POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » завтра будет веселее


завтра будет веселее

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://i.imgur.com/mJBODNc.png


НАМ СЕГОДНЯ К ТРЕТЬЕЙ ПАРЕ НАМ СЕГОДНЯ СНОВА ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАМ СЕГОДНЯ ТРИ ДНЯ КАК МЫ БЕЗУМНО ВЛЮБЛЕНЫ НАМ СЕГОДНЯ ПРОДАЛИ ДВА МОРОЖЕНЫХ ПО ЦЕНЕ ОДНОГО НАМ СЕГОДНЯ МАМА ЗАПЛЕТАЛА ТУГИЕ КОСЫ НАМ СЕГОДНЯ ПРИШЛО ПИСЬМО ИЗ ВЛАДИКАВКАЗА НАМ СЕГОДНЯ ПОСТАВИЛИ В ШКОЛЕ ДВОЙКУ НАМ СЕГОДНЯ ШКОЛЬНЫЕ ЗАДИРЫ КИДАЛИ В СПИНЫ КИРПИЧИ НАМ СЕГОДНЯ ПОЛИЦИЯ ГРОЗИЛИ СЛЕЗОТОЧИВЫМ ГАЗОМ НАМ СЕГОДНЯ БЫЛО СТРАШНО НАМ СЕГОДНЯ ХОТЕЛИ ВЫПИСАТЬ ШТРАФ В ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ А У МЕНЯ В КОШЕЛЬКЕ БУМАЖНАЯ ДЕСЯТКА.
НАМ СЕГОДНЯ БЫЛО ВЕСЕЛО.


ЗАВТРА БУДЕТ ВЕСЕЛЕЕ.

[nick]Kirill Yurski[/nick][status]полнослезный людской ручей[/status][icon]https://i.imgur.com/yF83iMS.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]в золоте траурных лент играет <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">солнечный луч</a>[/lz]

Отредактировано Jason (2021-01-08 21:24:27)

+4

2

— Нет.

Получается как в плохом фильме; но получается. Лиза помнит, как перебирали эти кассеты, сидя у подруги на даче — названия смазались в голове, сюжеты соединял один и тот же гнусавый голос, казалось, разницы между ними нет; Лиза всегда предпочитала мультфильмы, но мультфильмы, кажется, не работали. На первом уровне сумрака даже красок нет — только заплывший глаз бездомного: водянистая тоска, слякоть под кроссовками, след от прививки. Никакой разницы.

Юра успевает развернуться и убежать, Кирилл замирает. Заклинание в его руках становится слабее — очередное сгнившее яблоко, бросай его под ноги. Тёмный — Лиза не помнит его имени — кажется быстрее, но Юры уже нет — ни Юры, ни его преступлений. Лиза успевает ударить заряженным амулетом под ноги тёмного — не больно, но заставит отпрыгнуть, выиграет время. Кирилл медлит.
[sign] [/sign]
Лиза бежит в противоположную сторону.

Нет.

На первом уровне Сумрака находят тени, оставшиеся от реальности — рельеф почти тот же, но задерживается с опозданием. Можно найти проспавший войну снаряд — так Лиза подбирает остатки их последней с Кириллом встречи: стыд и неловкость, которые остаются после того, как мама заставляет примерить прелестное платье на уличном рынке. Грязь стекает с обуви на пустую картонку, за перегородками пьяные глаза, пахнет живой рыбой и свиными голосами — платье прелестное, за него над Лизой в школе будут смеяться. Только встречу она никому не покажет — Гесер делает вид, что слишком часто моргает — даже семье не покажет: прячет в шкафу за старыми футболками и свитерами. Он бежит за ней. Нет.

Может быть, на втором ничего не осталось — одни занозы. Три луны, из каждой из них что-то вылупится, если проколоть. Первую придётся доставать из воды — комариное гнездо: Лиза слышит противный, протяжный писк. Ударом руки сбивает с щеки одного. Во второй — утро, проведённое в школе, бесцветное и болезненное, тошнота после завтрака, порванные о зацепку на стуле колготки. Сквозняки в трамвае такие, что приходится прижиматься к сиденью с подогревом — плохое утро, плохая луна. Воспоминания тоже — плохие. Говорят, ядерный взрыв поражает все уровни Сумрака сразу — след, оставшийся после прикосновения руки, уходит вглубь вместе с Лизой. То, что на первом казалось укусом крапивы, здесь становится шрамом от ржавого гвоздя, раскрывает ссадину. Здесь даже мох не живёт, а движения медленные, будто они опускаются глубже в воду. Бежать тяжело. Кириллу, наверное, легче — он сильнее.

Одинокий мальчик по левую руку бросает в баскетбольное кольцо уличный мяч. Дождь становится невыносимым. Лиза чувствует, как на коленке рвутся джинсы. Вот что было в третьей луне.

Если Юру поймают, всё будет кончено. Она теперь тоже — преступница. Нарушила договор. Пусть это будет по крайней мере не Кирилл; перед трибуналом им ещё нужно поговорить. Извиниться.

Третий уровень сумрака далеко. Всё равно что вставать на цыпочки, цепляться ладонями за ржавую ограду. Ржавчина остаётся, а мир — донышко от бутылки: ничего не понятно. Только ветер шумит и машины. Лиза подтягивается на руках и перепрыгивает — коленка разбита, разбита коленка. Она падает, на лбу остаётся след от грязи и неудачного приземления.

Коленка разбита. Коленка. Сумрак присасывается к ссадине на запястье — чем здесь обернулось воспоминание? — и забирает последнее. Ядерный взрыв, говорят, поражает все слои. Что там — клочья пустоты? Перегородка на рынке? Очередь на диспансеризацию?

Лиза улыбается. Времени на третьем уровне нет, а Кирилл — есть.
[nick]Lisa Tishina[/nick][status]у свободных зон лёгкий сон[/status][icon]https://i.imgur.com/tIHAUaa.png[/icon][fandom]NIGHT WATCH[/fandom][char]Лиза Тишина[/char][lz]рты, полные обломков, не могут молиться. мне плохо от игр в войну; эта смерть — прихоть.[/lz]

Отредактировано Medea (2021-01-07 03:07:38)

+2

3

Сумрак булькает довольным хохотом. Цветов здесь нет, Кирилл не знает, какого цвета получается смех, но безумие пульсирует вокруг, серое, медлительное, стремительное, как ньютоновская жидкость. Подгоняет истерично срывающимся голосом учительницы немецкого: шнелля, шнелля, торопись. Торопиться сложно, ноги вязнут в поминальном киселе, на зубах ломается деревянной трухой и опарышами поминальный пирожок с рисом.

Ее вскрик затягивается вокруг горла словно струна от давно сгнившей гитары.

Еще чуть-чуть, и Кирилл увидит ее тоже - сгнившую, как будто бы совсем давно, только будут белеть косточки, и между прутьями клетки ребер прорастут зонтики борщевика. А косточками этими получится сыграть гимн современной России: да святится имя твоё, да приидет царствие твоё, - запоют косточки (косточки полые, на них можно наиграть партию духовых). Лики с икон смотрят на Кирилла сверху вниз: бабушка дергает его за руку, больно - ты что, забыл, нельзя поворачиваться к алтарю спиной - на алтаре много лиц, все смотря на Кирилла, и он кажется себе таким маленьким, таким легким, и косточки у него внутри все полые, и он до боли сжимает сам себя за руку. Иисус смотрит на него с безразличием, будто не видит. Николай Чудотворец смотрит, как смотрят учителя в школе - с разочарованием и без больших надежд. Богородица прижимает к груди младенца и смотрит с отстраненной жалостью - так сам Кирилл смотрит на выброшенных на улицу котят в ноябре. И жалко, и помочь не можешь, и в общем-то, все равно. И бабушка снова дергает за руку - больно, эта бабушка всегда делала больно, и Кирилл с кислым злорадством думает,- хорошо, что ее тут больше нет.

Под ногами булыжник скользкий, у булыжников - разинутые в крике рты и пустые глазницы, Кирилл едва не поскальзывается, и заклинание срывается с пальцев окурком от сигареты - только пшик в канаве водостока. Рты клацают пустыми деснами, и там есть рот его бабушки, и рот Завулона, и рот Гесера, и его собственный рот. Следующее заклинание выпадает на ладонь расшатавшимся зубом, галочка корня вымазана в крови. Отзывается ноющей болью где-то в десне и в солнечном сплетении - Завулон учится боксировать, Кирилл слишком устал, чтобы блокировать выпады или отвечать на атаки.

Юра выскальзывает из кулака, как комар, которого пытаешься поймать одной ладонью, и Кирилл не успевает думать - Лиза мелькает впереди беспорядком ног, рук и растрепанных кос, Павлик что-то кричит, но его крик падает в воду комьями плесневого хлеба, и его съедают утки. Уток съедают сомы. Сомы открывают скользкие рты и съедают булыжники, лужи и одну за другой три луны. Из последней на сковородку вываливается ненатурально желтый желток, и Лиза оборачивается к нему:

- Тебе глазунью или разболтать?

Лиза улыбается, и Кирилл вспоминает, когда такое было, и когда такого не было. Облака шипят убежавшим молоком, Кирилл пытается беззвучно выругаться, но вместо "блядь" изо рта у него вываливается тяжелая каменная плита, покрытая колючими сухими стеблями. Дальше Кирилл молчит, только хватает Лизу за руки - а она все еще стоит там, будто просто задумалась на мгновение и не успела упасть. Руки у нее холодные и твердые, будто каменные, и улыбка на лице восковая, как на фотографии. Лиза теперь тоже смотрит на него сверху вниз, и за ее головой горит в бесконечном моменте взрыва багровое солнечное облако, все равно что святой лик, и выражение глаз у нее пустое, совсем как у Иисуса, и не хватает только бабушки, которая дернет его за руку и поведет дальше. Еще нужно зажечь свечи. Еще нужно помолиться за упокой.

Кирилл тоже дергает ее за руку, но Лиза еще не закончила падать - по коленке течет капля крови, крупная и мясистая, как ягода черной смородины. Потом капли не становится, и Лизы становится вдвое меньше, а Кириллу - втрое страшнее.

Нож тупой, и резать свою кожу - все равно что пытаться прорезать старый пыльный ковер из тех, что вешали на стены. Кирилл старается, нож входит еще чуть-чуть глубже - а потом вдруг глубже уже некуда, и рукоятка упирается ему в бедро. А потом Кирилл вспоминает, как Лиза показывала ему картинки фонтанов. Вот этот, - говорила она, - самый высокий в Европе. Глупость такая, это просто струя в небо. Сейчас тоже - просто струя в небо, и Кирилл хочет сказать ей, - да. Глупость. Полнейшая.

Их вышвыривает посреди дороги, и снова приходится бежать, и дергаться от громких звуков, а потом есть подворотня и преследующее эхо их собственных шагов, открытый подъезд и три ступени к лифту.

Из-за закрытой двери квартиры на первом этаже несется музыкальная заставка к "Ну, погоди!" и плач младенца. На мгновение Кириллу тоже хочется заплакать, но он только прижимает Лизу крепче к себе и тихо окликает ее.

- Эй? Ты как? [nick]Kirill Yurski[/nick][status]полнослезный людской ручей[/status][icon]https://i.imgur.com/yF83iMS.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]в золоте траурных лент играет <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">солнечный луч</a>[/lz]

+2

4

— Мне... больно.

Лиза сползает куда-то ниже, Кирилл прижимает к себе её голову — пахнет тепло, пахнет домом. Если закрыть глаза, можно растянуть эту минутку, сделать её побольше, смести под неё, будто мусор, крошки слёз, глупые огарки слов, перекусанные пополам улыбки. В дом Лиза всегда заходит ненадолго — иным он как будто не полагается: об этом никто не говорит официально — вот вам сила, но за это придётся платить, — понимание приходит потом. Его забирают постепенно, кусками: сначала — стену, потом — записки на холодильнике. Лиза так и не разгадала последовательность: маму, например, забрали последней, а коллекцию соток — сначала. Сумрак делает сбывшееся несбывшимся. Невозможным. Тени больше никому другому и не принадлежит — всё, что жужжало, толкалось в коробке для воспоминаний, стало лишь напоминанием. Указателем. Вам — на уровень ниже. Там вы останетесь, когда тело разбухнет и размякнет от слёз, станет куском бесполезного мха.

Сначала отказываешь от идеи завести собаку (сгинет, завянет), потом — передвигаешь шкаф так, чтобы детских рисунков под содранными обоями не было видно. Цветы умирают, они же домашние, из кастрюли всегда что-то убегает. Лиза тоже убегает — в подъезд: подъезд — место сумрака, сквозняк даже летом надувает в него по сугробу. В последнее время — всё чаще, Лиза не успевает сжигать их. Кирилл — словно пёс: встретив его, Лиза запретила себе его приручать. Каждая встреча с ним казалось украденной у кого-то; что потом? придут коллекторы, испишут стены ругательствами, может быть, проломят кого-нибудь голову. Украдут детский велосипед. Лиза считала их, обещая, что расплатится чем-то потом — дома столько ненужного: пригоревшее к плите молоко, солнечные зайчики, мамина коллекция платьев. Только дайте встретиться с ним ещё раз — не забирайте. 

— Это был... третий уровень?

Лиза крепче сжимает вокруг него руки — от этого холода, кажется, не избавиться уже никогда; Кирилл — пахнет домом, и поэтому пахнет жизнью, и три луны в его глазах больше не отражаются. Лиза заваривает ему крепкий-крепкий чай, а потом они вместе, под пледом, смотрят дурацкий сериал, пижама какая-нибудь глупая, с динозавриками или крольчатами, носки разные, потому что не нашлось одинаковых. Кирилл выключает сериал, и они читают друг другу вслух, а может быть — выходят лепить снеговика из нормальных сугробов, тёплых, погода налаживается, автобусы прекращают опаздывать, в метро больше не холодно. Снеговики получаются глупые, но улыбчивые, и Лиза радуется, Кирилл тоже радуется, а тени прибиты к полу гвоздями.

Вся игра с сумраком оказывается шуткой — из тех, что разыгрывают в пионерском лагере, вызывая Матного Гномика или Пиковую Даму. Лиза помнит, как боялась заглянуть в зеркало, сидя в заброшенном здании — оно заросло крапивой и лопухами, вельветовые штаны порвались при падении, воспитали звонили родителям и ругались. Там она оставляла бы Кириллу записки на стенах или путала отражения в зеркалах — там было озеро, там было озеро и маленькая тухлая речка, летом ловили бы лягушат.

— Там страшно. Ты на него часто заходишь?

Сумрак потому и пришёл — как коллектор. Серый, с рябым лицом, будто взять кровь из пальца или сделать прививку — с утра сонный, путаешь медсестёр. Забрал не солнечных зайчиков, а Кирилла — сразу, всего, не растягивая. Тогда Лизе казалось, что она у кого-то крадёт, а теперь — не кажется, но оторваться не получается.

— Нам нельзя...

Это глупо; дешёвая история, дурацкий сериал, мама любила такие, разматывала вместе с ворохом ниток. Под серым куполом любая глупость становится правдой — будто они построили город дураков из досок и бетона. Повесили луну, связали договором. Лиза переходит с одной стороны улицы на другую по шаткой доске, чтобы не свалиться в грязь. В городе дураков новогоднее обращение Путина показывают каждый день, а не раз в год, чтобы вдохновлять на войну, воодушевлять дозорных. Лиза улыбается кассирше в «Пятёрочке» и сбивает с неё проклятье (осторожно, чтобы никто не узнал) — на сегодня война с нежитью и тьмой закончена, можно возвращаться обратно.

— Но я не хочу уходить. Что тебе будет? Ты простил меня? — Лиза улыбается, не желая отрывать лица от куртки, плечи глаза. Нужно подумать о Юре, но за эти месяцы Лиза устала думать о Юре — Гесер, наверное, уже всё исправил. Сколько раз за все годы работы он заставлял Лизу поверить, что каждая трагедия здесь реальна? Всё будет хорошо, а её ждёт трибунал и какое-нибудь наказание. Большая глупость, небольшая потеря — Великими не размениваются, а вот Кирилл — Великий. Что будет с ним?

— Тебя, наверное, кто-то ищет.

[nick]Lisa Tishina[/nick][status]у свободных зон лёгкий сон[/status][icon]https://i.imgur.com/tIHAUaa.png[/icon][fandom]NIGHT WATCH[/fandom][char]Лиза Тишина[/char][lz]рты, полные обломков, не могут молиться. мне плохо от игр в войну; эта смерть — прихоть.[/lz]

+2

5

Лиза говорит:

- Мне больно.

Могла бы и не говорить, на самом деле, Кирилл и сам чувствует эту ее боль. Пахнет химозным клубничным ароматизатором и дрожит, как дешевое желе за двадцать рублей из "Пятерочки". Так глупо, как страшные вещи принимают простейшую форму. Он вспоминает, как бабушка долго болела, а потом он нашел дома надтреснутую кружку с логотипом КПРФ и жирным сглазом. Вышвырнул с балкона - кружка разбилась вдребезги прямиком перед капотом машины ДПС, а бабушка перестала кашлять.

А теперь ее боль - липкая, сладкая. Приходится сдерживать себя, чтобы не присосаться к ней. Кирилл знает, как легко это будет - лизина боль скользнет по горлу вниз, холодная и сладкая, уймет его собственную. Лиза тоже расслабится, вздохнет полной грудью, а не так - поверхностно, как напуганный зверек. И на ненадолго им обоим станет легче. Потом, правда, боль вернется к Лизе стократ, запутается комьями в волосах, как жвачка, которой Валерик - придурок с задней парты - стрелял из трубочки. Не выпутать, только отстригать. Кирилл оставляет Лизе ее боль.

На мгновение думает - по-детски наивно и малодушно - а что, если он просто все время будет рядом? Тогда он сможет опережать возвращение боли, будет забирать ее прежде, чем она будет успевать коснуться лихорадочно раскрасневшихся щек. Знает - глупо. По-детски. Наверняка, он не первый такое придумал, наверняка те, другие, горько поплатились за свои абсурдные идеи и попытки переиграть судьбу.

- Это был третий уровень, - эхом вторит Кирилл, и жмурится. Он не хочет представлять, каково там было Лизе.

Раньше он даже не задумывался, страшно ли там. Просто заходил, ступенька надсадно скрипела по старыми кроссовками, и случайный таракан сам себе отрывал голову, лишь бы не терпеть мучительно растянувшееся время. Страшно по-настоящему было только сегодня - и Кирилл крепче сжимает объятия. Пуховики шуршат, и Кирилл прячет в этом шорохе облегченный вздох.

- Приходится иногда, - врет Кирилл. Он часто бывает на третьем уровне - уже даже перестал считать. Снимает трубку уличного таксофона (синяя краска соскоблилась десятками открытых о край бутылок пива) - Завулон выдыхает в трубку струйку сладкого дыма. Зовет по имени. Кирилл оборачивается. Он теперь бесконечно вращается вокруг собственной оси, будто кто-то все раскручивает и раскручивает, на дает остановиться. Завулон ухмыляется и жмет на поршень, заводя волчок на новый оборот. Кирилл скулит иногда - волчкам бывает холодно и одиноко, и иногда тошнит от бесконечного движения по кругу.

В детстве у него была глупая забава - встать посреди комнаты, расставить руки в стороны и быстро-быстро кружиться, глядя на голую лампочку под потолком. Кружиться, кружиться, кружиться, пока все счет, который он вел в голове, не сбивался на числа, каких он не знал, и не сливался в непрерывную линию. Двойную сплошную пересекать нельзя, - говорил папа, показывая на дорогу, Кирилл кивал и запоминал. Теперь вокруг него сплошные линии чертит Завулон.

Перешагивать через них получается легко. Кирилл развешивает на грязном рукаве куртки заклинания. Одно исцеляющее - для себя, чтобы идти и не хромать. Второе - для Лизы. Спрашивает тихо, - Где болит? Еще одно заклинание он накидывает на них липкой паутиной. Теперь все, кто ищут - не найдут.

- Пускай ищут.

Получается задиристо, как будто он в восьмом классе, курит у школьных ворот, а одноклассница грозит ему тем, что классная будет ругаться. Кириллу кажется, сегодня никому до них уже не будет дела, ни Завулону, ни Гессеру, ни Павлику - от последнего он быть может еще получит в понедельник в нос за то, что бросил его вот так.

Кирилл знает, что когда они выйдут из подъезда, вокруг них уже сгустятся сумерки - искрящиеся, цвета разведенной в воде марганцовки. Зажгутся фонари, и под ногами будет хрустеть снег. Они пойдут пешком, и он даже возьмет Лизу за руку и подстроит свой шаг под ее. И где-нибудь они остановятся, и Кирилл обязательно дернет деревце за висящую низко ветку, чтобы обрушить на них маленькой лавиной снег. А потом они придут домой, зажгут свет во всей квартире, чтобы не было теней, и сядут на диване в зале, чтобы перевести дух.

- Нам нельзя тут оставаться на ночь, ты же замерзнешь, - просто говорит Кирилл. - Так что придется уйти.

Лиза жмется к нему, и Кирилл прячет собственное лицо в вороте ее куртки. От нее пахнет дезодорантом и улицей, улыбкой украдкой и скольжением по замерзшим лужам.

- Пойдем домой? [nick]Kirill Yurski[/nick][status]полнослезный людской ручей[/status][icon]https://i.imgur.com/yF83iMS.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]в золоте траурных лент играет <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">солнечный луч</a>[/lz]

+2

6

Сегодня — можно.

Сегодня — завтрак в постель: мама приготовит гренки вместо геркулесовой каши, поставит на тумбочку тёплый какао, потреплет по голове. Сегодня можно прогуливать школу: мама позвонит классной руководительнице, скажет, что у Лизы — тяжёлое отравление. Сегодня — день наоборот: в поликлинике все улыбаются, людей держатся за воздушные шарики, чтобы не улететь, доброжелательно машут повешенные кем-то на ветках варежки.

Сегодня можно не думать о времени и договоре. Обнимать Кирилла столько, что руки затекут и больше не разомкнутся. Сегодня нам будет весело: на качелях кончается до самого позднего вечера. Вверх — ноги задевают крышу ближайшего дома, на кроссовке паутинку облаков, небо сбрасывает, отряхнувшись, вишнёвую газировку. Лиза помнит эти качели: занимает их перед тем, как вернуться домой. По левую руку — многоэтажки, по правую — школьный двор. Лиза раскачивается и раскачивается, забывая подносить ко рту сигарету, на небе остаётся след, как от кометы. Гесер скажет, наверное, что это комета принесёт смерть, а Лиза просто забывает вовремя стряхнуть пепел. Домой возвращаться не хочется, но сегодня — можно.

— Везде больно, — отвечает Лиза, немного лукавя. Боль почти пропадает, расползается на тонкие нитки, если вдеть их в иголку, то можно подшить темнеющее небо — выиграть немного времени. Поймать солнце в петельку, вернуть обратно. Если не получится — купить запасное: бабушка у метро Лизы продаёт забытые, ненужные вещи, старенькие игрушки, аккуратные книги, чашки для варки яиц. Лиза покупает у неё кое-что — так, чтобы заплатить за улыбку: солнце, наверное, тоже найдётся. То, что выкатилось из-под какого-нибудь слоя сумрака, и оказалось кем-то забытом. Они с Кириллом вкрутят его вместо лампочки, пока не перегорит — будут счастливы.

Лиза покажет ему дракончика, которого нарисовала на стене в детстве, расскажет про него сказку. Кирилл будет держать её за руку, забывая о том, что ладони становятся влажными — это больше неважно. Сегодня — можно. Сегодня — праздник: мы не идём в школу, мы идём гулять. Лиза склоняется ластиком над листками великого договора и стирает начертанные замечания. Завтра будет больнее, придётся выносить мусор, разводить в чёрных пакетах по разным районам. Снег сойдёт, и кто-то приметит у обочины очередного «подснежника» — это Лиза свернула шею этому вечеру. До весны никто ничего не заметит. Сегодня — можно: на это-то они с Кириллом имеют право.

— Пойдём, — Лиза храбрится: поднимать лицо — страшно. Вдруг всё рассеется. Вдруг придут Пиковая Дама с Матным Гномиком. Вдруг за дверью подъезда их ждёт Гесер. Вдруг сегодня — совсем не особый день, и мама будет ругаться, когда Лиза вернётся домой. Обнаружит испорченные страницы в дневнике и позвонит в школу. — К тебе? — на самом деле, конечно же, всё равно. — Здесь на трамвае можно доехать. Я помню.

Лиза только крепче сжимает полы куртки в кулаках. Жмурится — напоследок. Петелька соскальзывает, солнце падает. Ничего, ничего, купим новое, эти бабушки везде одинаковые. Блаженные, улыбка — вечная лампочка, у остальных к вечеру от лиц остаётся только прививка от оспы, а они улыбаются. Лиза покупает цветы, но без них цветы умирают.

На всякий случай Лиза берёт его за руку. Ночь — время Ночного Дозора: главное, не попасться своим, но все, наверное, на этой особенной операции. Иногда Лизе кажется, что Гесер и Завулон устраивают игры, чтобы отвлечь их от настоящих проблем — тех, с которыми они не могут справиться. Лиза замечает их краем глаза — небо обгорело с одной стороны: из-под него по воздуху сползают отрубленные рыбьи головы, комья манной кашки, пенки из молочной лапки. Бездомный с синим, пятнистым лицом сказал ей, что в двухтысячном году они прогуляли конец света, и теперь расплачиваются. Придёт — никто не заметит: так и будут стоять в пробках на Ленинградке. Лиза ему поверила, и теперь поглядывает, не станет ли разрез шире.

Интересно, видит ли его Кирилл.

До остановки они идут молча. Рука в руке, фонари подмигивают глазами — жёлтыми, будто рыбий жир. Лиза замерзает, разбитая коленка становится неприятно розовой, как недоваренное куриное мясо.

— Спасибо. Ты не должен был... мне помогать. После всего этого.
[nick]Lisa Tishina[/nick][status]у свободных зон лёгкий сон[/status][icon]https://i.imgur.com/tIHAUaa.png[/icon][fandom]NIGHT WATCH[/fandom][char]Лиза Тишина[/char][lz]рты, полные обломков, не могут молиться. мне плохо от игр в войну; эта смерть — прихоть.[/lz][sign] [/sign]

Отредактировано Medea (2021-01-10 00:11:02)

+2

7

Дом - простая панельная пятиэтажка. Без лифта, без полуметра двухметровые потолки (без синяка на лбу в дверь не пройти), без слез не взглянешь, без надежды не проживешь. Кирилл не забывал перепрыгивать через последнюю ступеньку и всегда вываливался из подъезда спиной вперед.

Дом - простая панельная пятиэтажка на отшибе, дальше уже только подлесок, где грибы вырастают сразу пропахшие выхлопными газами, черника на вкус как керосин, а в кустах можно случайно встретить мастурбирующего мужчину (такого они с пацанами однажды закидали кирпичами, а потом неделю боялись, что за ними придут из милиции). За подлеском было поле, и в мае там бывала такая высокая трава, что доставала до носа и щекотала щеки, и росли цветы. На поверку они оказывались пыльными и куцыми, и всего лишь ромашками, клевером и куриной слепотой; а если обернуться через плечо, то между деревьев еще можно было различить силуэт родной пятиэтажки. Но Кирилл не оборачивался на дом, он собирал цветы и травинки, как если бы они были самыми душистыми и прекрасными полевыми цветами.

Между страницами энциклопедии "100 великих полководцев" Кирилл любовно раскладывал тонкие листочки и лепестки.

Теперь засушенные цветы выскальзывают из энциклопедии: Кирилл крепче сжимает Лизину ладонь в руке; смотрит сначала налево, а потом направо, чтобы перейти дорогу (а не как обычно, напролом - захотят, сами остановятся); платит в трамвае за проезд - настоящими деньгами (а не как обычно - шелухой от семечек, пивными крышками, фантиком от "Гусиных лапок" - главное, морок навести).

Они идут в конец вагона. Так, чтобы видеть всех, кто заходит - или так, чтобы им никто не мешал. Трамвай грохочет, как жестянка из-под растворимого кофе с забытой внутри одинокой монеткой. Они садятся сразу близко, Лиза прижимается к нему бедром, а Кирилл прячет их руки к себе в карман, чтобы было теплее. В кармане ладоням быстро становится потно, и от этого еще приятней. Он тянет Лизу к себе ближе, склоняется к ее уху, как будто собирается что-то сказать, перекричать громыхание вагона. Но не говорит ничего, и только дышит потом ей куда-то в шею, не отпускает. Думает - тоже чтобы было теплее.

Трамвай ползет медленно, как сонный таракан цепляется усиками за линии электропередач. На нужной остановке они вываливаются в густой вечер, разбивая стайку несчастных школьников, столпившихся на остановке. Кирилл улавливает обрывок отчаянного "Вторая смена это такой отстой" от полненького мальчика в очках.

Дом, где Кирилл живет сейчас, ничем не отличается от того, где он вырос. Панельная пятиэтажка, потолки слишком низкие, чтобы не задевать лбом притолоку, сколько бы Кирилл не сутулился. Подъездная дверь захлопывается за спиной с оглушительным грохотом, и дом будто бы вздыхает. Опять мешают спать. Они поднимаются на пятый этаж - Кирилл перепрыгивает через две ступеньки, входная дверь поддается не сразу, но он отвешивает ей пинок, и замок с легким щелчком отворяется.

Потом дверь хлопает, Лиза задвигает щеколду, Кирилл щелкает выключателем.

Лампочка под потолком еще некоторое время раскачивается в удивлении. В колбе дрожит случайно пробравшийся туда комар. У Кирилла пересыхает в горле первая же попытка что-то сказать, и Лиза стоит рядом, разрумянившаяся, растрепанная, запыхавшаяся. Кажется, если постараться, можно поверить, что они только что вернулись с вечера настолок у их общих друзей. Метро уже не ходит, а до него идти недалеко, и тоже так - неловко, и руки потные, и пуховики шуршат, и урчит в животе, и они смеются.

Теперь Кирилл тоже улыбается. Оказывается, это как кататься на велосипеде - не разучиться. Получается сразу, хотя Кирилл уже забыл, когда улыбался в последний раз. [nick]Kirill Yurski[/nick][status]полнослезный людской ручей[/status][icon]https://i.imgur.com/yF83iMS.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]в золоте траурных лент играет <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">солнечный луч</a>[/lz]

+2

8

В детстве Лиза завидовала людям, которые живут западнее, в других часовых поясах: казалось, время давало им больше шансов. Поспать ещё пару часов перед школой, не опоздать на урок, прожить неудачный день заново. Если бы она жила в Латвии — или Литве, — то знала бы, что не стоит хвататься за ту тарелку. Получилось бы вернуть сбежавшего пса, получить пятёрку по математике, проветрить квартиру, чтобы мама не учуяла дым от сигарет. Лиза гладила свой велосипед и думала, что, когда вырастет, обязательно поедет туда — отмотает время на час, на два, чтобы взглянуть в лицо уже прошлой себя. Дать ей совет. Так можно ехать бесконечно, следуя по дороге за солнцем, убегать от времени, исправлять ошибки, которых ещё не было. И не будет теперь. А потом сломался велосипед, мама решила не покупать новый и от мечты пришлось медленно отказаться.

Вот сейчас бы такой же велосипед. Ехать придётся долго — отматывать двенадцать часов назад снова и снова, пока они с Кириллом не станут прежними. Может — больше: пока она не приняла решение следовать за светлыми, вступить в Ночной Дозор. Лизе было пятнадцать, ей казалось — это правильно. Бороться за добро против нежите: конец света уже прошёл, а его дети — вот они, только дотянись рукой. Справедливость можно было разложить на детальки и собрать заново — ещё лучше, ещё ярче. В детстве, читая про революцию, она представляла себя на коне с шашкой, а теперь шашку ей дали — сумрак и заклинания, договор и товарищей, — только потом всё это осталось бумажным. Гесер умел складывать уточек из оригами, а потом отпускать их в оттаявшие ручьи — Лизе полагалось их защищать. Люди гибли, а они подписывали лицензии, вампиры гибли от голода, а они их убивали.

Интересно, чувствует ли Кирилл то же самое, или Завулон умеет ставить более реальные цели. Больше полугода прошло, а он так и не потемнел — ни следа не легло, ни тени, ни чернильного пятнышка на костяшках пальцев. Может быть, они ушли уже так глубоко, что поверхность уже привыкла, уже не меняется. Лиза держит его за рукава куртки, не даёт раздеться, всматривается в прозрачные глаза. Раньше туда можно было запустить живых рыбок — посмотреть, как они играют. Сейчас Лиза видит тину, видит камыш по краям, видит взволнованный ил.

Это уже неважно. Велосипед тот не найти, как и ручку, которой она подписала свой договор. Остаётся только приподняться на цыпочках — сердце замирает в горле — встретиться губами с его щекой. Больно. Живи она западнее — можно было бы поцеловать его ещё раз: после полугода — как в первый. Заново, заново, заново. Целовать, пока ноги не устанут крутить педали.

— Ты замёрз?

Нужно раздеть его. Нужно сделать чай. Затолкать в душ. Цепляться за дела, чтобы сделать его реальнее: наполнять каждое дело весом, ставить в уголках бумажки, которую нужно расправить. Лиза слишком хорошо знает, как это бывает: один телефонный звонок — ничего не остаётся. На всякий случай она проверяет телефон, но никаких пропущенных — наверное, им там правда не до неё.

— Я замёрзла, — вместо этого только крепче сжимает пальцы на рукав. Смотреть на Кирилла — на ещё один поцелуй не решиться; страшно — всё равно, что стоять под черноплодной рябиной. Тянешься вверх, чтобы сорвать себе несколько ягод, и на тебя катятся капли ночной росы — внутри отзывается тоска, хочется свернуться в корнях калачиком, слышать, как рядом проходят товарные поезда. Интересно, что везут в них, интересно, удастся ли на них уехать от времени — туда, где не было этой тоски.

— Я не знаю, что делать дальше.

Завтра, когда Дозорам придётся разбираться с оставшимися. Разбежавшимися. Лиза вспоминает, какое, по их меркам, она заслуживает наказание, сможет ли пережить несколько лет без волшебства.

Там, западнее, завтра наступит позже. Жаль, велосипеда у Кирилла уже нет и метро не работает.

[nick]Lisa Tishina[/nick][status]у свободных зон лёгкий сон[/status][icon]https://i.imgur.com/tIHAUaa.png[/icon][fandom]NIGHT WATCH[/fandom][char]Лиза Тишина[/char][lz]рты, полные обломков, не могут молиться. мне плохо от игр в войну; эта смерть — прихоть.[/lz][sign]   [/sign]

+1

9

Лампочка в ванной мигает, и лицо из зеркала подмигивает против Кирилловой воли. И щеколда на двери все время оказывается наполовину отодвинута. И холодильник подтекает - нет-нет, да и наступишь носком в лужу подтаявшей воды, пропахшей сырым мясом.

Кирилл сначала не защищается и не сторонится - просто потому что не понимает, что стоит чего-то бояться. Днем не страшно, а ночью в темноте не видно ничего. Ни женщину, которая приходит к его входной двери с завидно регулярностью, жмет на ручку, дергает на себя, проверяет - вдруг сегодня будет открыто? Но Кирилл каждый вечер старательно запирает дверь на все замки, а странную женщину отодвигает плечом - вы как, проходите? Нет? Тогда дайте я пройду. Сначала Кирилл не защищался, не оглядывался, не смотрел под ноги. А потом лужа холодной талой воды под босыми ногами оказалась вдруг серым хлюпающим колодцем сумрака, и Завулон улыбался, вытащив его из этой лужи за шкирку, как щенка из канавы.

Кириллу тогда даже не было страшно, скорее только обидно - вот как значит все оборачивается. Все получается ровно так, как ты не хотел. Одеяло переворачивается, и ты запутываешься ногой в пододеяльнике. На зуб попадается спрятанная в пельмене перчинка (бабушка смеется, а ты еле сдерживаешь обиженные слезы). Конфета, которую тебе протягивают, оказывается пустым фантиком.

Лиза теперь тоже протягивает ему конфеты - лимонные карамельки, которые в детстве он покупал в киоске "Союзпечать" за пятьдесят копеек, найденные во дворе. Поцелуй горит на щеке, и карамелька на зубах хрустит, а Кирилл сжимает в кармане фантики, оставшиеся с прошлого раза, которые так долго там хранил. Фантики такие измятые, что уже даже не шуршат, и только карамелька на зубах сладко хрустит. Между ними всего насколько сантиметров, и Кирилл прикрывает глаза, клонится ближе. Дышать тяжело, и сил пошевелиться не находится, он проверил во всех карманах.

- Давай я тебя согрею, - говорит он наконец.

Он почти слышит, как клокочет, закипая, вода в старом чайнике с облупившейся эмалью, как скрипит табуретка - Лиза обязательно подожмет под себя ноги, кутаясь в неудобно тяжелое шерстяное одеяло. Варенье черносмородиновое - багровые капли блестят на белой поверхности блюдца, а ложка всего одна, да и та столовая, гремит по поверхности блюдца, пока они едят варенье. И чай горячий, и если глотнуть, то больно ожигает горло, а глаза будто запотевают, и проходится сморгнуть, чтобы снова видеть четко.

Но Кирилл открывает глаза - и никуда не идет, только смотрит на легкие тени от ее ресниц, как они ложатся на раскрасневшиеся на морозе щеки. Взять ее за руку - обдает теплом (тыльная сторона ладони у нее слегка шершавая, обветрившая, и Кирилл думает, - ей нужны варежки). Потянуться чуть ближе - обдает жаром. В кармане лежат фантики, карамелька за щекой развалилась крошками и каплями сиропа, но ничего слаще, чем прикоснуться аккуратно к ее губам, Кирилл не может припомнить.

Он вообще не помнит, что было вчера, и плохо может представить себе, что будет происходить завтра. Жизнь сужается до теплого мгновения - ее рука в его руке, и веки у нее трепещут, и дышит она заполошно, прерывисто, и всего становится слишком мало, чтобы заполнить опустевшую вмиг жизнь. Хочется стащить уже неудобные пуховики, отбросить обувь, переступить через случайную тень в коридоре, чтобы ненароком в нее не провалиться. Хватает только поднять свободную руку к ее лицу - щеки еще холодные с мороза, и кожа под пальцами будто расцветает румянцем. Он размыкает губы только чтобы тут же вернуться. Ее зубы - гладкие и острые под его языком, и внезапно Кирилл вспоминает, как это было раньше - теперь в сто раз лучше.

- Теплее? - слово даже не успевает быть озвучено, только скатывается с его языка сразу Лизе в рот.

Кирилл наконец вспоминает, что у него есть руки и ноги - осознание получается дурацкое, но он почти удивляется этому факту. Язычок молнии скользит вниз с громким "вжух", и куртки оказываются на полу и шуршат, когда Лиза о них спотыкается.

Завтра кажется совсем странным и ненастоящим зверем, где-то наряду с бабайкой, Завулоном и Гесером. Может быть, - думает Кирилл, - завтра и вовсе не наступит. Не придется думать, как спрятать Лизу от своих и от чужих, как быть с ее побегом, не придется решать, как поступать.

Может быть, - думает Кирилл, - завтра просто не придет, если они будут ложиться спать. Наивная, дурацкая мысль.

Потом он целует Лизу в ямочку между ключицами, и не думает совсем ни о чем - потому что кожа тонкая, горячая, и пахнет молоком.
[nick]Kirill Yurski[/nick][status]полнослезный людской ручей[/status][icon]https://i.imgur.com/yF83iMS.png[/icon][fandom]night watch[/fandom][char]Кирилл Юрский[/char][lz]в золоте траурных лент играет <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=1740">солнечный луч</a>[/lz]

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » завтра будет веселее