POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » the ever-widening insanity


the ever-widening insanity

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

______________________________________THAT SCRAPING OF IRON ON IRON WHEN THE WIND RISES, WHAT IS IT? SOMETHING THE WIND WON’T QUIT WITH, BUT DRAGS BACK AND FORTH. SOMETIMES FAINT, FAR, THEN SUDDENLY, CLOSE, JUST BEYOND THE SCREENED DOOR, AS IF SOMEONE THERE SQUATS IN THE DARK
https://i.imgur.com/lwOQ8vM.png
HONING HIS WARES AGAINST MY THRESHOLD. HALF STEEL WIRE, HALF METAL WING, NOTHING AND ANYTHING MIGHT MAKE THIS NOISE OF SAWS AND RASPS, A CREAKING AND GROANING BONE-GROWTH, OR BODY-DEATH, MARRIAGES OF RUST, OR ORE ABRADED. TONIGHT, SOMETHING BOWS THAT SHOULD NOT BEND. SOMETHING STIFFENS THAT SHOULD SLIDE. SOMETHING, LOOSE AND NOT RIGHT, RAKES OR FORGES ITSELF ALL NIGHT____________________________________

[icon]https://i.imgur.com/ffDWiUA.png[/icon][lz]<center> my <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=471">ladders</a>
only climb down </center>[/lz][status]master your forgetting[/status]

+7

2

DOG AUTUMN ATTACKS. SYPHILIS AUTUMN. AND DEATH VISITS ONE OF TWILIGHT’S PARALYZED LEGS.

Лампы светятся — будто белые мёртвые груши, свисающие с чёрных деревьев. Теон на мгновение замирает, зачарованный: если дотронуться, они расползутся на лоскуты, словно коконы далёких магических насекомых. Что там внутри? Маленькие самолётики, крохотные парашютисты, собаки, залезающие под танки, чтобы подорваться. Теон помнит эти звуки — если сложить их вместе, получится сирена, предупреждающая о воздушной атаке. Сны превращаются в китовый жир, он скатывается под глазам светящимися шариками, Теон думает — пиво помогает, но пиво не помогает. Приходится пить чаще, раздирать горло виски, на войне он потерял несколько пальцев, но этого мало. Чем тело меньше, тем меньше воспоминаний оно вмещает. Если отрезать по колену левую ногу, он забудет подчинённого, которого тащил на себе до госпиталя — вокруг было много пыли, вырванных вместе с комьями земли клочков травы, перебитых птиц. Подчинённый умер, Теон не запомнил его имени, а колено ныло — просилось обратно. Каждый раз, когда он просыпался, горло саднило от крика — лампы светились, будто белые мёртвые груши. Робб стоял в дверном проёме, кажется, он тоже не спал — Теон молча отворачивался от него, и делал вид, что пытается заснуть обратно. Ждал удаляющихся шагов, чтобы достать из-под кровати бутылку, приложиться к ней до тех пор, пока колено не замолкало.

IN MIDAIR, THE TELEPHONE LINE LOSES THE RECEIVER, AND ONCE-DEPARTED LOVERS NEVER RETURN, NOT EVEN IN A DREAM.

Он прошёл сквозь сентябрь без битвы — тишина утомляла; в тишине заводились насекомые — чёрные, хрустящие. Липкие. Теон залезал рукой в свою голову, чтобы вытащить целую горсть, выпустить на промёрзшую землю. Яйца оставались внутри — яйца он не трогал. Не мог найти. Дом перестал быть домом — Теон надеялся, что война сделает его чужим, но война сделала его воронкой от взрыва. Воспоминания выбрасывались на берег, будто мёртвые киты, птицы корчились на берегу, измазанные мазутом. Взгляд, которым он запоминал движение капель воды по спине Робба — сияющие огни, желание поцелуя под раскидистой яблоней, письмо, разорванное и сожжённое. Его далёкие тонкие пальцы. Теперь Робб даже выше его — это удобно: Теону удаётся не смотреть в глаза, скользить сумрачной и мрачной тенью, на работу опять не взяли, он теперь бесполезен, а капель было десять, ровно десять — крупных, блестящих, хотелось потрогать их не только глазами. Теперь они воняют, как трупы, выброшенные из окопа гранатой — Теон ненавидит воспоминания о мире сильнее, чем кошмары, которые приходят к нему по ночам. Они чужие. Робб — чужой. Теперь, если потрогать его, почувствуешь только запах разложившейся рыбы — прошлого не вернёшь. Однажды летом они уничтожали осиное гнездо под крышей — Джона укусили в глаз, Теон надел сапог, в котором спряталась уснувшая от газа оса и только ходил сердитой. На следующий год осиное гнездо вернулось — его уже никто не трогал. Осы ползали по кускам ветчины, залезали в разрезанные напополам яблоки, эти осы тоже вернулись, только были мёртвыми, спящими. Теон корчился от боли, когда нужно было заговорить с ним снова — словно что-то невозможное вставало поперёк дороги. Проще было притворяться спящим.

IN A GUEST ROOM INSIDE THE TAVERN OF TIME, WHERE THE STAGNANT WASTE-WATER OF MEMORY STINKS LIKE HORSE PISS, I ASK, IN A VOICE AWAKENED FROM DISHEVELED DEATH:

Эти деревья в парке — Теон ненавидел их особенно сильно. Свет спускался сквозь них птичьими перьями — мягкими, розовыми, мерцающими на фоне голубого неба. Врач говорил, ему следовало больше гулять — разрабатывать ногу: мир не забирал его у войны по-настоящему. Только обозначал тонкие нити, что их связывали на самом деле — зарево, будто кровяные сгустки, лай собак, шум машин, если закрыть глаза, напоминал летящие издалека истребители. Свет издевался, растворяя в себе эти признаки страха. Поливал им газоны, листья деревьев, витрины супермаркетов. Теон знал, куда ему нужно идти — виски отпечатывался на рукавах его старой рубашки. Пока его не было, дом развалился — Нед умер, Бран сломал спину, Арья пропала. Кейтилин сгорела так быстро, будто оказалась спичечным человечком под просторным платьем — достаточно было только одной искры, и от неё ничего не осталось. Робб остался прежним — стал только, может быть, ещё красивее. О прошлом они больше не говорят. Теон ударил его, когда Робб решил, что хочет уехать за ним — потом долго смотрел на разбитые костяшки, слизывал кровь, баюкал усталость. Робб должен жить, Робб должен жить счастливо, не оборачиваться в бассейне, когда натыкался на его взгляд. Оказалось, Теон оставил его одного на фоне настоящей — не чужой — битвы. Нед умер. Бран сломал спину. Арья пропала. Робб потускнел, волосы стали похожи на те розовые перья, что сбрасывало на них солнце, когда отряхивалось осенними днями. Лучше было не возвращаться. Сигареты заменяли ему алкоголь ненадолго — Санса жаловалась, что в доме слишком пахнет перегаром, Теон бросал бычок в раковину и не возвращался до завтра.

HOW FAR HAVE I GONE, HOW FAR YET TO GO BEFORE THE RIVER BECOMES THE SEA?

— Это плохая идея, — Теон всё ещё старался на него не смотреть. Море в это время года уже холодное, дети простудятся и замёрзнут. — Разве что ты хочешь посмотреть, как мы все зайдём в воду, и не найдём причин возвращаться.
На пляже, кроме них, не было почти никого. Солнце сползало, оставляя за собой неприятный след — будто липкий сок апельсина. К нему прилипали мухи и птицы, воспоминания и кошмары. Дурные мысли. Ветер тревожил волосы Робба, и Теон смотрел на них искоса, мучительно сжимая остатки пальцев на обеих руках. Если дотронется — запахнет пыльной рыбой, мечтами, которые у него были, и которые он убил — просто, ни на что не рассчитывая.
— Я никогда не умел строить песчаные замки, — Теон выпил перед дорогой, поэтому говорил больше, чем обычно говорил за весь день. — Теперь не получится и подавно.
Кажется, Робб тоже прилипал к этому свету — потихоньку в нём растворялся. Ветер рассеивал его, не оставляя ничего, кроме сухого молчания — того молчания, которое предшествует тихим слезам. Может быть, лучше было обнять его тогда, оставить что-то себе, хотя бы чуть-чуть, на прощание, может, не стоило его отталкивать, оставлять одного, Теон был тогда старше, это мешало, Робб ни за что на такое бы не пошёл. А теперь он — старше. Глава семьи, от которой ничего не осталось. Солнце тоже напоминает белую мёртвую грушу — интересно, какие насекомые живут в этом коконе. Когда-нибудь оно погаснет, и они точно узнают — Теон ждёт этого каждый день, но просыпается, и оно только зреет. Будит город металлическим лязгом.
— Но Брану, кажется, нравится. [icon]https://i.imgur.com/vLVuXU0.png[/icon][lz]The children pluck the daisy bald, discard their little suns in the gutter.[/lz]

Отредактировано Theon Greyjoy (2021-01-15 18:51:28)

+3

3

THE SOLES OF OUR BOOTS WEAR THIN, BUT THE SOLES OF OUR FEET GROW THICK. THE DIFFERENCE BETWEEN “HE PRESENTED HIS ARGUMENT” AND “THEY HAD AN ARGUMENT.”

За домом была большая поляна, и все они были слишком ленивы, чтобы косить траву, поэтому она вырастала высокая, упругая под босыми пятками, в зеленом ковре прятались яркие всполохи цветов. Ромашки, васильки, мать-и-мачеха, незабудки. Робб подолгу лежал потом в траве, глаз болел, но он надавливал кончиками пальцев на чернильное пятно синяка, и боль обострялась. Казалось, вместе со слезами в траву вытекали обида и страх, но потом слезы кончились, а обида и страх остались. Робб продолжал давить на синяк и лежать в траве. Приходила Арья, присаживалась рядом в траву по-турецки, смешно поджимала пальцы на ногах, и рвала цветы. Лепестки усыпали ей потом голые коленки. Она что-то рассказывала о том, что ей тоже грустно, и она тоже волнуется. Но потом из дома выходила Санса и окликала сестру - ее резкий голос разносился по заднему двору, подобно удару по медному тазу. Где-то ветер хлопал мокрым бельем на веревках. Робб лежал день, второй, третий. Ему начало казаться, что незабудки вот-вот начинают прорастать у него между пальцами, в ушах, цепляются за клетку его ребер. Но потом пришла мать, встала над ним, уперев руки в бока и заслонив перекладиной плеч солнце, сказала вставать. И прекратить ломать комедию.
- Вставай. Хватит ломать комедию. - Вот так она сказала.
Робб кивнул, встал, стряхнул с себя крошки земли, обрывки воспоминаний (искривленный рот, блеснувшая слеза, едкое слово) и оборвал цветки, наивно успевшие в нем прорасти.

you will scream ‘i won’t forget you’
but i’ll cover my cold ears
it cannot be a lie if no-one hears.

Теперь на месте поляны - пустырь, сожженный, рассыпающийся в пепел, угли и горестные вздохи. Они все считают, это Арья подожгла поляну. Накануне они косили траву, и высохшее сено лежало неровными кучами по периметру. Ночью они проснулись от завывания голодного огня. Наутро за завтраком недосчитались Арьи. Санса сплюнула на ладонь "мерзавка" вместе с косточкой от подгнившего яблока. Робб промолчал. Пожар, казалось, вылизал и комнату Теона - теперь было страшно туда заходить. Теперь, когда он лежал на кровати, будто обугленная головешка, вот-вот испачкает простыни. Смелости хватало только встать в дверном проеме и попытаться высмотреть, поднимается ли его грудная клетка. Когда Робб убеждался, что Теон дышит, он тихо уходил, чувствуя себя неумелым воришкой. С возвращением Теона пришлось многое менять и многому учиться - например, заново учиться в собственной кровати. Бран понимающе кивал и молчал, когда Робб сбегал из их спальни, чтобы мерзнуть в кровати Теона. Иногда даже получалось плакать - и от этого становилось еще холоднее. Когда под утро он прокрадывался обратно в свою спальню, замечал, что Бран не спит - луна отражалась в его усталых грустных глазах, и Робб начинал чувствовать себя виноватым. И от того, как Бран никогда не упрекал его, становилось только хуже.

HALF THE DAY IN HALF THE ROOM.
THE WOOL MAKES ONE ITCH AND THE SCRATCHING MAKES ONE WARM.

- Я останусь на берегу. И буду надеяться, что ты воспримешь это достаточно веской причиной выбраться из воды.
Долгое время казалось, получится согреться, когда он вернется. Но он вернулся, принес с собой запах промокших под дождем углей, надтреснутую злую улыбку и культю. Еще принес вещмешок, и Робб знал, внутри еще много, много всего, что им придется распаковать, но пока вещмешок стоял в углу столовой и притягивал все взгляды. Когда Санса попыталась убрать вещмешок куда-нибудь, Робб сорвался и накричал на нее, запретил трогать. Она назвала его идиотом - не в лицо, на выдохе, отвернувшись, будто и не к нему, будто и не про него. Робб так же, на выдохе, невзначай, выкашливал тревогу о Теоне. Тревога падала на ладонь шестипенсовиком, засохшей незабудкой, тремя яблочными семечками. Старая яблоня давно сгнила, но за домом больше ничего не растет.
Теон указывает на Брана, говорит: тому, кажется, нравится. Брану и впрямь нравится. Он любит приезжать на побережье. Рикон толкает коляску к самой воде, так, что прилив заливает Брану ботинки. Робб спрашивает себя, чувствует ли Бран холод воды.
- Мне тоже нравится.
Ему и правда нравится. Теон сейчас расслабленный, разговорчивей, чем обычно. И Робб знает, что это только алкоголь - он даже чувствует его в дыхании Теона, и Робб знает, что когда они вернутся домой, все снова станет плохо - может, даже хуже, чем если бы он не пил. Но сейчас он вылавливает мгновение почти-что-счастья. Запускает ладонь поглубже в песок и шарит там в поисках красивой ракушки - и надеется не напороться на осколок стекла. [status]master your forgetting[/status][icon]https://i.imgur.com/ffDWiUA.png[/icon][lz]<center> my <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=471">ladders</a>
only climb down </center>[/lz]

Отредактировано Robb Stark (2021-01-31 21:57:39)

+3

4

HOW LATE THE CLOUD OF MY BODY BORN HERE     
Там, где растягиваются облака, краска смывается, словно кто-то пролил на небо стакан с водой. Теон поднимает голову: эти проплешины — будто царапины. Хочется залезть в них пальцами и разорвать в клочья. Смять в кулаке вместе с навязчивым звоном или сложить в бумажный кораблик — смотреть, как его пожирают волны.

— Я уже выбрался, — задумчиво тянет Теон вместо этого. — Я же вернулся.

Кейтилин всегда говорила: никогда не поймёшь, врёт Теон или говорит правду. Так и сейчас, только обманывать приходится самого себя — загадывать загадки, на которые знаешь ответ, но прятать его от себя руками. Закрывать глаза, проходя мимо зеркала, чтобы случайно не вспомнить, вернулся он целиком или притащил только вещмешок и огрызок тени. То поле казалось таким привлекательным, чтобы остаться — разлитое молоко тумана, влажная от крови земля, где-то вдали звенит колокольчик, будто на нём потерялась вышедшая из деревни корова или коза. Он был уверен, что вернётся, когда уходил — смотрел на огарок солнца, на блеск осенних листьев, вспоминал о Роббе. Казалось, эти мысли были сильнее смерти. Будто, чтобы не умереть, достаточно просто помнить чужое лицо.

Сейчас Теон не верит ни в какие связи. Солдаты под его командованием шагали прямо под землю, а он так и не может вспомнить их имена. Во сне он бродит по полю, подбирает оторванные руки и ноги, но они не складываются, как обгрызенные ребёнком кусочки мозаики. Лицо Робба тоже осталось там — теперь, просыпаясь, Теон напрягается, чтобы вспомнить его в деталях. Всегда что-то теряется — то ли глаза, то ли нос, то ли улыбка. Робб больше не улыбается — Теон его больше не узнает.

Лучше бы не возвращался. 

A YEAR SPENT LOOKING FOR THE WAY LOVE CLAIMED YOU

Когда боль обрела форму, её стало проще терпеть. Теон прижимает оставшуюся целой руку к груди — она дремлет послушно, словно щенок, знающий своё место. Просыпается ночью, засыпает под утро, но если засунуть руку достаточно глубоко — чувствует её мягкие уши, покатый лоб, мокрый нос. Стало проще от мысли, что он может разбудить её в любую секунду — дёрнуть за ошейник, спустить на чужаков, дать облизать пальцы. Теперь боль помещается в коробочке для иголок, но Теон знает — она привязалась и не уйдёт, даже если он попросит.

— Нравится, а? — Теон вздрагивает — ветер приносит мурашки. — Приходить в дом, заполненный сломанными игрушками. Думаешь, сможешь что-нибудь здесь починить? Джон правильно сделал, что... остался.

Теон улыбается. Почти ласково — так смотрят на смертельно больных, когда навещают их в госпитале, теперь Теон знает. Так смотрел врач, когда сказал, что часть руки придётся отнять. Кто-то терял семью, кто-то — кишки, рука, в общем-то, не такая большая плата — хуже стало от его взгляда. В Роббе всегда это было — может быть, досталось от отца, как долги передающиеся из поколения в поколение. Уверенность, что всё необходимо спасти — он зашивал собственные игрушки, искал им новые глаза, заталкивал внутрь вату. Как-то попытался залетевшего к ним воробья с перебитым крылом, но тот, как и предсказывал Теон, быстро сдох. С чего он взял, что в этот раз будет иначе?

— Прости, я не хочу быть жестоким с тобой. Я нечасто говорю это, но я тебе благодарен.

THE MOON LORDING FROM THE OVERHANG & INTO OPEN FIRE

Время разорвало старые связи, но создало новые. Вынесло их на берег, как бутылки или жестяные банки — Теон вглядывается в его лицо, как не вглядывался раньше, и видит те же следы. Война оставляет их, даже если ты к ней не приближаешься слишком близко: опалённые брови, отнятые ресницы, сварившиеся уголки глаз. Веки плавятся, будто причудливые восковые капли — наверное, Робб слишком часто включал радио. Слишком часто заходил в его комнату. Слишком много — Теон не мог договорить: то, что случилось, когда он решился уехать, они молча договорились не вспоминать.

— Я много думаю о том, что стало с тобой, когда мы ушли. Я хотел, чтобы ты остался таким, как прежде, а вышло наоборот.

Тот поцелуй он не повторит, даже если бы захотел: изо рта воняет протухшей кровью, старыми консервами, сгнившей картошкой. От Робба пахнет воробьём, которого они закопали в старой коробке. Санса приносила на могилу немного незабудок, а потом о ней стали забывать. Никаких больше цветов. Робб улыбался, и Теон был этому рад, но воробей оставался и притягивал неприятности. Какое-то заклятие, замешанное на птичьей крови, забирало членов семьи по одному. Иногда — по частям.

— Ты очень сильный, Робб, и от этого только... Неважно.

Только больнее. Теон тоже пытался: запихивал кишки вместо ваты, но они умирали. И мы умрём, если повезёт. Если время решит двигаться дальше, но пока этот пляж казался бесконечным. Проплешины растягивались и растягивались. [icon]https://i.imgur.com/vLVuXU0.png[/icon][lz]The children pluck the daisy bald, discard their little suns in the gutter.[/lz]

+3

5

which owes the other most? my love was long, and yours one moment seemed to wax more strong;

Джон любил вырезать игрушки из дерева. Из ножек старых стульев, найденных в подвале, из обрезков бревен, которыми они с отцом укрепляли сарай. В сарае влажно и пусто. Ложь, конечно, там столько всего, что не повернуться, но отца больше нет. Верстак пустует, стеллажи гнутся от горьких и обидных воспоминаний - зачем это все осталось нам? В ржавой консервной банке болтаются одинокие саморезы. Роббу было так пусто, что он взял саморез и с силой надавил им на ладонь и провернул, загоняя металлическое жало под кожу. Боль пришла - сначала физическая, а потом стало страшно и грустно где-то внутри, где-то между третьим и четвертым ребрами справа. Пришлось бросить саморез в банку (он осуждающе громыхнул) и попытаться притвориться, что ничего не было. Но ранка загноилась, и пришлось придумывать совершенно дурацкое объяснение для Сансы, что случилось. Робб никогда не умел врать - пришлось научиться.

Джон вырезал свои игрушки - волчков, рыбок, птичек. Древесина мялась под его ножом как масло. Иногда Робб приходил посмотреть - и тогда казалось, что Джон отрезает кусочки от него, усыпает землю вокруг шелухой от Робба. Только ничего красивого из Робба не получилось. А Джон не закончил свою работу - его ножичек лежит на отцовском верстаке, а Джон где-то там. О нем вслух почти не вспоминают. Арья тихо плакала злыми сухими слезами, когда они читали его редкие письма, а потом и она пропала. Остались только злые сухие слезы - Робб носит их в собственных глазах, чтобы не потерять, чтобы не забыть. Слезы горячие и жгучие, и не дают ночами смыкать глаз.

- Я его не виню, - рассеянно отвечает Робб. Иногда ему кажется, он правда простил брата и принял его выбор. В конце концов, Джон всегда чувствовал себя здесь чужим - кукушонок, которого приняли птенцы, но никогда не приняла мать. Поэтому Робб правда понимал его выбор - но это не мешало ему злиться и кусать по ночам уголок подушки. - Но я бы не простил тебя, если бы ты не вернулся.
Правда колется английской булавкой в кармане брюк, и Робб отдает булавку Теону. Колет его в живую ладонь. Слова выходят уродливые, криво сшитые, но теперь это единственный способ, которым Робб может объяснить Теону, как отчаянно тосковал по нему, пока его не было. Как до сих пор тоскует.

you gave me sorrow to hang on my wall
like a calendar in one color.

Война прошлась по земле как сель. Унося обломки, обрывки, обрубки. В грязном мутном потоке взметнулись руки Теона, как деревья, снесенные неостановимой волной. Там же где-то был отец, но него уже не было видно. Мать продолжала всматриваться в кроваво-грязную волну в попытках отыскать там его. Но от отца не осталось ничего, только пустующий верстак в сарае, рубашки в шкафу, недочитанная книга на столе - алтари, к которым никому нельзя было прикасаться. Но Теон пришел обратно. Его ноги пришли, и притащили с собой остатки прежнего Теона. Роббу хотелось что-то сказать, когда он увидел его, но война вырвала ему язык, оставила во рту только горькую соль и пустоту. Тогда получилось только что-то промычать, и этот неловкий задушенный звук отдался в пустоте в животе Теона. Хотелось приложить ухо к его коже, послушать, что там внутри, но стало страшно - и Робб спрятал лицо.

Он теперь ждал зимы. Чтобы пошел снег - и чтобы он был холодный, мягкий, и ласково кусал ладони, все равно что прирученный волк. И чтобы серый колючий ветер тянул по земле, стирая острые обломки костей, торчащие из ран, заметая зевы раскроенных животов и голов. Пусть бы снег засыпал и его - и его рот с вырванным языком, и его усталые обожженные злыми слезами глаза.
- Вовсе нет, - спорить он начинает почти не задумываясь. В конце концов, Теон всегда думал о нем лучше, чем он был на самом деле. А кем он был на самом деле, Робб и сам позабыл. Теон был прав, все игрушки в доме теперь сломанные - Робб не может их починить, Робб и сам такая игрушка. Разбитая музыкальная шкатулка, с надсадным скрипом продолжающая наигрывать мелодию на одной только силе воспоминаний. У Робба тоже были воспоминания, который заставляли его двигаться дальше. Но картинки в зачитанных книгах выцветают, фотографии в альбомах затираются от прикосновений, пленка старых фильмов рвется при сотом просмотре. Робб так частно вызывал в памяти картинки прошлого, что разучился верить в их реальность. Теперь они казались выдумкой - сказкой, которую он себе придумал, чтобы проще было переносить ночи, в которые не получалось сомкнуть глаз.

WHEN THE NAILS ARE KISSING THE FINGERS GOOD-BYE
and my only chance is bleeding from me, when my one chance is bleeding, or speaking either truth or comfort
I HAVE NO MORE TONGUE THAN A WOUND

- Много чего случилось, - слова выходят странными, будто не к месту. Как воздушная тревога субботним вечером, как пыль вместо муки, как вырезки из газет на обеденном столе - но они привыкли и к этому. Слова выходят изо рта с кровью - обломки зубов, ошметки изодранного языка. Будь Робб сильнее, он не истекал бы сейчас кровью, пытаясь говорить с Теоном - но Робб был всего лишь Роббом. Он пробовал закончить джонову работу, вытесать из себя стоящую фигурку. Но вместо плавных линий выходили только грубые выемки, лицо потеряло форму, в груди разошлась трещинка. Он бросил эту затею и вернул ножик на верстак, будто никогда и не трогал его. - У меня бы не получилось остатья таким же, как прежде.
Кое-что осталось прежним, кое-что не забылось. Но теперь это казалось неуместным, слишком ярким на фоне потускневшего мира. Робб сам себе боялся произнести эту правду - казалось нечестным даже думать об этом. Я все еще люблю тебя, это никуда не делось. [status]master your forgetting[/status][icon]https://i.imgur.com/ffDWiUA.png[/icon][lz]<center> my <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=471">ladders</a>
only climb down </center>[/lz]

+2

6

Время выкрутило смех, словно перегоревшую лампочку: и без него будет хорошо. Тело теперь стало совсем мягким — такими бывают только сны ребёнка: превратилось в кусок отварной говядины, вскрытую банку с тушёнкой. Утром у Теона едва получалось придать рукам и ногам прежнюю форму — мясо разбухало, сползало с кости, внутри ничего так и не нашлось. Ветер тоже ушёл: рассовал сор по карманам, разбросал по улицам чьи-то обломки, но всё же оставил его в живых. И Робба тоже. Теон понял это сегодня, как только почувствовал запах моря: раньше, ещё до войны, он заплывал так далеко, что не оставалось ничего, кроме пронзительной тишины. Чаячьи крики и собственное дыхание добиралась до него лишь стареющим эхом, словно прошли долгие годы. От этого каменели руки и разбухали ноги, тянулись ко дну, плыть дальше было невозможно: Теон застывал, так и не дотянувшись до линии горизонта. На берег он возвращался притихший и оглушённый, Робб укрывал его полотенцем и потихоньку заполнял складки тело. Может, и не было там ничего за морем, только разукрашенная картонка, но Теон через всю войну пронёс это ощущение пустоты — беззащитной и тонкой. Только так и узнаёшь, что по-настоящему жив. Сейчас, чтобы добраться до него, необязательно плыть — Теон улыбается, дотрагиваясь до Робба. Море снова состаривает его голос:
— Может, я из-за этого и вернулся домой.

When the car window breaks open and you seal your blind spot
with a black garbage bag, as you’re trying to change lanes,

Время не двигается вперёд. Так бывает на излёте осени, когда взгляд фотографирует бесконечно прозрачное небо, едва-едва золотящееся от солнца. Ветер забирается в рукава, подхватывает край пальто, но тело само собой отталкивает холод и ожидание снега — существуют только облака, тонкие, как молочная пенка. Время не двигается, а они бегут быстро-быстро, смывая собой пыль и копоть. Кажется, что зима никогда не придёт. Кажется, что конца нет — есть только эта тишина, обнажённое присутствие жизни, тепло, притаившееся за ухом собаки. Теон хочет встряхнуть Робба, заставить его прислушаться: война заставила сгореть сугробы и смятую ими листву, сдёрнула с земли корку. Теон готов до боли прижимать стрелку к циферблату, чтобы Робб понял: ничего не вернуть. Они навсегда останутся голыми, ветер стянет с них остатки кожи, ушедшие никогда не вернутся домой, но они всё ещё здесь. Конца нет — его выдумали, как выдумали линию горизонта. Пальцы Теона ещё крепче сжимаются на его руке — молчание в один миг высушило горло. Он видел смерть, и у неё другое лицо. Тоже сделанное из картона.

do you remember how much we’ve complained about
ourselves, throwing meaning into our mischief  like salt into a pool?

— Ты всегда смотришь на себя неправильно, — Теон помнит, что такое дом. Дом рождается из воспоминаний. Больнее всего тоска жалила в госпитале, когда шум вокруг угасал: солнце проникало в палату через пыльное окно, наполняло его туманом. Поверить в войну было невозможно. Тогда казалось, что он навсегда здесь застрял, его тело тонет в дымке, сотканной шелкопрядами, разорванные связи ныли сильнее всего. Джона он никогда больше не видел и все воспоминания о нём стали походить на слишком яркие сны. Письма до него не доходили, словно его никогда и не существовало. Но Теон помнил — иногда приходилось щупать нос, чтобы убедиться — как Джон побил его, когда тот бросался камнями в соседского пса. Этому письму до него тоже так и не удалось добраться. — Попробуй... хоть раз не винить себя, — солнце медленно сползало за море, поджигая его, будто брошенная зажжённая спичка. Становилось холодно, и тело Робба было таким же мягким, как и его. Теон обнимает его, чтобы прошептать на ухо:
— Для меня домом всегда был ты.
[icon]https://i.imgur.com/vLVuXU0.png[/icon][lz]The children pluck the daisy bald, discard their little suns in the gutter.[/lz]

Отредактировано Theon Greyjoy (2021-03-03 21:43:54)

+2

7

Теон как-то показывал ему, как ставить паруса. Лазурно-синие - Робб сам такие попросил. Они сделали их из обрезков детской юбки Сансы. Она тоже наблюдала за процессом - исподволь, будто стеснялась своего интереса. Робб же ревниво загораживал спиной их кропотливую работу - жадный, делиться не хотел. Паруса поднимались как по волшебству - в тонких пальцах Теона подрагивали нити, причудливо переплетавшиеся и заставлявшие атласные лоскутки трепетать. Как будто их и впрямь наполнял ветер. Как будто кораблик и впрямь готовился отплывать. Теон тогда пообещал, что он обязательно научит его поднимать паруса на настоящем корабле. Ночью Робб зажмуривался и тихонько шептал, будто передразнивая шум волн, и убаюкивал сам себя мечтами о море. До моря они не добрались - Теон ушел спустя несколько лет, и на память о нем у Робба осталась ошпаренная ударом щека и злость на себя - что так и не остановил или не пошел следом. А когда Теона не стало, дом будто бы перестал быть настоящим, и Роббу стало казаться, что это они теперь живут в стеклянной бутылке. Пылятся на книжной полке. Если не забытые, то оставленные там до лучших времен. Внутри ничего не происходило, ничего не менялось. Часы останавливались, и их стрелки безвольно повисали.

Все уходили.
Отец ушел.
Джон ушел.
Теон ушел.
Арья ушла.

(У фрегата все так же были яркие лазурные паруса).

Оставался только Робб - с узловатыми ногами-корнями, проросший в землю на заднем дворе. Он лежал бы там в траве до самой смерти, но пришла мать, подняла его и поставила в доме. Как украшение, или как пугало. Или как символ (Робб не понимал до конца, чего). Робб послушно встал в доме и стал прорастать корнями в доме - половые доски уже рассохлись от времени и недостатка ухода за ними, и проникнуть в щели между ними не так сложно. Если только представлять, как пальцы истончаются, удлинняются, проникают все ниже и ниже, во влажную и душную плотность земли.

ALL THESE YEARS BEHIND WINDOWS WITH BLIND CROSSES SWEEPING THE TABLES AND MYSELF TRACKING OVER EMPTY GROUND ANIMALS I NEVER SAW

I WITH NO VOICE

Наверное, их всегда тянуло в море.

От Теона пахнет горьковато и солоно. Обнимать его - все равно что заплывать за буи, туда, где вода становится кусаче-холодной, и где ладони утопленников норовят схватить тебя за пятки и утянуть на дно - но главное не смотреть вниз, главное не смотреть, и Робб не смотрит, он запрокидывает голову и глядит на умирающее солнце, милосердно обжигающее ему глаза - лишь бы не смотреть вниз, лишь бы не видеть лица утопленников, лишь бы не увидеть среди них лицо Теона, или лицо отца.

Робб сглатывает пару прохладных капель, сбежавших по щекам. Наверное, их всегда тянуло в море - а теперь оно совсем рядом, облизывает берег, подбирается к ним все ближе и ближе. Приходится обхватить Теона руками - как будто так они не пойду ко дну, дотянись волна до них. Волна не дотягивается, скребет солеными ногтями по берегу в метре от их ног, но Роббу все равно кажется, что они тонут - может быть, самую малость.

Пальцы у Теона все такие же тонкие - только рука теперь нетвердая, такой не поднять парусов. Корабль так и остается стоять в заводи, заброшенный и забытый. От осторожного прикосновения пальцев теперь трепещет Робб. Он жмурится, теперь ему кажется, он и впрямь может быть домом - иногда ему кажется, что он становится невероятно большим, и внутри него находится место для всех, и сил у него хватает тоже на всех, и любви хватает тоже на всех. На Теона хватает.

REMEMBERING NAMES TO INVENT FOR THEM
WILL ANY COME BACK WILL ONE

saying yes,
saying look carefully yes we will meet again

Время не двигается вперед - они замирают, будто пойманные в клетку фотокадра: волна бесконечно долго набегает на берег, Рикон протяжно радостно кричит, выхватывая из воды красивый камушек, Бран неподвижен, вглядывается в горизонт - ребенок со взглядом старика. Они, Робб и Теон, сгорбившиеся в неловком объятии. Кромка океана истекала темнотой, будто рваная рана - из нее сочилась ночь, и Робб инстинктивно поджимает под себя ноги. Ночь - трудное время, и если бы только можно было продлить мгновение.

- Я должен был пойти с тобой, - глухо говорит Робб. Слова теряются в складках одежды Теона, просоленной временем, потом и морским воздухом. Они теряются там, и Теон мог бы сделать вид, что не услышал его, но по тому, как каменеет кольцо его рук, Робб знает - Теон все слышал. Щека вспыхивает воспоминанием от удара, и Робб снова раскусывает стеклянную крошку - как легко его было уговорить остаться. Как легко он готов был на самом деле отпустить Теона. Сколько раз потом он думал - нужно было сопротивляться. Нужно было заставить Теона избить его до полусмерти, чтобы он остался. Или вынудить взять с собой. Может быть, тогда Роббу удалось защитить Теона, и тот не потерял бы так много. А может быть, их убило бы где-нибудь под перекрестным огнем, и не приходилось бы теперь пытаться жить и смотреть, как пытается жить Теон. Может быть, так было бы лучше.

- Может быть, так было бы лучше, - шепчет он.
[status]master your forgetting[/status][icon]https://i.imgur.com/ffDWiUA.png[/icon][lz]<center> my <a href="https://popitdontdropit.ru/profile.php?id=471">ladders</a>
only climb down </center>[/lz]

Отредактировано Robb Stark (2021-03-09 14:17:51)

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » the ever-widening insanity