, и разразится громким напоминанием о лживости царящего марева. границы продолжат свое существование вне зависимости от глубины откровения; альт откатится на пару часов назад, все вернется в русло привычного - окажется, что ночи не было в этой реальности. больная фантазия под аккомпанемент смеющейся в углу наркоты - игрой разума.

- тебе же нравится, - шепотом, потому что альт не выдерживает нервами натиска.

все портить - любимое развлечение; выпады и защита - немые и громкие. джонни проигнорирует, если понадобится - утопит в звучании тихой музыки, льющейся прямо сейчас гитарными струнами. альт все так же лежит, полуметр в сторону - очередная порция магии. взгляд бежит по еле заметным очертаниями чужого плеча, падает ниже - руки подрагивают, а пальцы прикованы к грифу аккордами.

оторвать взгляд нет ни малейшей возможности. музыка тихая и без привычной агрессии - альт не хочет даже моргать. звуки города погибают из-за своей никчемности, все внутри - погибает от взвившейся значимости. свинцовые веки давят услужливо расстеленным расслаблением, альт сопротивляется до последнего. видеть - катастрофически хочется; запомнить и отложить в памяти деталями и эмоциями.

на завтра все равно ничего не останется.

Отредактировано Alt (2021-01-22 18:31:30)

+3

40

Нравится.
Отрицать бессмысленно. Искать оправдания — не в характере. Проще не комментировать и оставлять всё как есть. Дать принять как данность, но при этом не обещать, что теперь всегда так будет.
Он сам не знает, что ждёт завтра или через несколько часов. Чужое напряжение расплывается в мелодичном отзвуке гитары, ведь так легче всего сделать вид, что ничего не видит и не замечает.
Игнорирование — тщательно продуманная тактика, призванная зациклиться в собственном футляре и выбросить к чертям собачьим ключ.
Но в одном она до отвратительно права — ему нравится.
По окну продолжают стучать косые капли, старые шрамы ноют и воют, предупреждая, что погода будет только ухудшаться, но сигналы эти настолько приглушённые из-за алкоголя и синты, что тоже остаются без внимания. Да и имеет ли значение то, что снаружи, когда всё нужно и сколько-нибудь важное — внутри?
Отмалчивается, а музыка выступает в качестве красноречивого алиби: прерывать мелодию разговором не хочется, покачивать голой ступнёй в такт мыслям и аккордам просто до невозможности.
Ему нравится.

Отмахнуться не выйдет, ведь ощущение важности происходящего заползает в самые укромные уголки комнаты и души. Анализировать не станет, ведь с приходом нового дня всё вернётся на круги своя.
Спокойствие и обманчивое умиротворение накрывает поверх обыкновенного одеяла чем-то невесомым, чем-то, чему можно сейчас и здесь поддаться, а на утро не вспомнить.
Враньё.
Для подобных моментов существует своё особенное хранилище, ключ от которого Джонни держит в пыльном столе своей памяти. Рядом с множеством других, которые выуживаются время от времени опасливо и осторожно. Оборачиваться лицом к прошлому опасно — затянет обязательно. Сожаления в глубине души кашляют от сигаретного дыма повышенной крепкости.
Никогда никому не говорить, себе самому признаваться в непроизносимом под покровом ночи, когда в очередной раз не будет возможности глаза сомкнуть от нахлынувших эмоций и кошмаров.
Нечто, что никого не касается, — даже её — бурлит вязкостью выбиваемых пальцами звуков. Навевает сонливость тяжёлую и уютную, отрезает от внешнего мира напрочь, потому как к самым распоследним чертям тот может катиться хоть сейчас — Джонни нет никакого дела.

Мысли расползаются, подгоняемые полным и окончательным опьянением организма, в какой-то момент и пальцы срываются, путаются, крошат мелодию как-то надрывно, будто бы точку ставят. На сегодня. На одно, отдельно взятое сейчас.
Ругается шёпотом, не желая нарушать фантасмагоричность момента. Всё — фантазия. Чёртов сюрреализм, выедающий всё разумное своей аляповатостью. Потолок — толща воды в беспросветном океане. И если обычно хочется изо всех сил грести к поверхности, то сегодня…всё иначе.
Гитару откладывает под размеренное дыхание сбоку. Собственные веки неустанно тяжелеют, продавленный матрас кажется заплутавшей в мировом океане лодкой.
Может быть, сегодня без кошмаров.

+3

41

огорчение разлетается в стороны тонкими ветвями сожаления. утро приходит непрошенным, утро сочится через закрытые жалюзи тончайшими струйками - альт щурится из-за яркости. боль расползается, сжимая затылок прозрачными пальцами, тянет до самых висков злорадным воспоминанием. алкоголь вопит о своем дермовеньком качестве не только сейчас, синта - добавляет уровень трудности для восприятия. все превращается в кашу из боли и чувств, двигаться кажется нереальной способностью.

от каждого миллиметра в сторону - разрядом от ключицы к вискам; от былого спокойствия - ошметки, разбросанные в корявой памяти. нечеткие кадры, вспышки особенно важных моментов и детали, ненужные для атмосферы вчерашнего вечера. альт помнит лужу, в которую чуть ли не наступают в порыве куда более значимого, но не помнит, как добираются до постели и падают. музыка, фантомно звучащая, ложится поверх всего приятными нотами - это не снится. это радует куда больше, чем что-либо.

не придумывает. не воображает себе нереальное, пока действует наркота и оголяет искренность; голос джонни звучит как-то правильно, не собираясь смешиваться с подозрительными фрагментами. не подчеркивается вопросами, но обрастает вокруг сожалением о своей быстротечности. от ночи тлеет лишь волнующее ощущение без улик, оставленных в этом времени. бутылки - разбросанные - выглядят слишком уж вызывающе, солнце не несет с собой атмосферу сказочности; вместо приятных цветов и мягкости - песчинки пыли в лучах.

шипения нет, с улицы слышен поток недовольных жителей, машины сигналят с периодичностью в пару минут - протяжно и заставляя альт недовольно перекатиться спиной к окну. впериться взглядом в джонни напротив и потерять всю осознанность: настоящее, кажется. совладать с потоками логики тяжело в таком состоянии, но альт угрюмо пытается; водоворот из всего пережитого за вчера уносит с собой, даже не спрашивая. если имеет такой эффект на нее, сложно представить, в каком масштабе затронет его.

сбежать - единственный способ, моргающий адекватностью. не обсуждать и замять, списать все на выпивку, на синту, на стечение обстоятельств и бьющий адреналин по ушам. солгать и твердить, что это мираж и больная фантазия - подыграть в очередном представлении о стабильности между ними происходящего. слово для описания все еще не подобрано, и это, кажется, всех устраивает. изменять не нужно, да и не хочется, чтобы не разбираться с последствиями.

руки и ноги не слушаются, отзываясь задержкой в пару секунд и вовсе не мягкой ватностью. прилипают к кровати неподъемными грузами, словно привязаны, альт смотрит на размеренное дыхание рядом с собой - прошибает так резко, что вскакивает. мысли, привычно вьющиеся, расступаются пустотой, словно предатели; увлечь себя рассуждениями не получается - ненужное и нехорошее копится необработанными идеями, задерживаясь на грани ее осознания.

голова кружится, затылок все еще погибает под натиском боли - колючей до невозможности. одежду найти - задача сложнейшая, когда при каждом движении нужна минута на отойти. на не теряться в координатах пространства и не спотыкаться, заставляя - мысленно - пол оставаться стабильной поверхностью. хоть что-то должно не вертеться и не быть подозрительным; альт приземляется на диван для утрамбовывание всего. вдох режет по ребрам и позвоночнику - не просыпаться бы до самого вечера.

город выглядит катастрофой в таком состоянии, такси - единственное спасение хотя бы от яркости. рекламы доносятся в этой комнате громче и сразу впиваются в мозг резкими звуками; альт ищет в собранной в кучу одежде свой телефон. смотрит на пострадавший топ - теперь только выкинуть - и хватает с дивана майку с логотипным демоном. на доехать сойдет.

мобильник продолжает быть недостающим фрагментом реальности, пока проверка карманов идет на второй заход. сигарета, зажатая между зубов, кажется мерзкой настолько, что даже подташнивает - выхода нет. успокоение и попытка вернуть на свои привычные оси существования требуют что-то, что будет напоминание о былом. мир пока - разделение на «после» и «до»; очень хрупкое и тревожащее - несмотря на желание, альт не готова воспринимать вчерашние откровения. в голове все выглядело куда проще и без нужды выводить в такие эмоции. легкая паника хватает за щиколотки: телефон остается в машине, а шорох из спальни не сулит ничего хорошего.

блядь.

+3

42

Состояние близко к желанию броситься в окно. Ползти до него, разумеется, лениво до безумия, и это единственная сейчас причина этого не делать.
Поэтому он открывает глаза в попытке приблизиться к пробуждению, но проваливается в сон ещё несколько раз  ранним утром перед тем, как всё же поморщиться из-за пробившегося неизвестно каким образом солнца. Неужели Сити было сложно побыть ещё день депрессивным и серым под натиском тяжёлых туч? Он так много просит?
Состояние близко к тому, чтобы умереть здесь и сейчас, потому как буквально каждое движение причиняет если не боль, то порыв пообещать себе, что больше никогда и ни за что вот так, чтобы через пару часов о своём обещании обязательно забыть.
Тело отказывается слушаться, по рукам и ногам разливается та самая тяжесть, что ещё несколько часов назад скорее всего была всепоглощающей слабостью: с дрожью, обманчивой воздушностью ощущений и полной потерей во времени и пространстве. Поднять голову с продавленной подушки — героизм чистой воды, ведь та кружиться начинает в тот же момент, превращая кровать в чёртову карусель. Закрыть глаза. Выдохнуть. Понадеяться на то, что мир вокруг перестанет вращаться на диких скоростях.
Нет, конечно, нет. Выкуси.

Сесть на постели выходит не сразу. Прикрыть глаза снова, чтобы хоть как-то зафиксировать всё вокруг себя, сжать в ладонях лицо так, будто бы от этого действительно может быть польза. Выдох. Глубокий вдох.
Зря, очень зря. Вместе с глубоким вдохом и прерывистым выдохом приходит кислое ощущение тошноты. Кончики пальцев покалывает, а перед глазами на невыносимо долгие секунды всё желтеет. В ушах — потрясающей громкости шум.
Твою мать. — ему кажется, что хрипит он исключительно про себя, но за реальную громкость произнесённого утверждать не берётся. Да и не насрать ли?
Воспоминания о вечере накануне больше походят на размытые кадры. В грудной клетке ворочается что-то липкое и тревожное, но всё с пребольшим удовольствием списывается на общую паршивость состояния. Нет никакого опасения по поводу едва ли высказанного, но с радостью продемонстрированного настоящего, он просто накручивает.
Твою мать. — вырывается шёпотом фактически, пальцы продолжают сдерживать рвущиеся из головы мысли так, будто бы и правда в этом есть какой-то смысл. На постели рядом пусто, что даёт крошечную надежду на то, что ещё несколько часов назад Альт собрала свои вещи и упорхнула в город по своим делам. На постели рядом пусто, а  от крошечного укол секундного разочарования поразительно легко отмахнуться. Не наговорил лишнего вчера чудом, зато с упоительным энтузиазмом попытался утонуть в кратковременном порыве создать нечто совсем иное.

Нужно было не слушать нашёптывающий в темноте голос, заставить её собраться и исчезнуть, уйти хоть на все четыре стороны. Выжрать до дна всё, что ещё осталось в пределах квартиры, и отрубиться прямо на диване до прихода нового дня где-то через несколько десятков часов. Зато привычно. Зато без сложностей на утро.
Движение в соседней комнате красноречиво сообщает ему, что надеяться не на что — Альт всё ещё здесь, в одной с ним плоскости и временном отрезке.
Почему ты ещё здесь? — грубость оборачивается непробиваемым щитом, пока он борется с собственным телом, подбирает брошенные на пол штаны и возится с застёжкой. Он не знает, что хочет слышать в ответ и хочет ли слышать что-то в принципе. Не знает, какой реакции от неё ждёт, но не может не отметить, что собственная майка выглядит на ней до одурения хорошо и правильно.
Отбрехаться не выйдет, смысла нет отрицать очевидное. Зато всегда можно переиграть в свою пользу.
Я просил тебя остаться до утра. — большой палец указывает на пробивающийся сквозь старые ролл-ставни свет. — Уже утро.
Делать вид, что всё так и задумывалось с самого начала, легко. С напускным безразличием проигнорировать её взгляд — дело привычное.
Говорить о вчерашнем нет никакого желания, поэтому он обрубает любую потенциальную возможность сделать это на корню: пусть разозлится, пусть заберёт свои вещи и свалит, громко закрыв за собой дверь. Пусть не отвечает на звонки и сообщения последующие несколько дней, если станет от этого легче, а потом снова сдастся.
Говорить в принципе не хочется, и он продолжает хозяйничать в приготовлении порции вышибающего весь здравый смысл кофе.
Красноречивое напоминание, мол, давай, выметайся, никакой второй чашки для утренних посиделок в пределах этой квартиры не существует.
От брошенных где-то вчера ключей от «малышки» раздаётся обиженный писк, который заставляет время остановиться.
Бросает взгляд на Альт, хмурится недовольно и открывает окно. От ударившего по коже воздуха хочется поёжиться.
От необъятности раскинувшегося перед глазами мира снова начинает мутить.
Там какой-то мудак трётся около тачки, пойду и посмотрю. — покидает территорию, натягивая по ходу другую майку. Стребовать свою обратно он всегда успеет или услужливо об этом забудет.
Утро начинается не с кофе, а с новой и не менее бодрящей порции жгучего раздражения. Лифт движется по направлению к первому этажу мучительно медленно.

+3

43

отсчет начинается без какой-либо помощи - чужими шагами в соседней комнате и тихой руганью. альт слышит каждое слово и соглашается, снизу подписываясь; красноречие попадает четко и в цель. красноречие все описывает с такой дикой точностью, что стоит бы выгравировать где-то напоминанием не мешать алкоголь и синту. бросить бы - по-хорошему, но минуты той ненормальности отдаются периодичной необходимостью.

отключиться от мира и утонуть в расслаблении, не думать о важном - по-человечески отдохнуть. альт нравится, когда мысли скользко увиливают, когда нет возможности затащить себя в долгие и нудные размышления. когда мир отдается крошечной и несущественной декорацией, когда все неважное вспархивает в абсолютно другой проекции - когда решается дать волю тому, что обычно сидит под самым надежным замком.

не в одиночестве; альт не помнит детали в той скрупулезности, в которой может в здравом уме записать. все отдается лишь угасающим ощущением, чем-то интимным в абсолютной не пошлости - веет отсутствием силуэтов и слов. туманность размытая и фоном реакций - не фраз. предложения остаются стертым воспоминанием, альт помнит лишь нервозность двоих и понимание, что чересчур. грань чего-то явно остается надорванной, и последствия ждут здесь и сейчас самым дерьмовым из возможного настроения.

хочет смолчать и старается, но слишком много условностей решают быть заодно. голова так сильно раскалывается, что проще ее отрубить; ноги и руки со все еще неприятной ватностью, альт еле удерживает себя в вертикальности положения - тормоза не срабатывают. тормоза остаются за пределом возможностей, даже не пытаясь привлечь хоть немного внимания. взгляд цепляется в джонни, и тот его игнорирует - правильно делает.

- в следующий раз будешь умнее и поставишь будильник, - раздражение вылезает вперед. - обязательно быть таким мудаком по утрам? и мудаком в принципе.

вопрос звучит риторически, ответы все известны заранее, но молчать порой альт не хочется. от обиды, засевшей где-то там глубоко и выжидающей нужного времени, чтобы выползти, по спине бежит холодок. эмоции вновь перемешиваются, позволяя выйти вперед самым непрошенным; претензии ждут момент, чтобы разрубить остатки спокойствия - альт плевать даже на то, что каждое слово удается выговорить с трудом.

место неподходящее и момент отвратительный, по нормальному на следующий день никогда не получится. чем больше было показано, тем больше потом прилетит; несмотря на старания - ненарочные - реальность не сдвинется и останется мертвой точкой возле пары шагов позади. защита неуязвимая, границы накладываются двойными линиями - по расписанию ругань и понимание, что ничего и никогда его не пробьет.

грусть накатывает без просьб и своими силами, альт мнет расстройство в себе - не сейчас. время для самокритики и осмысления наступит через десятки минут, когда доберется до дома и выспится; когда мозг перестанет быть набором из боли и скомканных чувств. после чашки кофе - нормального и с улыбкой протянутого в какой-нибудь забегаловке, а не режущим собой весь комфорт. находиться в комнате становится неприятно физически: от былой атмосферности с мягким шипением музыки остается только угасающее воспоминание. неон умело скрывает детали, которые портят общее впечатление.

- заодно заберу телефон и свалю, наконец, - альт щурится от ворвавшейся яркости, прислоняя ладонь к глазам.

идет следом, но вниз по лестнице, демонстративно разворачиваясь возле лифта в другую сторону. быть в одной плоскости и на расстоянии вытянутой руки опасно для двоих в равной степени. ступеньки своей очередностью дают моменты на успокоиться и выйти из здания чуть в лучшем настроении, чем двадцать этажей наверху. гомон города рассыпается в череде острых звуков и чужой болтовни. днем все вокруг отвратительно, день позволяет спрятанному вылезать грязью на обозрение.

джонни добирается первым, и альт выдыхает в надежде поскорее свалить - очередной укол грусти к сотне собранным; машина остается там, где была брошена под натиском ночного желания. с дополнительным реквизитом в лице бугая и зарождающейся потасовки - альт устало плетется в их сторону, надеясь, что обойдется парочкой оскорблений и средними пальцами.

Отредактировано Alt (2021-01-29 18:45:35)

+3

44

Можно сколько угодно упиваться собственной неуязвимостью.
Тешить иллюзиями о том, что в жизни достигнут какой-то неопровержимый уровень сознательности, когда на короткий момент приходит понимание неприкосновенности.
Кажется, будто бы всё происходит только по созданному собственноручно плану. Выбиваясь из череды привычного, события превращаются в совершенно иной поток выстроенного алгоритма со всеми последующими вариациями развития событий.
Какой бы ни бывала заварушка, всегда присутствовало понимание, что как-нибудь всё сложится в пользу очевидного.
Только вот жизнь в Сити обладает слишком уж сучьим характером, чтобы дать насладиться ощущением мнимой безопасности.
Стоит только решить, что ничего не может сбить с ног, как начинает вопить сигнализация. Слова Альт остаются где-то далеко позади, хоть и пытаются в какой-то момент добраться, догнать и вцепиться мёртвой хваткой, давая новый виток для размышлений когда-нибудь потом, в другой жизни, скорее всего. Она сама разворачивается демонстративно у самых дверей лифта, а ему сейчас наплевать абсолютно: раздражение заполняет каждую клеточку тела.
Намерение влёгкую отделаться от подозрительного лица рядом с «малышкой» разбивается о факт, что тот уже с довольной лыбой крошил на осколки стекло у водительского сиденья, пока он преодолевал расстояние между относительно безопасным обиталищем и жестоким миром извне.
Руки, блядь, убрал от тачки.
Щелчок. В голове в такие моменты что-то будто бы выключается, наступает мертвенная темнота, а тело действует на  каких-то первобытных импульсах. Ярость застилает глаза, выжигая любую мысль, способную удержать от прыжка в неизвестность.
Подскочить к бугаю выходит до абсурдного быстро. Инстинкт самосохранения вырубается с той же скоростью, как вышибает лампочки под высоким напряжением. Пружина внутри сжимается под натиском многотонной злости, жаждущей любым возможным способом найти выход.
Бугай ржёт с таким довольством, что едва ли остававшиеся до этого момента сомнения по поводу следующей опции поведения истираются в несколько секунд. Он выше на голову, но протез с этим справляется без малейшей заминки. Искусственные пальцы сжимают воротник чужой куртки с испепеляющим бешенством, тянут резко, вжимают наглую морду сначала в капот автомобиля под красноречивый хруст лицевых костей.
Ему плевать откровенно на то, чем гондон мог быть недоволен в момент, когда решил поднасрать. Затуманенные закоулки разума пытаются опознать залитое кровью в момент лицо на предмет какого-нибудь пересечения в прошлом, но никаких успехов.
Стащить с капота выходит не сразу из-за прилетевших в бок ответных ударов. Пропускает миг, когда чужие пальцы сжимаются в кулак и наотмашь бьют по голове. Зрение крашится, картинка перед глазами приобретает оттенки жёлтого на секунду, чтобы потом вовсе потемнеть.
Кровь в висках стучит в диком ритме, всё существо приходит к пониманию: или ты,  или тебя.
Судорожный вдох отзывается сотней иголок прямиком в мягкие лёгкие.
Под шорох главной двери он роняет обидчика на асфальт, садится сверху в попытке зафиксировать ублюдка на земле, сгорают к чертям все предохранители. Мир стирается, не отсвечивает даже расплывчатыми тенями. Протезированные пальцы разве что не хрустят от того, с какой силой он их сжимает. В голове — кислая, вязкая каша — здоровяк хорошо зарядил, ничего не скажешь.
Кулак вжимается в чужой череп. Снова. И снова. И снова.
Ублюдок пытается что-то сказать, но вместо этого хрипит и плюётся кровью. Холодные костяшки не сбиваются, но охотно окрашиваются багряным. Гнев обжигающими волнами топит, не даёт даже выдохнуть.
«Малышка» продолжает завывать истерзанным зверем от нечеловеческого обращения, но до слуха доносятся только приглушённые отголоски визгливой сигнализации.
Ублюдок что-то орёт. Джонни не разбирает, потому что и не слушает вовсе. Впрочем, возможно, стоило бы…
Какого?...
Под пальцами — то, что ещё несколько минут назад было нахальным лицом. Под прутьями грудной клетки — судорожный вздох. Под пеленой на глазах — взявшиеся будто бы из ниоткуда несколько силуэтов.
Стоило предугадать, что один этот хрен не стал бы нарываться.
Чужие руки стаскивают его с говнаря по имени «Боб» (Что за имя такое для отморозка? Боб. Больше подходит для семьянина-дезинфектора, выгуливающего семейство на выходных), а он успевает взгляд в сторону дверей в башню бросить.
Свали в дом,— сложно разобрать, насколько громким получился призыв: «Боб» уползает по асфальту, пока за него вступаются его кореша. — Быстро. — решительно нет никакого желания подставлять ещё и Альт, зато очень хочется знать, что она будет в безопасности, а эти придурки до неё не доберутся.
Вызывать копов бесполезно, пожалуй. Удивительно, если из окон ещё не повысовывались любопытные морды, желающие насладиться представлением.
Новый удар в голову снова лишает связи с реальностью на короткий момент, но он всё равно успевает почувствовать кожей чужую насмешку.
Спиной — на всё тот же многострадальный капот, пока чужой кулак вышибает остатки воздуха.
Он пытается проморгаться и начать снова воспринимать реальность вокруг, какой бы хуёвой она сейчас ни была, но чувствует только тяжесть вжавшегося вплотную дула пистолета.
Место своё знай,— рычит кусок говна с каким-то неопределённым акцентом. Сил хватает на то, чтобы переспросить и поинтересоваться, в какой канаве сношалась его мамка, раз у него теперь каша из дерьма во рту.
Выстрел.
Мир исчезает окончательно: он слышит отголоски собственной боли так, будто бы кричит кто-то совсем другой. Улица безлюдная стирается, одно изображение подменяет иное, его прошибает холодный пот. Дышать становится вовсе невозможно: то ли из-за пробивающей всё тело боли, то ли из-за вскрытых неосторожно старых ран и воспоминаний, что до этого дня хранились под сотней замков и выбирались на поверхность в особенно плохие ночи.
Пальцы искусственные наощупь пытаются наткнуться на обидчика, но выходит только слепо шариться в поглощающих темноте и агонии собственного разума. Его держат крепко, мерзкий торжествующих смех гремит в ушах автоматной очередью.
Едкая кислота мыслей заполняет всё тело.
Протез удерживают, как бы ни старался сопротивляться. Беспомощность накрывает с головой и не оставляет ни намёка на надежду о спасении.
Если умирать, то не так. Не здесь. Не от рук уличных придурков, которые приобретают черты офицеров и прочих старших по званию так стремительно, что подобные метаморфозы ледяным комком встают поперёк горла.
Боль мешается с детской обидой из-за вселенской несправедливости. Вместо утреннего солнца — холодный свет лампы в операционной.
Не отрубаться. Не терять хватку на реальности, несмотря на то, что левое плечо ледяным пламенем обдаёт под красноречивый вой металла.
Не такой дерзкий, да?— голос звучит уже без акцента, ведь сознание внаглую подменяет образы. Унижение мешается с нарастающей паникой и животным ступором перед лицом опасности, что не собирается исчезать.
Нерушимость собственной уверенности и прочности протеза крошится в считанные секунды под чужим давлением, вырывается с мясом, заставляя разве что хватать ртом воздух и надеяться, что разум просто не отключится, оставляя тело и судьбу на волю чужой прихоти и сраного случая.
Выстрел отгремел вечность назад, но запускает сейчас череду всё новых внутри его головы.
Давно забытое, казалось бы, желание убежать и спрятаться, снова выскакивает на поверхности.
Время останавливается вокруг, но продолжает на повышенных скоростях нестись в пределах одной черепной коробки. Движения выходят смазанными в собственном сознании, пальцы руки настоящей вцепляются в чужое лицо в каком-то нечеловеческом порыве выжить. Рука левая не слушается вовсе, каждый нерв воет и ревёт, чувствуя пустоту там, где ещё минуту назад была несокрушимая опора.
Драть, вырывать за слепую волю к жизни. Слышать ругань на каком-то ином языке и мешать её с голосами и приказами в голове.
Вынырнуть в реальность на пару секунд на входе в башню. На ватных ногах остаться стоять, улавливая массовое движение группы уродов, которые удаляются вместе с «Бобом», чтобы зализать раны. Стычка первая лично с ними, но точно не последняя.
Осесть на бетонный пол за эфемерно безопасной дверью. Пальцами сжимать осколки самомнения, но на месте протеза нащупывать прошлое и пустоту отнятой части самого себя.
Дышать становится невозможно.

+3

45

разница ощутимая, контрастом бьет по глазам и тактом руки по чужому лицу. разница - явная и разогнанная раздражением, незнакомым и изнутри; джонни не держится за сознание, но пальцами крепко хватает за шиворот. четкой картинкой в глазах и будто бы со скрученной громкостью: альт слышит все, но не может принять. шутка - нелепая - или чей-нибудь розыгрыш: за пару шагов атмосфера меняется и больше не кажется потасовкой на уровне улицы. вопрос ведь вовсе не в гордости и не в самолюбии - нужно большее, чем синяки.

зависает в другой от реальности плоскости, перспектива ломается; хруст и алое месиво тормозят все внимание. альт не слышит, но будто бы чувствует явственно каждый удар. рука - механическая - уродует так, как прописано где-то в инструкции - несуществующей, но непременно продуманной для оружия. рука отдает холодной практичностью, шаблоном движений и чем-то, что абсолютно не клеится с типичной найтситевской прихотью.

происходит не здесь и не с ним - отрицание вопреки зарождению паники; альт теряется, не зная, что делать и как в этом случае реагировать. апатия населения в миксе с любопытством и бесчеловечностью: прохожие тормозят на пару секунд или отходят на дальнее расстояние, делая вид полной незрячести. время куполом окружает происходящее - отдельный фрагмент с достигнутым крайности ощущением; кадры не перещелкиваются, зависая статичностью. ком у горла мешает дышать. 

неприязнь не рандомная, не стечение обстоятельств в угоду добраться до тачки, оставленной возле выхода. с подноготной и выбранной целью заранее, с подкреплением, зависающим за углом; опозданием - не спасающим самого храброго. машина сигналкой вопит в довершение, голос джонни теряется среди криков - разобраться бы, чьих. альт не двигается, оставаясь прикованной к месту чем-то невидимым, тело - смесь шока и онемения. лживость желанная, но стоящая в стороне.

первый шаг - настоящее испытание, но альт пытается слушаться. спиной на пару метров назад, пока остальная компания добегает до джонни и остатков другого лица. беспомощность вяжет ждущей рядом истерикой, альт бросается к первому проходящему с задачей отжать телефон: ощущение бесполезности висит в воздухе и всячески привлекает внимание. полиция давно не синоним какой-либо безопасности; в этом городе каждый сам за себя, и невозможность воззвать к справедливости сковывает по рукам и ногам.

бот по ту сторону раздражает прописанной вежливостью и просит чуть-чуть подождать; мелодия - мерзкая и с намеком на бесконечное ожидание. адрес выпаливает в то же мгновение, как просят сказать. причина звонка и количество нападающих, примерное время до приезда помощи - час или два. пальцы леденеют от ужаса, фраза «если ничего колоссальнее не предвидится» уплывает за недовольной рожей владельца мобильного.

альт стоит посреди тротуара в отвратительном ожидании, звуки - доносятся продолжением и голосами куда суровее. остановить поток мыслей не получается; не получается не думать о том, что джонни счастливчик, если отделается хотя бы тем же, во что превращает того бугая. картинки покадрово скачут в воображении, щеки отдаются прохладой по линии, где секунду назад были мокрые. все смешивается в ком из надрывности состоянии и бессилия, обескураживающего своим наличием. двигаться - запредельное, от звука выстрела альт закрывает глаза.

пустота - изнутри и цепкими пальцами, секунды летят, не спрашивая о том разрешения. повернуть голову получается лишь спустя борьбу с нежеланием видеть и знать. остаться на месте - потрясающая возможности отрицать нагоняющую осознанность; вдох застревает сжатыми легкими. недовольство прохожих - нарушение единого ритма движения, словно что-то ломает собой потоки людей. альт смотрит на явно идущего поперек и срывается сразу же, замечая знакомые очертания.

падает рядом, встречаясь с бетоном и холодом; альт боится дотронуться, зависает ладонями в нескольких сантиметрах над кожей и смотрит на покореженный дракой имплант. выстрел - в плечо и кровоподтеками, лицо такое, что альт отводит глаза. ищет в карманах его телефон с максимальной для нее аккуратностью и кое-как достает.

- джонни, - говорить и не впадать в истерику - испытание; дважды по имени, чтобы наверняка. - джонни, какой номер рипера?

листает контакты в попытках найти, но понятия не имеет, кто может им быть. пальцы не слушаются, список заходит повторным поиском, пока зубы стесывают губы в усилии сдержать все, что рвется эмоцией. не сейчас и не минутой позднее - потом; альт знает, что нужно мыслить в пределах логики, сохраняя ясность сознания. ногти свободной руки нервно впиваются в кожу ладони, чтобы не позволить сознанию плыть.

- джонни, - касается ладонью его ноги, чтобы привлечь внимание.

альт поднимает взгляд - сердце бьется настолько рьяно и бешено; беспомощность все еще властвует и не хочет сдавать позиции.

+3

46

Унижение смешивается с болью от выстрела, багряным ядом разносится от разрыва в плече и лучами драными будто бы во все стороны. Тошнота подкатывает к горлу то ли из-за паники всепоглощающей, то ли от осознания собственной никчёмности. Краткими вспышками пробуждения от болезненных объятий прошлого взрывается понимание: словно щенок какой-то ссыкливый прячется за дверью вместо того, чтобы…что? Бросить себя необходимо на очевидное, как того и требует приказной тон в закутках разума, биться до последнего, пока кто-то из них не затихнет на веки вечные? Легко предсказать исход всей потасовки, если он действительно сможет подняться на ноги.

Не сможет.

Единственно верный выбор продолжает взрываться внутри головы разрядами, убивающими напрочь способность мыслить хоть сколько-нибудь адекватно и самостоятельно, якобы по своей собственной прихоти принуждая превращаться в безропотное мясо пушечное. Зато с высокими идеалами и национальными идеями.

О светлом.
О будущем, которого нет.

В очередной просвет тугого облака из пороха и криков до него доносится знакомый голос и неизвестное имя. О каком Джонни вообще сейчас речь, если все силы Роберта сосредоточены на том, чтобы удержаться и в без того провисающем сознании?

Насмешливый голос внутри кричит о том, что его слишком легко сбить с ног; вторит собственный, которому плевать абсолютно на то, насколько всё на самом деле плохо.
Ненависть к своей неспособности даже слово сейчас выдавить пригвождает непосильной ношей к месту.
Действие — чёртов прыжок в неизвестность. Отпустит бесполезным грузом болтающийся искорёженный протез — не сможет найти ни его, ни себя потом. Но пальцы всё равно сжимаются вокруг злосчастного телефона.
Он не хочет никого видеть. Не хочет, чтобы хоть кто-либо видел его самого в таком состоянии. Лучше сдохнуть. Зато как герой, а не жалкий слизняк, не сумевший даже собственную неприкосновенность отстоять.
Артиллерийский огонь в воспалённом паникой разуме смещается безудержным клацаньем кнопок по экранам планшетов и прочей компьютерной срани: событие сегодняшнее облетит все новостные сводки за несколько секунд.

Лучше было бы сдохнуть.

Но пальцы упрямо сжимаются вокруг телефона только для того, чтобы швырнуть его подальше.
Никакого рипера. Никакой помощи от «Тим» или кого бы то ни было ещё.

На Руку не опереться. Из непоколебимой опоры и демонстрации самому себе и миру собственной несгибаемости она превращается в бесполезный кусок дерьма. Сползти на бетонный пол вышло слишком легко, а теперь вздёрнуть самого себя за шиворот и поднять — невыполнимая миссия. Второй ладонью тоже не упереться, ведь болью плечо прошибает нещадно и мгновенно, разлетаясь электрическими разрядами под плотно сжатыми веками. Перетерпеть. Рвануть один раз, чтобы выдохнуть хоть на секунду.

Не такой дерзкий, да?
Ничего не стоишь.
Ссыкло.

Злость всегда была и будет представлять собой неиссякаемый запас энергии. Можно было бы сдохнуть прямо там, на дороге, в уличной драке, как какой-то беспризорник.
Зубы сжать до скрежета и поднять себя на ноги, превращая тем самым мир окружающий в ёбаную карусель. Ноги ватные и кровь своя неприятно липнет к телу, пропитывая ткань.

Её прикосновение теплотой отдаётся вдоль позвоночника. Могла бы сбежать в иллюзорную безопасность, но осталась.
Идиотка.
Последнюю мысль в слова облекает непроизвольно, мало контролируя себя в принципе. Один шаг — взрыв в грудной клетке. Пальцы правой руки за воздух цепляются в попытке найти опору и оттолкнуть одновременно, потому что он разобраться не может с тем, хочет ли он поддержки или отстаивать собственную независимость и сейчас тоже. В глазах разномастной толпы сопляком выглядеть не хочется. В её — особенно.
Вместо принятия решения пальцами безвольный протез к себе поближе подволачивает и вжимается тяжело левым плечом в ближайшую стену.
Хочется, чтобы ушла.
Хочется, чтобы осталась.
Глаза щиплет солью, зажмуривается крепко. Пусть лучше думает, что больно настолько. Это ближе всего к правде.
Вдох. Судорожный выдох через отбитые рёбра. Доползти бы до квартиры и закрыться от всего: мира настоящего, взрывающихся в сознании снарядов и её обеспокоенного взгляда.
Выходит только медленно сползти по стене куда-то вперёд, бросая себя к поставленной цели. Обратно к лифту.
Я сказал тебе уходить, почему ты ещё здесь?
Лучше быть мудаком, чем утопать в жалости.

+3

47

радость недолгая и тускнеет быстрее, чем зарождается. летит с телефоном, вырванным и отправленным в сторону, - альт зависает в пространстве и не шевелится. держит пальцами воздух с почти настоящими формами единственной адекватной попытки спасти; смотрит, моргая в замедленной скорости, и хочет увидеть то рьяное, бьющее там, в глубине. глупость - неимоверную - и голый идиотизм. принципы все еще нерушимые, стеной не из камня, а прочнее в разы.

джонни - это он и никто более. даже сейчас, в таком состоянии, на первом месте гордость или что-то еще. альт не знает и понимать не желает в такой ситуации - от былой паники ни следа, лишь слепое и угрюмое раздражение. той стоило догадаться, что выйдет боком или не так, как задумано. что не примет «подачку», не отличая от помощи, что упрется бараном, и не сдвинет никто и ничто. альт оседает в полнейшем бессилии и невозможности изменить.

понять и принять - заевшей пластинкой на подсознании. всеми разом вопросами, погруженными в тишину, и сомнение - черствое. усталость собирается комьями, оседая на плечи неподъемными грузами; пальцы в последней попытке спасения сжимаются в кулаки. хочется вмазать ими по полу, взять джонни за шкирку и хорошо потрясти. накричать прямо в лицо или бросить здесь, в луже собственной гордости. свалить - по просьбе и без второго напоминания; не цепляться за догадки и призрачность выводов.

может, вообще половину придумала - нелепой защитой для осознания. может, правда кроется в том, что он говорит. идиотка звучит двойным голосом: и его, и ее - отчаянным криком внутри. альт собирается мысленно, встает следом за джонни с его железной упертостью, пропуская тревогу взъерошенную - на потом. «потом» переполнено, начиная с предыдущего вечера - происходит так много всего, что кружится голова.

бесконечная тяга к незримому в попытке выдать за что-то более уникальное. назвать это характером и выплюнуть жизнь, которая упорно пытается доказать, что суждение вовсе не верное. в сражении за идеалы, которые спустя столько лет кажутся фикцией; громким голосом среди тишины и привычкой вечно доказывать. не такой и другой, а вокруг - трусы и обычные дураки; цель великая и благая, никто не поймет - сраный мученик.

сжимает имплант и ползет, отрицая любую помощь извне. будет страдать и пыхтеть, не доберется в квартиру до полночи - альт кажется, что тот огрызнется даже на первого встречного. та плетется вблизи на случай внезапного отключения: джонни скорее умрет, чем не докажет самостоятельность. прямо сейчас - обязательно; хватит того унижения, когда не выстоял в одиночку против троих. альт думает, что если бы не имплант, повисающий рядом с лифтом надломами, вернулся бы и доказал. выстрел - лишь эхом и памятью, но все-таки вздрагивает.

- мне насрать, что ты там сказал, - джонни выбирает худший момент, чтобы что-то доказывать; альт в целом не думает, что говорит, и правда находит идеальное время, чтобы уложиться в слова.

лифт тащится скрежетом, специально медлительно и останавливаясь на двух этажах по пути. она смотрит на джонни исключительно боковым зрением, делает вид непричастности, не коробя его независимость. пропускает вперед, когда двери выплевывают безымянных жителей, и встает чуть позади. рукой - ему за спину, но не дотрагиваясь; в десяти сантиметрах, чтобы либо упором, либо схватить. ощущение, что падение будет финальным и джонни не переживет.

беспокойство снова бежит разрядами, улавливая секунду ее отрешенности. теснит раздражение и умещается между бьющими под коркой эмоциями; ничего не проходит, но терпимо ожидает самый неподходящий момент. эффектом внезапности, чтобы не было сил и времени подготовиться; альт отстукивает носком ботинка, словно это поможет унять бушующее внутри. ладонью свободной руки проверяет карманы на наличие табака - пачки закончилась вечером; альт надеется, что у джонни найдется хотя бы с последней сигаретой под крышечкой.

реклама впивается громкими звуками, лифт - отвратительный и изрисованный; видеть сейчас в противовес вчерашнему наплевательству, когда мир умещался в пределах его наличия. губа начинает подрагивать, но звук прибытия до этажа спасает внезапным уведомлением; путешествие до двери - еще одно испытание. альт успевает достать из его кармана карточку до первого шага вперед.

- даже не думай сказать, что дальше справишься сам, - смотрит прямо, пока говорит, и отворачивается - ледяным безразличием к потенциально возможным спорам по этому поводу.

несколько метров с передышкой для отдыха, дверь отъезжает в сторону по первому требованию. альт облокачивается у входа, пока джонни протискивается. в воздухе повисает лживое ощущение, что вечера не было - голова начинает болеть от эмоциональных качелей за такой промежуток времени. хочется завалиться в кровать и не просыпаться несколько дней. или проснуться уже, наконец.

+3

48

Не справится.
Это настолько очевидно, что ответ на реплику около входа в квартиру и не требуется. Он в состоянии разве что промычать что-то неразборчивое и хмыкнуть максимально презрительно, красноречиво демонстрируя своё ко всему отношение.
Не справится, но потенциальная возможность вызова рипера осталась лежать на холодном асфальте несколькими этажами ниже, а ещё одно путешествие на лифте он не вытащит. Гордость не позволит и боль в плече, возникающая каждый раз с новой силой, стоит только пошевелиться или вздохнуть глубже обычного.
Несколько долгих минут в разрисованной кабинке сопровождаются периодическими помутнениями: мутный свет от лампы то становится ярче, то темнеет до цветных кругов перед глазами и чёрных надоедливых точек, сигнализирующих о скорой потере сознания.
Чужой тяжёлый и обеспокоенный вздох перемежается с очередным дуновением сухого ветра прямиком в лицо.

Бред какой-то.

В квартиру он протискивается, ноги переставляя едва-едва. Двигается медленно, опасаясь до сих пор выпускать ошмётки протеза из пальцев то ли в попытке удержать всё в относительном порядке, то ли в попытке удержаться самому.
Ощущение такое, что стоит разжать пальцы, как весь мир выскользнет в один миг. Перестанет существовать, оставляя вместо себя разве что ворох болезненных воспоминаний, что слишком реальны сейчас. Не выйдет отмахнуться. Не выйдет сделать вид, будто бы всё происходило с кем-то ещё. При свете дня настолько хуёво, что можно легко догадаться: с приходом темноты станет только хуже, ведь все демоны выберутся из своих убежищ, воспользуются его уязвимостью и обглодают до костей.
Как бороться со злом, если у него твоё собственное лицо?

Пространство комнаты окутано туманом, но на этот раз в нём нет ничего мало-мальски приятного: перед глазами всё расплывается, требуются усилия для того, чтобы дотащить себя до дивана. Вместо тёплого марева всё тело сковывает морозный холод, из которого в следующую секунду будто бы бросает в дикий жар.
От ощущения некоторой театральности происходящего начинает мутить.
От абсурдности хочется рассмеяться, но из глубины грудной клетки рвётся разве невнятный надрывный кашель в тот же момент, как он опускается на скрипучее сиденье.
Останутся следы багровые на спинке скорее всего. Сосредотачивается и бросает взгляд на простреленное плечо, сжимает челюсти с силой.
Понимание чёткое как никогда до этого.

Не справится он сам, как бы ни хотел, ведь левая рука отказывается хоть как-то реагировать на происходящее.
Поднять взгляд на Альт просто. Поверить в то, что она поймёт всё без слов тоже несложно, но вот заставить себя произнести хоть слово практически невозможно.
Сознание крашится, рвётся на части в разные стороны взбунтовавшейся гордостью в противовес чёткому пониманию того, что с раной разобраться не выйдет в одиночестве.
Пот холодный пробивает, воздух в комнате будто бы липнет специально к лицу, не давая никакой надежды на то, что станет легче.
Глаза прикрывает и пытается дыхание выровнять, мысли урезонить и поставить чёртовы слова в одно предложение.

С тобой всё в порядке? — чёртовы вспышки реальности посреди вязкого болота прошлого. Одно отличить от другого невозможно фактически: он путает размытые и перемазанные кровью силуэты с её обликом. Голова раскалывается в тщетной попытке заставить обе реальности работать по общепринятым законам, но путается с каждой минутой всё больше. Мысли и вопросы всполохами появляются красочно и затухают, не долетая до необходимости быть произнесёнными.
Он перед собой видит то Альт, то пацана какого-то с остекленевшими от ужаса глазами. Когда это всё закончится? Как это закончить? Как?

Под плотно закрытыми веками комната перестаёт существовать: уплывает в вязкий туман бессознательности, какие-либо звуки заглушаются громкостью и бессвязностью собственных мыслей и воспоминаний, головокружительная мутность всего бытия обращается обманчивой лёгкостью. Он пропадает в водовороте всего на несколько секунд, но не имеет ни малейшего понятия о том, как много времени на самом деле проходит в реальном мире.
Все проблемы перестают иметь значение. Тело расслабляется, внутри будто бы кто-то снимает тяжёлый груз с вечно натянутой пружины. Чужое присутствие стирается вместе с обстановкой. Только темнота вокруг и ничего больше. Если не двигаться, то плечо не будет адски болеть. Если не двигаться, то можно не задаваться вопросом о засевшей в плоти пули или о шансах того, что она могла пройти навылет.
Если не двигаться, то можно перестать существовать вместе со всем окружающим пространством. И эта мысль течёт лениво, липнет к спине пропитанной кровью майкой.

+3

49

не может помочь - бесполезность обгладывает каждую кость. альт стоит у двери, прислонившись плечом, и смотрит на джонни, который с трудом пробирается вглубь. невозможность участвовать, а быть лишь немым наблюдателем - протянуть руку, чтобы дотронуться, не составляет труда. не составляет труда что-то высказать, накричать, пытаясь в который раз достучаться до больного сознания - вытащить здравый смысл на первое место и открыть джонни глаза. ранение не царапина, the hand висит полуоторванным грузом по левую сторону, альт следит за каждым движением, отдающим болью под ребрами. но это не то.

закрывает окно, чтобы свет не мучил глаза - полумрак ложится приятнее; топит в себе все, что тревожит собой осознание, прячет - детали и боль - его - которая все же присутствует. джонни медлителен, альт кажется, что дело не в нем, а во времени, что привычно тормозит ради внимания и возможности рассмотреть, теряя в реальностях. что замирает вместе с биением сердца, когда джонни ложится и чуть расслабляется - бесполезность дожирает, не собираясь и на миг останавливаться.

его вопрос возвращается растерянность, альт стоит возле стола и нервно мнет пальцы, не зная, что может сказать. все хорошо - относительно; все хуево - правдивее, но джонни явно ответит, что та разводит истерику с пустяка. истерика действительно есть, но покоится в пограничном еще состоянии и страшится выплыть на поверхность реальности. альт смотрит на мимолетность движений и не представляет, что он испытывает: ни малейшей догадки об ощущениях. о состоянии - различие двух миров внезапно обводится кислотными маркерами.

альт хлопает по столу, останавливая уносящий поток - это не главное. на это время найдется, но необязательно прямо сейчас; джонни - проблема, на которую нужно нацелить пристальное внимание и помочь в пределах возможностей. та подходит к нему, снова ныряя в карман - ключи от машины позвякивают, зазывая поскорее забрать телефон. альт сжимает в ладони металл, быстро осматривая простреленное плечо - знания в медицине покоятся на уровне возле нуля. когда твое имя автоматически вносится в траума тим, такие вопросы теряют необходимость в познаниях.

- обо мне тут волноваться следует в последнюю очередь, - его беспокойство с причинами остаются немой неизвестностью, а альт не находит силы, чтобы подумать о трепете где-то внутри. - я быстро.

вылетает за пределы квартиры, ощущая, как крошится все состояние; самоконтроль - дрожащими пальцами до кнопки вызова, лифт предательски застревает на каком-то из этажей. разгружается и загружается новой порцией жителей, пока та опирается на стену рукой - держать себя не получается, когда рядом нет того, кто разразится всплесками критики. альт прикрывает глаза, вдыхая и выдыхая максимально размеренно - совладать с потоком истерики. обязательно. другого решения не дано.

уличная возня отвлекает всего на мгновение, машина зияет остатками бойни; альт обходит ее по правую сторону, стараясь не смотреть на асфальт - телефон лежит последним предателем на пассажирском сидении. его - находит с разбитым экраном на обратном пути, проверяет нажатием и убеждается, что работает. выдох краткого облегчения: если не закозлится опять в новом витке независимости, не придется выслушивать гневные реплики по поводу корпорации. альт надеется, что джонни одумается, просчитав все последствия сам, наедине и в ее отсутствие; примет решение - правильно.

альт стоит у двери пару минут и переводит дыхание. там - реальность с ее отвратительной откровенностью; ломает собой все эмоции и уложенное практически по местам. там нет возможности удержать то, что рвется наружу какой-то дебильной интерпретацией искренности, там нет способности к хладнокровию и мнимого убеждения, что поступила бы так же с любым, кого задевает несправедливостью города. там чистый поток молчания, в котором находит гармонию, но в таком состоянии хочется говорить - самое страшное.

- твой рипер или мои траума тим? - вопрос слетает еще на пороге, пока руки держат два телефона.

действия вопреки эмоциям, решительность вытесняет желание рассуждать на темы с пометкой опасности. альт присаживается на диван возле джонни, все еще игнорируя переломанный имплант и плечо. смотрит в глаза, пусть и закрытые - когда тот их откроет, то встретится с исключительной стойкостью и серьезностью. никаких поблажек и подачек в угоду его независимости или детской вредности.

- построишь из себя самостоятельного и независимого, когда перестанешь истекать кровью, - помягче, чем предыдущий вопрос; жалость - щемящую и очевидную - пытается скрыть всеми способами.

лучше быть раздраженной и злой, чем дать джонни почувствовать сострадание.

+3

50

Не пизди, Майк, ты не вернёшься.
Холодный пот мешается с внутренним жаром, превращает всё пространство комнаты в тесную клетку. Глаза открывать нет никакого желания, ведь он прекрасно знает, что именно увидит: всё уже происходило сотню раз до этого, возвращаясь призрачным туманом в тот самый момент, когда разум достаточно не властен над хаотичным движением мыслей.
Веки сжать необходимо только сильнее, чтобы вместо чёткой картинки — только разводы цветных пятен в кромешной темноте. Призраки прошлого не уходят, не оставляют в покое, но будто бы из жалости замолкают на какое-то время, если достаточно долго игнорировать. Его коробит от такой унизительной ослабленности перед лицом собственного прошлого, но сейчас внутри черепной коробки разгорается пожар невообразимых размеров, а кончики пальцев правой руки обдаёт холодом.
Он чувствует фактуру диванной обивки и при этом готов поклясться в том, что территорию комнаты разрывают оглушительные взрывы снарядов.
Прогресс пугает каждого, кто остаётся с ним один на один. Когда приходит понимание, что предоставленное им мнимое удобство — ширма, за которой прячется невиданных размеров военная мощь. Дело всегда в оружии. В смертях. В завоевании. И никогда — в людях.
Если Майк сейчас снова уйдёт, то никогда больше не вернётся. Останется напоминанием только отпечаток ладони в пальцах, которую сжимали когда-то со всей силы от ужаса, что любой следующий вздох может быть последним.
Голос звучит искажением, он теряется в наступившей сразу после тишине.

Шипение двери не доносится до сознания.
В темноту с тишиной провалиться — великий соблазн, которому невозможно противиться. Он и не собирается. Съезжает понемногу вбок, приваливаясь к спинке дивана до тех самых пор, пока плечо раненное не врезается в обивку, не разбивается на сотни мельчайших осколков, до боли впивающихся в плоть с жадностью.
Темноту перед глазами вновь разрывают вспышки света. Шипение. Своё собственное, раздающееся за несколько вечностей до того, как воспоминания развеются под натиском чужого голоса.
Подняться удаётся разве что рывком, чтобы не было никаких шансов не удержаться. 
Маяком отсвечивает, удерживая сознание на самом краю перед новым прыжком в вязкое прошлое. Сосредотачивается на каждом произнесённом слове, но смотрит только перед собой.
Милт. — в глотке слишком сухо, в голове — набитая битым стеклом вата. Вечность в тишине идёт на пользу, наваждение спадает неохотно, оставляя после себя тошнотворную слабость. Её силуэт всё ещё нечёткий слишком. Необходимо проморгаться. 
Набери Милта.
Слова ощущаются как что-то иноземное. Он не уверен ни в том, как звучит голос, ни в том, что именно он говорит и насколько мысли соответствуют произнесённому.

Пружины поскрипывают жалобно и только так становится понятно, что она пересекает пространство от входной двери до него самого. Голос звучит мягко, опасно обволакивающе. Провалиться бы в него и не возвращаться к той реальности, где нужно разбираться с болью в плече и грудной клетке.
Затылком назад, чтобы перед открытыми глазами — только серый потолок. Голос — доказательство её присутствия и значимости. Здравый смысл в словах однозначен и очевиден. Упрямиться нет никаких сил, в копилку отправляется ещё один побег с войны, хоть уже и межличностной.
Хочется сказать, что никакой игры в независимость здесь нет сейчас, только вот каждую клеточку тела пробивает дрожью. Пальцы сжимаются на протезе крепче в поисках опоры реальности, но находят только очередной виток болезненной фантазии.
Сожаления — вязкое болото. Искренний ужас перед пережитым — липкая смола, утягивающая на самое дно. Слабость в теле — выбивающая воздух из лёгких за одно мгновение. Связные мысли вертятся вокруг имени «Милт», цепляются намертво.
Лишь бы только никакой «Траумы», никакой гласности и никаких потуг в покидание квартиры ближайшие несколько дней.
Мысль спотыкается откровенно, ведь ощущение такое, будто бы между стычкой и этим самым диваном уже проходит неделя, по меньшей мере.

+3

51

все вокруг черствое и неподатливое - альт мир не нравится. не нравится реальность, в которой присутствует, в которой сидит, рыская в телефоне в поиске имени; не нравится та составляющая, в которой джонни с трудом двигает пальцами, корчится - может и незаметно для него самого - от любого движения. где спинка дивана темнеет от крови, явной даже в царящей здесь полутьме; где нужно говорить милту о том, что случилось, подробно описывая серьезность ранений. где нужно их видеть и быть неспособной взгляд отвести даже на десяток секунд.

голос дрожит, пока альт говорит, выдавая всю нервозность момента. беспокойство прячется за волнением, рыская в поисках мест послабее, чтобы окончательно вырваться; выдох - глубокий и муторный - знаменует о новой порции ожидания самого неприятного. имя чужое покоится на поверхности, альт не может представить, чем может закончиться сегодняшний день. все внутри разрывается от каждого вдоха, который тяжелее дефолтного. хочется усадить джонни и заставить не двигаться, связать по рукам и ногам - обездвижить и вытерпеть до прихода милта в качестве помощи.

пожалеть о том, что вечером становится радостью; о квартире, которую видит будто бы в третий раз. лучше бы у нее, как было привычно и принято, без откровений и искренности - намеки о том, что не стоит пытаться все изменить. абсурдность мышления не зависает волной осознания, альт упорно ищет причины и следствия, которые можно связать самыми дебильными нитями; винить окружение и решения - их - и не сходиться на заключении, что так и было задумано кем-то извне. что избиение - вопрос исключительно времени; что отделался не худшим сценарием: легкое целое, джонни дышит и жив.

альт находит сигареты у него на столе, мнет пачку в руках, словно обдумывая, спасет ли табак в такой ситуации: слова не находятся, реакцию хочется скрыть всеми возможными способами. закурить и втянуться, позволяя мыслям запаузиться на короткий отрезок времени. альт отвлекается на взмывающий дым; смотрит под потолок, где тот расползается почти прозрачными волнами, и все так же молчит. говорить - будто табу; невозможное и ненужное, бесполезная трата времени, потому что реальность услужливо разобьет даже то, что было сказано вслух.

хрупкость момента - всего; разница ощущений и разнообразие ракурса. комната словно другая, без остатков вчерашней волшебности, без ярких линий по очертаниям. и диван - взгляд опускается ниже. никакого намека на приятность момента, на туманность сознания и неважность того, что покоится за пределами. ладонь - правая - отзывается фантомным касанием, оголенными чувствами под синтой и всего, что обычно находится в тишине. альт смотрит на джонни, когда тот устремляет взгляд в потолок, и кладет руку тому на бедро. неважность воюет с какой-то видимой ценностью, мозг сигналит о том, что так быть рядом спокойнее.

- могу найти что-нибудь выпить, если не собираешься сегодня за руль, - юмор претендует на звание худшего в истории человечества, но помогает расслабиться. - может, хочешь чего-нибудь? милт приедет через полчаса минимум.

справляться с волнением вроде бы получается, альт поднимается в поисках выпивки, не дожидаясь согласия. унять нервозность активностью, замять все мысли поиском алкогольного: милт обрастает ореолом святого спасителя и четкой инструкцией. альт снова ломается об укор собственной бесполезности, имя «майк» висит незнакомой и запретной для нее информацией. из прошлого - та догадывается - из того, что невозможно представить даже самым богатым воображением; текстами песен и признанием в музыке. пласт его биографии с отпечатком даже до настоящего времени.

- милт сильно беспокоился и не был удивлен. давно тебя знает, судя по всему, - говорит как-то слишком спокойно, пытаясь отвлечь оба разума от реальности. - и сорвался сюда сразу же. неплохой парень, кажется.

альт возвращается обратно к дивану, хватая с собой футболку из другой комнаты. бутылка открытого виски находится кстати и очень вовремя, ожидание снова липнет нарастающим беспокойством, заставляя внимательно осмотреть плечо: пока джонни не двигается, кровотечение не усиливается. альт действует по указаниям, и ткань намокает в руке, пропитываясь мерзотным запахом: искать в квартире аптечку с антисептиком выглядит глупой затеей процентов на сто. приложить и прижать - приказом незнакомого голоса; альт делает в точности по инструкции, рука джонни не двигается, все еще хватая имплант.

- джонни.

альт касается влажной тканью плеча - причастность к происходящему заносит на новый круг непринятия реальности. слишком правдиво, но словно не с ним; кадром из фильма, паленым брейндансом и сном - чем угодно, только не настоящей линией времени. отрицанием очевидного, будто поможет спасти.

Отредактировано Alt (2021-02-11 23:10:25)

+3

52

Из марева невнятности хочется выпутаться. Будто бы оказывается тяжёлым одеялом придавленный в летнюю ночь: и при открытом настежь окне и эфемерной свободе, бушующей по ту сторону, остаётся ощущение задушенности, пот крупными каплями стекает вдоль позвоночника, пригвождая к одному месте без возможности пошевелиться. В каждой клеточке тела разливается обманчивая расслабленность, что при самом крохотном движении обращается в тягучий свинец. Веки тяжелеют, но спасительное забвение до самого утра не наступает. В голове бьются ленивым ритмом мысли разрозненные и не имеющие никакой внятности. Остаётся только лежать, широко раскинув руки и ноги, дышать тяжело в попытке втянуть в себя хоть сколько-нибудь прохлады внешнего мира, но всё тщетно: прохладнее не становится, кожа липнет к воздуху в помещении, ветер будто бы сталкивается с невидимой преградой, остаётся зажатым между оконными рамами.
Он сам застревает между реальностью и отражением себя прошлого. Воздуха не хватает и на секунду кажется, что крови слишком много для того, чтобы закрыть глаза в ожидании, когда разум растворится.
Нет, нужно держаться. Бывало хуже. Будет хуже ещё не раз. На диване в загаженной квартире умирают крысы, а не герои.

Потолок перед глазами болезненно серый, — и как только раньше не замечал? — бездушный в своём равнодушии. На одного своего жителя смотрит бесстрастно, потом за другим наблюдает. И так на протяжении нескольких десятков лет в одну и другую сторону от исходной точки, если только башня столько выстоит. Есть ли в городе хоть что-то настолько постоянное, чтобы не истереться в пыль с течением времени? Разве что только разруха полная и основательная.
Кивок в ответ на чужой голос выходит иррационально выверенным, совершённым будто бы по привычке, ведь суть вопроса добирается до мозга спустя несколько долгих секунд, отдающих вечностью. Страх липкий за судьбу растворившегося в предложениях Майка не отпускает, но пальцы разжимает. Сильно желание бросать взгляды на входную дверь в каком-то порыве ожидания, что товарищ вот-вот появится на пороге.
Сознание разрезает безжалостно реальность пополам — не появится.
Видел ячейку его в Колумбариуме. В гневе захлёбывался от понимания, что большего этот город и не предоставит. Крохотная обезличенная коробка с табличкой — максимум, на который можно надеяться, когда своё по земле отходишь.
Люди приходят и уходят. Смертность всё ещё превышает рождаемость. За что тогда умирать? За что бороться?
Полчаса? Я бы успел уже несколько раз откинуться, если бы всё было серьёзнее. — во рту будто бы тоже кусок ваты, невнятность с каждым словом повышается, но в собственной голове он звучит чётко и уверенно. — Обезбола всё равно нет, так что… — забыться выходит легко до противного и плечами пожать за секунду до выстрелившей заново жгучей боли.
Вновь взгляд устремляется в потолок, потому что так проще: дышать, цепляться за осознание происходящего и игнорировать непомерное желание глаза закрыть вовсе. Изображение сжимается будто бы в какой-то момент, затягивается темнотой, а он почти проваливается в бессознательное, жар ладони на бедре — греющее в и без того знойный день одеяло. По глотке в лёгкие — топлёное молоко.
Пальцы немеют от крепкой хватки, плечевой сустав огнём горит и будто бы каждую секунду под натиском ломается и крошится.
Рык из грудины рвётся в тот же миг, как влажное и цепкое прижимается к плечу, ударяет резким запахом в ноздри. Дёрнуться заставляет, возвращаясь к реальности.
За руль ещё долго не сядет.

Имя, к собственной личности кривыми нитками пришитое, теперь оторваться грозит от любого неосторожного движения. Именно поэтому так невообразимо нужен Милт: маску подлатать, зашить футляр выверенными движениями руки, чтобы ни за что и никогда больше не пропустить в мир то, что глубоко внутри. Заплатку поставить, если потребуется, и оставить шрам в напоминание.
Он их столько залатал, что разговоры лишними кажутся как никогда до этого.
Тридцать минут в ожидании — ничто, если сравнивать с той парой минут, которым подвластно оказалось повернуть весь ход дня в иное русло.
Вечность, которой не хватает на что-то связное и осмысленное: рот открывает, отрываясь от поглощения огненной жидкости и под аккомпанемент из барабанов и мягкого штиля в голове пытается мысль донести. Не выходит.
Милт беспокоится. Она беспокоится. Состояние такое, что всё, чего хочется — скрыться во мраке соседней комнаты до тех, пока не утихнет и не отпустит. Чтобы сделать вид, что ничего не было. Чтобы через пару дней спину держать прямо до болезненности и травить байки о том, как; или ничего не говорить вовсе.
Поглощённость собственной болью застилает глаза.
Сложно поймать тайминги.
Я здесь? — вызволенное с тяжёлым придыханием звучит за несколько секунд до того, как входная дверь вновь шуршит, отъезжая и впуская человека внутрь.
Так не может быть. Полчаса не пролетают скоростью в один раз прикрытые глаза.
Изоляция самовольная при полной физической доступности не должна рассыпаться в прах от неосторожного движения.
Хмыкнуть хочется презрительно, мол, кому вообще какое дело? Никто никому ничего не должен. Всем на всех насрать. Доводы разбиваются об очередной взгляд, бросивший беспокойство искренне так, будто бы это боевой снаряд.
Капитуляция полная и молчаливая. Зря только дезертировал — отличный бы вышел агент, сжимающий челюсти до судороги и не раскрывающий всех возможных и невозможных тайн.
Недовольство чужое в каждом слове слышится. Игнорировать  — необходимость привычная, только вот отмахнуться не выходит — нечем.
Алкоголя в крови больше достаточного количества намного, чтобы выхватывать только черты лица и нахмуренные брови; движения чёткие на контрасте с общей размытостью происходящего. Указания резкие — не ему.
Вспышка в правом плече оглушительная, до судорожного вдоха пробирающая.
Жить будет. — завершение предложения знакомым голосом — ещё одна пущенная пуля. Шорох двери служит знаком опознавательным о том, что в комнате на одного посетителя только что меньше стало.
Слева царит непривычная пустота и лёгкость, обдумать которую связано не выходит, ведь сознание ускользает в спасительные темноту и забвение.
Пробуждение сопровождается головой раскалывающейся и разрядами болевыми вдоль всей правой руки от любого неосторожного движения.
Он всё ещё здесь. Жить будет.
Нетвёрдыми шагами по направлению от дивана к кухонному шкафу за новой порцией горячительного.
Пятна темнеющие оставить вне зоны опознавания. Памятую пачку сигарет выцепить взглядом и сигарету, затушенную в пепельнице буквально недавно.
Пустота по левой стороне крошит мироощущение целиком и полностью, преумножая в ненавистной уязвимости.
Пальцы правой зажимают горлышко вскрытой бутылки накрепко, пока одну ногу за другой переставлять приходится в осмотре привычного, но теперь неуловимо изменённого.
Как много он сказал в беспамятстве? Как много не произнёс, хотя должен был?
Она находится у окна, покрытая призрачной бледностью.
Бутылку протягивает с немым признанием, что не только ему сегодня и здесь обезболивающее необходимо.

+3

53

беспокойство не кажется больше неправильным: милт выпрямляет изогнутость реальности просто своим присутствием. сетует на его вспыльчивость и жужжит о безопасности, о которой джонни не думает; дает четкие указания, разбавляя собой тишину и неловкость чужой уязвимости. не боится сказать все, о чем думает, хоть и прилетает в ответ нахмуренной мимикой - джонни реагирует медленно. зависает на пару секунд, словно бы обрабатывая любое движение, и отключается волнами. сознание чередуется с провалами в сон - слишком короткими, чтобы заметить ему, но док кивает, мол, все хорошо и ничего удивительного: организм пытается бороться со всем, что творится сейчас в голове.

альт помогает по мере возможностей, старается слушать, делая все с минимальной неловкостью: пальцы не хотят откликаться на полной скорости, черствея в движениях. кончики словно покрываются льдом и не сгибаются, голова тяжелеет вместе с уставшими веками; держать фокус на голосе сложно до безобразия. у милта движения четкие, тот орудует инструментами слишком уверенно - альт ощущает, что кружится реальность, когда док добирается до левой руки. пару щелчков, разрезающих тишину своей металличностью, скрежет пластин и провода, что покорежены слишком сильным ударом чуть выше локтя. недовольные комментарии по поводу чей-то способности примагничивать неприятности - альт милта не знает, но тот определенно ей нравится.

высчитать время - раздел невозможного; все катится кубарем настолько запутанным, что альт с трудом воспринимает реальность реальностью. под дымкой и туманностью комнаты - темнее, чем у сигаретного марева. бумага ощущается особенно жесткой, зависая в руке между пальцами, когда милт заканчивает и уносит с собой целый имплант. вдох табака заставляет прокашляться, потому что затяжка участвует в мыслях, что вьются скользкими змеями. альт смотрит на джонни долго и слишком внимательно - осознание чего-то банального летит истерическим хохотом в голове.

он - человек; абсурдность мышления она списывает на впечатлительность. не смотреть на отсутствие руки не получается, взгляд то и дело ныряет на левую сторону. «жить будет» - обещание, которое разделяет нервозность и панику; выдыхает спокойнее, глядя на джонни в сознании, и подходит к окну, чтобы зачерпнуть относительно свежего воздуха. сигарета остается лежать недокуренной в пепельнице, та тлеет в параллель с внутренней выдержкой, альт прикрывает глаза всего на пару секунд, собирая части чего-то разбитого.

от былого испуга лишь бледность и желание выспаться - пара суток в отключении от этой реальности; возможность все уложить и смириться с моментам двойной уязвимости. альт смотрит на джонни, который бредет шаткой походкой до кухни, чтобы выхватить еще одну порцию горячительного. выпить - определенно стоит сегодня или сейчас; замять ребристость легкого шока в привычном беспамятстве, зависая в подушке, пока не расколется голова. нырнуть в работу сразу же после того, как проснется, чтобы не дать и секунды на возвращение картинок из памяти.

держать себя в строгости реакций удается почти до последнего: пальцы больше не заходятся дрожью, губы не знаменуют о подходящей истерике. альт опирается спиной на стену возле окна, все еще следуя взглядом за чужими шагами, тянет руку в ответ на предложенный алкоголь - секунда собственной слабости умудряется выхватить управление. подается навстречу, игнорируя выпивку, чтобы обнять; старается не задеть собой скрытое под бинтами плечо, избегая пустоту по левую сторону. знает, что реакция станет незамедлительной и вовсе не той, где каждый говорит друг другу, что будет все хорошо.

пальцы сжимаются на футболке сами собой, альт честно хочет сделать пару шагов назад, но не получается. зависает прижавшейся статуей, мажет губами возле ключицы, пряча под шею лицо - все под грифом прошлого вечера. скомкать в единое откровение и спрятать подальше с запретом на повторение; контроль над собой - не у нее. избыток эмоций и слишком долгое отрешение от настоящего, все внутри ожидает выпада злости и правильной реакции на ее поведение. отсчет в голове до пяти, чтобы, наконец, вернуться к стене и окну.

- если тебе нужно что-то, - не договаривает, забирая бутылку, чтобы сделать пару глотков.

вкуса не чувствует, горло обдает обычным огнем. альт протягивает алкоголь обратно к джонни, кивая в знак благодарности: то, что требуется прямо сейчас.

Отредактировано Alt (2021-02-17 15:04:14)

+3

54

Безвозмездно отданное тепло — та самая роскошь, на которую никогда не хватит никаких денег. Можно купаться в евродолларах и отрезать себя от нищих улиц Сити искусственной пародией на живую изгородь с множеством роботов-охранников, но одиночество никуда деть не выйдет. В реальности, где вместо чувств приходится покупать дешёвую подделку и несколько часов скоротечного удовольствия, настоящая забота кажется чем-то опасным и пугающим. Не вписывающимся в окружающий мир от слова «совсем».
Понимание, что на самом деле липкие путы расступаются податливо от пары тёплых прикосновений, — предназначенное только для самого себя откровение.
Альт продолжает крошить мир вокруг себя. Ещё пара секунд — и город за окном помехами пойдёт, заискрится и затухнет выбитыми ко всем чертям лампочками.
Слова топятся в содержимом бутылки, долетают до сознания неохотно и максимально неспешно. Легко проигнорировать и спину выпрямить в немом напоминании самому себе, что ничего ему не нужно.
Это неправда. Она это знает.
Она видела оживляющее присутствие Милта. Она видела самое сокровенное, на что редко остаётся право в Сити, — человечность. Уязвимую и расходящуюся целиком и полностью с образом с телеэкранов и газетных статей. Проще оставаться выдумкой. Скроенной из чужой болтовни личностью. Но ни за что не обнажать свои слабости. Не истекать кровью.
Не ловить себя на ужасающей мысли о страхе откинуться здесь и сейчас, не добившись ничего из задуманного.
Воспоминанием, которое наскучит читателям и зрителям уже через пару дней. При всём осознании собственной исключительности, он знает, что траур не длится долго.
Страшнее всего — быть забытым.
Будто бы и не было никогда.

Он не знает, что ему нужно, пожалуй, впервые за мучительно долгое время. Количество выпитого не делает пережитое более выносимым. Правое плечо всё ещё ноет нестерпимо. Левое — тянет вбок своей свинцовой лёгкостью. Он ощущает себя брошенной в спешке пешкой погорелого кукольного театра. Цельность и независимость ставится под вопрос слишком просто.
Жизнь вновь напоминает о том, как легко переломить все кости и оставить задыхаться на бетонном полу. Шепчет в ухо могильным холодом, возвращая в войну давно, казалось бы, пережитую.
Пальцы ледяные горечью и жаром отдают, вцепившись в ткань футболки. Чужой испуг — очевидность, на которую глаза бы закрыть ради собственной относительной вменяемости.
Он не знает, что ему нужно.
Для любой абсолютно просьбы слов не найдётся никогда. Не в его правилах просить что-либо. Гнать прочь — решение заведомо провальное и именно поэтому остаётся единственно верным вариантом.
Зависимость карается. Доказательств этому — не сосчитать.

Объятия скорые остаются бронежилетом поверх отбитых рёбер. Тепло от губ возле ключиц не исчезает, несмотря на то, что по его ощущениям проходит целая вечность. Бутылка в пальцах — якорь привычности. Без сотрясения мира нежностью и вниманием. Нужно было вырваться из оков собственного разума и убедить Милта увести её.
Нет, это тоже целиком и полностью — не в характере.
Смотрит на неё молчаливо, пока глотку дерёт терпкими градусами. В голове вновь — приятный дурман из отсутствия связных мыслей и ваты. Облокотиться на стену по привычке, но не учесть значимого отсутствия. Оступиться и вмазаться в отягощающую реальность. Вспыхнуть новой волной нетрезвого раздражения.
Ничего не нужно.
Отрезать, зная, что на новом витке всё начнётся с самого начала. Каждый раз увеличивать дистанцию, на самом деле сокращая расстояние. На расстоянии вытянутой руки, чтобы ни за что не сознаваться в необходимости.
Руки на груди хочется сложить привычным жестом, но вместо этого пальцы правой только за рукав футболки цепляются.
И точки вроде бы расставлены, воздух вязким становится. Слабость в организме невыносимая, осесть на кровать выходит не в пример тяжко.
Ты или уходишь, или перестаёшь смотреть на меня так. — собственная неспособность решить дальнейшее на поверхности лежит, поэтому привычно ставит ей в вину. Вариант второй в поддержку собственному состоянию завуалирован. Списать позже на нанесённые травмы и выпивку – идеальный вариант.

+3

55

секреты захлопнутся, останутся цельными оболочками, чтобы никогда не тревожить опасное; день утонет в воспоминаниях, насильно отброшенный на самый темный закоулок сознания. запрет на открытие и ворошение прошлого, нечеткой картинкой в отдельных фрагментах реальности, где не разрывает объятий и не сетует на нарушение личных границ. не комментирует даже - двойные линии для внимания красуются под догадками и норовят выскочить едкостью реакции. напомнить в следующее мгновение, что видит куда больше, чем требуется, что защита - его - ломается вопреки чему-то привычному; что понимает, несмотря на упорство многое скрыть.

не говорит, потому что не должно быть произнесенным, зависая все тем же немым и глубоким выводом. потому что теряется между пойлом дерьмового качества и синтой, что все еще в памяти лелеет дорожками; где-то в касаниях, от которых исчезает всякое понимание хода мира и времени; в еле слышном звучании музыки - струны все еще прогибаются пальцами. альт моргает, пытаясь сорвать с этой реалии туман особых моментов из памяти, - не сейчас. бесконечный поток отложенной информации, чтобы хорошенько его разобрать под тихим шорохом кулеров. в отсутствии джонни, потому что думать нормально в его присутствии не получается никогда.

под спиной - стена возле окна и шума от улицы, альт смотрит на джонни, который теряет опору по левую сторону. успевает собой среагировать и не двинуться по направлению в непрошенной помощи, раздражение ощущается моментальным всплеском посреди помещения, заставляя поджать губы и топить к черту любую эмоцию. нейтральность - единственное, что подходит под течение происходящего; альт предпринимает попытку не реагировать слишком бурным потоком мышления; остаться стоять при любом раскладе реальности и не смотреть так, как ему не нравится, а ей - очень хочется.

помощь не примет, считая подачкой и собственной слабостью, не воспримет нормально и исключительной искренностью - в отдалении слышится что-то о безразличности человечества. о том, что все это фальшь и попытка потешить свое самолюбие; помочь только себе - его интонации въезжают под корку такими прочными прутьями, что не выдрать даже с усилием. двоякость человеческой сущности: прошлое тянет без возможности кому-либо доверять. винить его в этом абсолютно бессмысленно, когда у каждого за спиной ворох психологических травм и тараканов, гарцующих под прочностью черепа.

- как? с сожалением о случившемся? - все происходит без ее прямого участия.

нервозность присутствует, не исчезает бесследно после того, как все приближается до нормальности - совсем относительной. раздражение делится на двоих из-за повышенной концентрации в воздухе, альт хмурит брови и смотрит на джонни без какой-либо жалости; время претензий выбирается абсолютно не лучшее, но топит своей неспособностью поставить на стоп. джонни храбрится в привычной манере показать всем, что вовсе не сломленный обстоятельством, - восхищение его стальной стойкостью расползается по углам и бессовестно прячется.

- лучше сдохнешь, чем позволишь себе помочь? - вопрос риторический и слышится отзвуком телефона, летящего на асфальт.

альт пытается контролировать интонации - злость ее игнорирует. льется грубостью, которую лишь усиливает скрытый под слоем рациональности страх. очевидность ответа, который не требуется, восходит высокими стенами вокруг его личности, все снова бежит сломя голову в обратную сторону. делит вечер отрезками слишком неравными, которые хочется выцепить на линии времени и сохранить. альт кажется, что вся ночь просто игра больного воображения, что не было и половины того, что случается; что синта восхитительна, раз остается настолько удручающее послевкусие.

альт долетает до джонни за пару шагов, хватает бутылку из рук ради глотка и затыкается с опозданием в пару секунд. алкоголь расползается жидким огнем, заставляя защуриться от неприятного ощущения, мир тормозит в своей живости, и жалость о сказанном тлеет на фоне сознания. альт думает, что иначе он не поймет; что фразы, подходящие для других и с приторной сладостью, обрастут лишь кучей сомнений в их нелживой правдивости. альт хочется верить, что у витающего здесь раздражения глубокий смысл и их личная искренность.

- это не жалость, джонни.

протягивает бутылку обратно в завуалированном перемирии.

Отредактировано Alt (2021-02-20 16:46:02)

+3

56

Everything I’ve ever let go of has claw marks on it.
Бутылка в пальцы возвращается со ставшей привычной настойчивостью. Бомба замедленного действия, которая лишь отдалённо напоминает те, что взрывались под самыми ногами когда-то давным-давно.
Видел и знает, к чему тяга приводит, но упрямо продолжает заливать горячительную жидкость не сколько в надежде, что та порешает все проблемы, сколько в попытке доказать, что всё под контролем — с ним ничего не произойдёт, его градусы не раздробят на составляющие, только вот голова предательски теряет всякую ось движения, а предметы перед глазами грозятся вновь расползтись кругами по тёмной воде.
Может быть, она права. Может, к жалости это не имеет никакого отношения.
Есть крошечная вероятность, что прогнило всё вокруг не до основания и кому-то ещё может быть дело. По-настоящему.
Рассмеяться бы приторности собственных размышлений, да только лицевые мышцы будто бы сводит намертво. Не человек — слепок самого себя, застывший в эту секунду из-за разрушительности мыслей.
Лучше ли сдохнуть, чем дать действительно помочь себе? Признать, что помощь необходима? Никогда.

Каждый в момент столкновения с судьбой пребывает в полнейшем одиночестве. Надежда на опору в лице другого человека себя решительно не оправдывает, оставляя после — в салоне душного и пропахшего отчаянием междугороднего рейсового автобуса, увозящего куда-то далеко за горизонт. В новую жизнь. В новое начало.
Каждый поворот в истории — вцепившиеся намертво когти. Чтобы разорвать, душу вытрясти и оставить собирать сызнова.
Война не прекращается с дезертирством. Спокойствие не наступает, заставляя всё время бежать куда-то вперёд в попытке хотя бы кончиками пальцев мазнуть по желаемому и убедиться — не выдумал, действительно существует.
Тогда что это? — слова горчат совместно с градусами, хоть ответ ему и не требуется. Она могла уйти множество раз до происходящего сегодня. Могла махнуть рукой и упорхнуть в собственную реальность до тех самых пор, пока они вновь не пересекутся.
Яростное желание небезразличия обретает форму и именно поэтому единственно верное — оттолкнуть и закрыться на все засовы, что никто и никогда так близко.

Ответ известен, поэтому так необходимо, чтобы сейчас она соврала.

Один на один. Когда лёгкие выталкивают последний хриплый вздох. Когда мальчишки, которым бы о школьных заботах переживать, бледнеют и в стеклянных призраков обращаются. Когда под кожей осознание горит, что любой вдох в этой жизни может быть последним вне зависимости: в городе ты или на поле ведения военных действий.
Радиопомехами всё ещё за пределами городской территории гремят взрывы. Дезертировать с войны в собственной голове не представляется возможным. Стерпеться с мыслью что себя необходимо влачить через всю жизнь — абсурд, из-за которого по ночам спать выходит через раз.
Твои сожаления нихуя не поправят. — слова-пули, предназначенные для всех целей сразу, но он сегодня продолжает упрямо промахиваться. Бутылка с лёгким стуком опускается дном на пол.
В голове — апокалиптический хаос. В грудине — холодное осознание не_бесстрастности, с которым не может справиться.
Не сдохну. — не простое желание огрызнуться, а неоспоримая истина. Убеждённость в собственной неуязвимости даже сейчас вопреки общему состоянию, потому что иначе не выбраться. Помощь ему нужна не больше той, что рипером предоставляется. Без моральной поддержки можно жить. Без крепкой руки, удерживающей от падения, можно жить.
Не хочется, но можно. Если другого выбора нет.
Не ответ на вопрос заданный ни разу, и она между строк прочитает без труда.
Перемирие с привкусом пороха и багровыми ранениями. Константа помимо высоких градусов, обрастающая чертами своеобразной поддержки. Осторожно настолько, чтобы была возможность игнорировать каждый раз.
От резкого движения в попытке устроиться на кровати — выстрелом новым в упор в и без того пострадавшее плечо.
Втянуть воздух сквозь зубы и точку поставить в этом обсуждении.
Ничего не произошло из того, что нельзя поправить. Успокойся.

+3

57

это останется скомканным на периферии сознания, не будет в словах и ответом тем более; еле заметным эскизом картины, наброском и подписью впопыхах; почерком - обязательно нечитабельным и с корявыми буквами. смысл утонет, как бывает обычно за секунду до того, чтобы высказать. замнется реальностью и ожидаемой реакцией, чтобы добраться до понимания способом куда изощреннее; всплеском открытия посреди рандомного вечера - не выдрать клешнями и без возможности обмануть себя и его. альт прячет глаза, отпуская бутылку из рук, и спокойствие снова подползает к ногам.

- у тебя кровь на лице.

не отвечать. отвлекать все внимание от опасного, двигать границы в разные стороны, чтобы никому не достать. оставить все в той колее, в которой присутствует вовсе не первый год. все всех устраивает - альт напоминает себе каждый день, мнет недовольства заученной фразой сразу по требованию; привычка намертво прирастает к важному в голове. не беспокоит среди повседневной серости буднего и даже не ставит в телефоне напоминания, все бежит по накатанной, все становится данностью, которая не нарушится - пасть клацает где-то над ухом, угрожая загрызть любую попытку это достать.

- сожаления и не должны что-то править, это работа риперов.

говорит не она, плавая в очередной волне отрешенности, отзывается на его мнение противоположным своим. позабытым упорством - только бы без согласия, пусть джонни и прав. зазнайство - альт хочется верить - а не попытка подмять; каждый в итоге останется при своих выводах, стены не двинутся, и ось не сойдет по намеченной линии. от этого вечера не изменится ничего в глобальном значении, но еле заметная мысль о внутренних может испортить все абсолютно просто наличием. альт смотрит на джонни, пытаясь найти в нем хоть малейший намек, что нервирует не только ее.

он не сдохнет сегодня или сейчас - ощущение неподвластно сомнению; он сдохнет не так, потому что это противоречит всей его сущности. не обыденно и не способом, как умирает в городе большинство: не от пули каких-то ребят, не выходящих за пределы района, в котором живут. не в потасовке за звание главного идиота вечера и не по пьяни, потому что пора было бросить еще полторы бутылки назад. ей хочется верить, что ощущение строится на какой-то там интуиции, что не окажется ложной и не ошарашит собой в доказательство. край кровати слегка прогибается, когда альт присаживается из-за накатившей усталости.

перед глазами всплывают синие матрицы - желание оказаться там, где все пребывает в строгости логики. где альт не думает даже о том, что стоит оставить несказанным; без двоякости разума и вороха выводов. вытащить информацию проще простого, выкопать в тысячи строк самое главное, изменить в угоду желания и увидеть логичный итог. пару секунд реального времени, пока картинка ломается под натиском простого хотения. джонни - в контрасте - остается лежать, игнорируя всплывшие образы, альт кладет свою ладонь на его лишь потому, что это кажется нужным и правильным.

встает за курткой, которая остается в той комнате скинутой из-за жара - алкогольного или внутри. время начинает наверстывать скорость, которая слишком медлительно тащится еще с общего пробуждения, и сигареты снова зажимаются пальцами. пачка летит к джонни в кровать, альт щелкает зажигалкой для сотой порции смертельного воздуха; сигарета умирает вместе с уведомлениями, которые свайпает в сторону. присутствие здесь абсолютно ненужное - понимается без обид. альт еще раз затягивается, прежде чем отдать сигарету в теплую руку и полоснуть взглядом отсутствие металлической.

- если ничего не нужно, то я сваливаю и оставляю тебя в отвратительно бесконечном одиночестве, - выворачивает шуткой, чтобы не докопался, даже если попробует. - но если вдруг что, то ты сам знаешь.

голос милта все еще ощущается в этой квартире строгими указаниями, альт кажется, что джонни послушает. может, не сразу и после борьбы с привычным желанием сделать так, как захочется самому. давить на него своими эмоциями - лишнее; вокруг слишком много всего требует время на то, чтобы просто поселиться в сознании и перестать путать реальности между собой. откровений достаточно, чтобы в панике разбегаться по личным углам и разжевывать каждое, но с разными выводами. голова ощущается собранной, но явно без былой еще вечером цельности - привычка похлеще, чем простое курение, заставляет альт нетерпеливо сжимать кулак.

+3


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Прожитое » and the snakes start to sing