body { background-image: url("..."); }

body { background-color: #acacac; } #pun { background-color: #d3d3d3; } #pun_wrap #pun #pun-viewtopic #pun-main {background-color: #d3d3d3;} .punbb .code-box { background-color: #c8c8c8 } .punbb .quote-box { background-color: #c8c8c8 } .quote-box blockquote .quote-box { background-color: #b7b7b7 } ::-webkit-scrollbar { width: 8px; } ::-webkit-scrollbar-track { background-color: #7a7a7a; } ::-webkit-scrollbar-thumb { background-color: #5e358c; }

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » requiem for a yellow ribbon ;


requiem for a yellow ribbon ;

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://i.imgur.com/pWZOUGO.jpg
а молодость,
ничего —
живёт

+4

2

« пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь сдали за ненадобностью в аренду »


[indent]

сергей впадает от заграничной поездки в уныние ;

по возвращении в париж пишет шнейдеру, услужливо начиная заголовок словами «милый илья ильич!», однако в душе своей не может насобирать и горсть этой самой рукописной милости.

несколько раз заносит ручку над бумагой, но все же щепетильно обдумывает слова. жаловаться на исадору стоит хотя бы в середине письма, а не в самом его начале. поэтому с тяжелым вдохом сообщает давнему другу, что считает дни до своего прибытия в москву. коих осталось с тридцать неполных.

изобличительно проходится по американскому турне ( уже ему ненавистному ), затем совсем несвязно пишет про трудности полета над атлантикой. и перескакивая на новую строчку, сам отмечает, что долгожданная весть давнему другу будет пропитана лишь болью и разочарованием.

европа ему не понравилась с первого взгляда; ни шумными парижскими улицами, ни чванливыми немецкими городками, ни австрийскими курортами, от которых его супруга была в полнейшем восторге. сергей прохаживался мимо целых стран, обхватывая их атмосферу широкими русскими красками, но на холсте его души они оставляли лишь невзрачные мазки, далекие от подлинника.

даже москва, метко им окрещенная кабацкой, уже не казалось такой далекой и грубой.
а петербург так и вовсе напоминал доброго приятеля, который готов согреть нежного поэта своей атмосферой величия и праздных перспектив.

чего уж и говорить о советском режиме.

после разгула нового капиталистического порядка по послевоенным континентам, ханжеская плеяда советов неумолимо манила домой. там ему всегда рады ; там его знают и готовы внимательно слушать, невзирая на тон речи.
безграмотная америка, продающая за зеленые доллары моральные устои и проявления настоящего человеческого таланта, выплюнула есенину в лицо билль о правах и установленный распорядок творчества.

решительно нет.
ни за что.

исадора со своим высоким взглядом казалась ему раньше небесно-окрыленной.
но когда он познакомился с ее домом, укладом жизни американской нации, когда увидел, что и она точно такая же ( боже помилуй, да она же нерасторопна в своих суждениях и преклоняется перед гнусными нуворишами, которые воспевают человеческое слабоумие ), то прочно для себя решил:

под их историй пора подводить высокопарную черту достойного финала.
и ставить более приземленный крест в бланках записей гражданского состояния.

ответ от шнейдера приходит достаточно быстро через каналы телеграфной связи. он настоятельно просит сергея оставить серьезные мысли в стороне и насладиться майским цветением буржуазного парижского нрава. а что до исадоры, то господь с ней, - она не пропадет. в конце концов, именно ее имя блистало в первых рядах их зарубежных поездок.

и это ее так восхваляли белогвардейские прихвостни, - удрученно добавляет есенин про себя.

он не держит зависти на жену или того больше, нелепой обиды.
но даже их частые скандальные раздоры больше не вызывают страстного желания оставаться в супружестве ; только серую, как дождливый петербург, тоску.

если же в его невском граде есть теплота родины, то от исадоры не дождешься и искусных брызг ( кроме ее заносчивых истерик, когда сергей вновь отказывается ехать во французский пригород к ее очередным обожателям ).

- sergei, this letter seems to have upset you, - в голосе дункан на самом деле ни капли ( даже лживой ) заинтересованности. - все хорошо?

она выучила с десяток русских фраз ( как и сережа английских ), но к душевному пониманию все эти вопросы не имели никакого отношения.

есенин зазубрено кивает и выталкивает из себя чужеродное «my darling, everything is okey», хотя никакого окея и в помине нет.

видели бы его сейчас друзья.

в конце письма шнейдер сообщает, что в париже сейчас находятся некоторые их общие знакомые. в том числе и маяковский, - читает с удивлением сергей, хотя и не сразу отдает себе отчет в том, что его так удивляет, - говорят, он посвятил кафе «rotonde» целый стих, только потому что любит там завтракать. не иначе как презанятная история.

весьма, - хмуро решает есенин, но дальше читает более заинтересованно.
что, впрочем, зря, потому что про владимира там больше ни словечка.

на следующее утро, после очередной несносной ссоры с исадорой и ее отъезда в одиночестве к какому-то парижскому чиновнику, сергей выходит из отеля и старается избавиться от доли предвзятости в отношении архитектурных фасадов столицы.
что, впрочем, зря.

на «ротонду» он стихийно натыкается после получасовой прогулки в сторону монпарнаса и решает, что в обеденное время его некому будет тревожить. особенно в неприметном кафе, которому, кажется, только писанина маяковского и может сделать имя.

красная обивка заведения еще несколько подрывает уважение в глазах сергея, но монпарнасский вид сглаживает его плохое настроение. он привычным жестом просит чашку кофе и садится поближе к книжной полке, замечая ее недалеко от окна.

кофе оказывается сносным, а выпечка свежей, но этого все еще слишком мало, чтобы подарить свое рифмованное восхищение круглому залу и столикам, расставленным в иррациональном порядке.

он цепляется за сборник стихов мандельштама, видимо, оставленного парижской публике во благо просвещения добрым самаритянином. пробегается пальцами по знакомым русским строчкам и впитывает в себя литературный дух настоящего поэта.

неожиданно все же вспоминает про маяковского и их последнюю встречу, состоявшуюся до отъезда сергея в европу и его брака с дункан.
снова хмурится.

есенин, по всей видимости, плохо умеет выбирать женщин, влюбляясь в них глупым образом лишь за красивые глаза трепетной лани. и за умение привлекать к себе мужчин.
( качает на это замечание головой, приглаживает волосы )

есенин, по всей видимости, плохо умеет выбирать женщин, потому что на самом деле катастрофически влюбляется в других людей.
которые ( который ) с его браками не связаны вообще.

шальная мысль раскрашивает что небесную синеву погожего дня, что улыбку сергея.

он снимает с шеи ленту, умело завязанную в желтый бант, призывно вкладывает ее в том стихов мандельштама и просит у официанта карандаш. пишет неброские «и ведь казалось бы, трудней задачи нет: найти в неугомонной западной столице российский самоцвет», подписывается зачем-то адресом ресторана "шахерезада" и возвращает книгу на полку.

есенину нечего терять.
в крайнем случае, ему просто придется купить новый желтый бант.

Отредактировано Sergei Yesenin (Вчера 11:38:15)

+3

3


эх,
к такому платью бы
да еще бы…
голову.


владимир выбивает папиросу из примятой пачки "явы".

заграница ласковою не кажется. дружелюбия от нее и не ждалось. люди тут толкутся как-то по-иному. по-иноземному, конечно. владимира чужой воздух сковывает. он едва-едва не соскальзывает к образу своему стародавнему ( ненавидит стародавность ), крикливому, но стыдливому.
но не удивляется. обещал себе.

папироса клеится к уголку рта. он идет широким шагом к полюбившемуся уже кафе. рассчитывает сняться с парижа как получится скорей. речь французская больно напоминает о "марсельезе". той, которую так любил искаженно напевать почивший его отец. ему о родине это сильнее всего напоминает.
парадокс.

на французском только марсельезой изъясняться и может. другого иностранного, кроме родного грузинского, так и не признал. пора уже, пора бы сниматься.
тоска становится все хужее.

"ля ротондэ" встречает дружественней. позволяет потеряться в папиросном дыме, спускающимся от потолка. скучковаться за одним из скучкованных столиков. парижский рим этот он готов воспевать. зная, как смеяться будет лиличка над банальным его выбором.
гнусно и сволочно. будет.

"ля ротондэ" приветствует чашкой кофе и официантом, худо-бедно изъясняющимся по-русски. тут этой российской разнесчастной интеллигенции перебывало столько, что уже обязанность. он разве что не интеллигент ни разу.
но кофем здесь угоститься совсем не дурак.

смех лисика он почти слышит своими ушами. подумывает написать об этом во внеочередном письме. почти просит бумагу, когда цепляет глазом желтый всплеск атласа, заложенного меж страниц книженции.
отвлекается.
тянет томик стихов на себя.
а. осип. не оська, как брик, а осип с большой буквы и со взглядом снизу вверх.

а. лента.

владимир раскрывает томик стихов. проводит пальцами по атласу, потрепанному совсем не слегка. спотыкается взглядом об чернильное пятно.
оставил его, когда набело из записной книжки чернилами переписывал еще "флейту".
зацепка вот. тоже помнит ее.
ленту эту когда-то забрал у сестры, чтобы приличественно выглядеть на первых своих декламациях. галстуков тогда иных не имел.

чтобы приличественно быть выведенным с полицией.

ленту эту он в последний день удавкою повесил на есенинскую шею. говорил, мол, будете и дальше столько пить, цветом с нею сравняетесь.
завещал грустить поменьше. и еще поменьше - разводить пустое строфами, из которых ничего путевого не построить.

и вот они, нате, пожалуйста, зарифмованные строчки послания.

владимир достает записную книжку. взглядом мажет по кисе, нарисованной лиликом на титуле. извлекает из нее замусоленный за поездку карандаш. секунду лишнюю думает. и спиралью на странице под осиповым стихом записывает:

"предлагаю вам без укоризны
повертеть своею головой
глядишь больше увидите
в жизни"

( запятые все ненавидит )

ленту вкладывает обратно любовно. захлопывает томик осторожно. забирает с собой. официанта просит по-французски написать записку. слова "до востребования".
потом сам уже карандашом на весу корябает название испанского отеля, куда снимается следом.

прощается и с лентой, и с мандельштамом, и с невеселым своим адресатом. мыслит, что корреспонденцией с ним обменивается впервые. не слал даже телеграм. не передавал с курьером коротких записок.
не царапал их даже в стол. все в уме, все на словах, всего бумага не утерпит.

он оставляет книгу в "шахерезаде". тычет пальцами в записку. прощается с такой корреспонденцией еще раз. и возвращается в комнаты свои, чтобы собрать скромный багаж. да написать, конечно, письма.
справиться у сестер, все ли хорошо.
справиться у оськи за дела.
справиться у лилика за все.

прощаясь с комнатами, думает не справиться ли звонком в "шахерезаду", забрал ли адресат книженцию. волнение отчего-то испытывает как перед экзаменами, кои проваливал или не посещал вовсе.
подтверждал неблагонадежность.

отбрасывает мысль. не склонный к фатализму, оставляет на произвол судьбы. уже не гимназист, чтобы так трястись над одним посланьицем, не рассчитывая получить ответного.
но, конечно, на него надеясь.

а в газетах вон снова пишут про айседору. про ее неограненное нежное новое украшение. коему владимир повязывал видевший виды бант, все равно что виселичным узлом.
он газет этих почти не читает. только выискивает знакомые слова, смотрит фотографические карточки, изучает карикатуры. но на ряде страниц неизбежно заостряет внимание.
эти заметки ему никто не переведет. они ведь не про него. не должны быть совсем интересны.

оно так, само собою, и есть.

владимир деревенских горлопанов повидал великое множество. на целую армию хватит. нечего тут. баста.

владимир в отеле своем, еще не поднимаясь в комнаты, справляется, не приходила ли ему какая корреспонденция. до востребования. рассчитывает, конечно, на послания от дорогого и милого своего лиленка. чтобы, не разобрав багажу, наброситься расписывать ответ, рисуя в конце неизменного щененка.
но расстраивается более, не увидев томика стихов, заправленного желтой лентой.

так расстраивается, будто у есенина были хоть какие-то шансы его однажды обогнать ;

+3

4

«то близкая, то дальняя,
и так всегда.
судьба ее печальная —
моя беда»


до ужина в "шахерезаде" сергею приходится помириться с женой.

впрочем, она сама не прочь первой завязать разговор, когда легкой танцующей походкой выбивает па-де-па в отельном номере и остается довольной тем, что ее sergei занят любимым делом.

пускай и отвлеченный, но все же в несносных раздумьях, есенин только то и делает, что разбирает на силлабы собственные неловкие попытки составить очередную стихотворную композицию. несколько расстраивается и думает выкинуть на парижский свет все последние наброски. прямиком из окна, чтобы белокрылые листы распахнулись надвое и взлетели к перистым облакам в вышине.

вот он уже хватается за мясистый стопочный бок, как находит минуту на слезливые сомнения.

все-таки не такие уж и плохие его эти американские изличения. осторожно поправить, и можно будет зачитать на ближайшем литературном вечере в петербурге, а там и вовсе отдать в партийную печать - так замысловато великую демократию еще никто из советских поэтов не хоронил.

собственно, и могила этого поприща выйдет достаточно сырой;
как бы ни пытался сергей, но наверняка вспомнить не мог, какой паритетный взгляд далеким вечером вызвал в нем жгучую волну неумолимой ярости. мани-лейб в ужасе, но тихом смущении перебивал каждую есенинскую строфу, в которой абсолютно неожиданно вместо «еврея» рождался «жид». ничего неожиданного, - еще тогда мыслит сергей, - как можно обижаться на свою же натуру.

евреи - одна из наций безразмерного земного шара. где-то талантливая, в иных местах - прижимистая.
но вот в америке нет евреев. в америке живут жиды.

о чем он откровенно и сообщает старинному другу мани-лейбу, вызвавшемуся на свою беду организовать творческий вечер восторженного поэта.

закончился он вполне приемлемо, даже по-домашнему - потасовкой. и оскорбленным протестом импресарио, заявившим, что в жизни больше он не собирается устраивать американские выступления такому подлому и бестактному человеку.

сам сергей мнения о себе кардинально отличающегося. и на этом с импресарио приходится недружелюбно попрощаться.
даром, что тот забрал половину купюр за неудавшиеся концерты.

исадора тогда даже не сильно возражает и меланхолично укладывает нарядные платья в английские чемоданы. ей как раз-таки жиды тоже не нравятся, особенно их искореженное внимание к ее просветительской деятельности и ясным глазам.
кажется, именно лживо-лестные хороводы вокруг дункан и стали первопричиной есениновской потасовки.

в тот день он, откровенно говоря, был пьян. и не помнит добрую часть своей остроприметчивой речи.

поэтому решено: стихотворные изыскания оставить в туманной надежде переписать их по возвращении домой. ведь не зря же сергей последние недели представляет упоенно раннее утро в константиново, скользящую деревянную раму на окне маленькой спаленки и приветливую зелень, склоняющуюся бурой тенью над его проснувшимся лицом.

нет, решено однозначно: он едет в константиново, ни дня не задержится в москве, и там займется творческим разъяснением своих литературных путешествий.

к ночи в "шахерезаду" восточные ветры заносят лихое количество однажды россиян.
русских, - поправляет его обнищавший князь щемякин, чопорно держась за свой видавший лучшие годы костюм, - россиянами вы стали уже под властью советов, есенин.

и сергею совсем не нравится подобный пренебрежительный тон в его адрес.

ей богу, не ресторан это. то ли рассадник белогвардейской проказы, то ли палисадник чудес. но место сергею катастрофически нравится: "шахерезада" дарит ему каждую из своей тысячи ночей, а самой первой смазывает губы крепленым винным напитком. сергей обнаруживает себя в центре обеденного зала, громко напеваючим цыганочку, под свист и топот парочки гитан. их темнокожий менестрель играет скрипкой в такт поэту, и отважная бравада расковывает плечи.

есенин даже скидывает пиджак и пускает в пляс с миловидной цыганкой. ловит ее алые всполохи расклешенных юбок, тянет немного на себя и разочарованно созерцает затертую одежду выше колен.
"шахерезада" свою сказочность теряет по мере отрезвления, поэтому пьет сергей чуть ли не до самого утра, пока утомленная гуляниями жена не просит лакея поднять его на ноги. и в самый последний миг он вспоминает.

о желтой ленте, что точено пронизывает прошлое, а после мягкими удавочными оборотами вокруг шеи соединяет настоящее в немыслимые порывы авантюр. о той самой ленте, что проехала около его сердца несколько континентов и множество стран.
зовет официанта, щелкает пальцами и просит поискать книгу. даже сердится, пока персонал медлит, но все-таки оставляет щедрые комплименты, едва томик мандельштама оказывается у него в руках. есенин окрашивает обложку хмельной и душевной улыбкой, смотрит в нее, как в зеркало, но видит не осипа и даже не себя.

а горделивый лик футуристичного полета.
[indent]

утро застигает сергея в рабочем кабинете. он спит на неуютной тахте прямо в одежде и едва сносит враждебное французское солнце.
дома у них не солнце ; светило, и оно теплое и объятливое. а здесь же - все отдает горькой примесью бутафории и обмана.

книжку стихов есенин обнаруживает на столике рядом, мгновенно вспоминает и тянет ладонь к корешку. превозмогает боль душевную и головную сквозь цыганский дурман длинной ночи. затаенно распахивает обложку и находит послание.

сергей привычкой читает его нараспев, но сбивается сразу же.
цокает, но головой не качает. уж сильно она болит.

и довольно стаскивает ленту со страниц, чтобы вернуть законную ее на свое место.
себе на шею, поверх расстегнутой рубашки.
( пиджака есенин так и не нашел, отдав его на милость шахерезадовских цыган )

утро действительно раннее, и улицы лишь начинают звонким распевом пробуждать своих постояльцев. есенин стремительно спешит, пускай и сам до конца не понимает, с какой целью задает своему пробуждению настолько неумолимый темп. достает ручку из ящика стола и усаживает на стул, не размышляет подолгу.

«при жизни ухищренной, мне видится большим - быть классиком ропщенным, но все же мостовым. и коль так прост созвучий у вас поэм одних, но все же будет лучше -
пройтись по стеновым»

радостно смеется есениновская душа, когда он пишет оголтелые строки воздушного творчества. когда натягивает свежий костюм и умывается, чтобы выскочить приободренным шагом по указанному адресу.
всего-то несколько перекрестков и два квартала ( дорогу, разумеется, не знает, но спрашивает у таксовых на площади ).

отдав на стойку в испанском отеле свою незамысловатую ношу, сергей едва не забывает стянуть уже привычно-родную ленту с плеч, чтобы вложить ее промеж нагревшихся от солнечных брызг страниц. выходит на пыльный круг брусчатки перед грозным зданием и лишь на мгновение оборачивается на окна; снимает с головы шляпу и призывно машет ею неизвестному наблюдателю.

как знать, ведь ранние пробуждения всегда застигают врасплох. наравне с утренней корреспонденцией.

есенин, кажется, пребывает в настроении более воодушевленном, чем он обыденно удостаивается себя воспринимать.

на очередном листе мандельштама он пишет адрес парижского дома культуры, который так любят обхаживать бывшие белые блюстители.

говорят, там собирается выставка неизвестных, но крайне талантливых художников.

и сергей разумно считает, что раз ему обещают талант, то надо обязательно явиться.
( и забрать оттуда единственную ценность )

Отредактировано Sergei Yesenin (Вчера 11:43:59)

+3


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » requiem for a yellow ribbon ;