POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » remember everything that we'd die for


remember everything that we'd die for

Сообщений 1 страница 4 из 4

1


http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1806/660753.jpg
[indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent]  [indent] johnny • adam




[nick]Adam[/nick][status]do we feel safe?[/status][icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1806/789311.jpg[/icon][char]адам[/char][lz]<center>with every settled score
fighting with meant fighting for</center>[/lz]

Отредактировано Alt (2021-03-17 17:42:58)

+2

2

[nick]Robert Linder[/nick][icon]https://i.imgur.com/VsODFbw.jpg[/icon][char]Роберт Линдер[/char][status]keep on marchin' on[/status]

Воздух пропитывается металлом и порохом фактически незаметно. При первом вдохе на новом месте — носоглотку режет, а глаза щиплет, заставляя щуриться постоянно и резко осматриваться по сторонам. Тот, кто говорил, что Сити — одна сплошная война среди пытающихся выцепить себе право на более-менее адекватное существование, просто не имеет ни малейшего понятия о том, что на самом деле являет собой первобытный ужас. Шорохов не слышно, они не пугают, потому что вокруг всегда гремит смерть. Перешёптывания выброшенных во всю зыбкую омерзительность жизни мальчишек своей откровенностью убийственнее любого разорвавшегося снаряда.
При вдохе повторном, целиком и полностью осмысленном, воздух раскаляется добела, металлический привкус никуда не девается, но с течением времени будто бы притупляется. Становится привычным.
Человек — та самая тварь, которая привыкает абсолютно ко всему. Эта мысль вдалбливается сначала бесчисленными отчимами, потом — жизнью, чтобы наверняка. Привыкать приходится ко многому, пределы того, что кажется за гранью любой адекватности, расширяются в каждую секунду. То, что ещё накануне казалось немыслимым, наутро превращается в обыденность.
Пропитанная кровью земля; разодранный болезненными стонами воздух и ночь, в которой так просто прячутся всхлипы болезненные тех, кто помладше, кто не может совладать со всеми своими эмоциями и плюёт на всё, что было не так в прошлой жизни.
Домой хочется практически всем. Но не тебе.

Идиотизм — считать, что бритая голова и тяжесть оружия в руках что-то изменит. Идея отправиться в буквальную человеческую мясорубку, чтобы «голову почистить» — маразм, до которого, казалось бы, догадаться способен только ты один. Понимание, что ничего не удастся урвать от огромного финансового мешка, который на себя взваливают генералы, навариваясь на этой войне, врезается своей очевидностью. 
Статистика доказывает ежедневно, что это всё пиздёж: партии мальчишек (по-другому и не скажешь) прибывают на грузовиках и ави если не каждое утро, то хотя бы через день-два. У кого-то в глазах плещется пугающий в своей одержимости восторг, у кого-то — страх и заведомое прощание с жизнью, мольбы о сохранении души в потоке невинности, да только никто услышан не будет. Это так не работает.

Вместо имён — номера.
Никто никого не запоминает, потому что нет необходимости и времени. «Майк» врезается в память, потому что тот вцепляется намертво, койка его стоит по правую сторону, а вера в то, что всё так или иначе закончится возвращением домой, настолько неправдоподобно хороша, что по ощущениям — будто бы ржавым лезвием по внутренностям.
«Майк» постоянно старается держаться рядом и считает своей задачей время от времени повторять: «Роб, всё как-нибудь образуется». В ответ остаётся только раздражённо чужую ладонь с плеча скидывать и резать колкостями в ответ, потому что самую обыкновенную надежду позволить себе не можешь. Впрочем, он на твоё нарочито равнодушное «если все здесь и не сдохнем» с таким же упрямством отказывается реагировать.
Каждая ночь — провал в памяти. Многие — ты ведь слышишь их прекрасно — мечтают не проснуться: для этого у тебя то ли не хватает мужественности, то ли дури столько, что единственно верный вариант — переть напролом до тех пор, пока последний вдох не оборвёт существование. Многие молятся, чтобы утром о прекращении войны объявили, но ты понимаешь, что первый вариант намного вероятнее.
Является ли попытка покончить с собой способом дезертировать? Размышляешь, пока мозг лениво воспринимает указания, а на фоне рождается мысль, что побег — это вариант.

Приборная панель отзывается под пальцами без малейшего сопротивления. Показания не вызывают вопросов, следовательно, внутренности черепной коробки больше не плавятся от бесконечных нравоучений тех, кто опытнее.
Высота пугает, но не так сильно, как глубина водоёмов. В темноте реальность стирается окончательно, превращаясь в один сплошной ночной кошмар, от которого никак не проснуться. Над землёй — иллюзия кратковременной свободы. Пальцы подрагивают, рискуя рано или поздно дёрнуть в сторону. Туда, где по-настоящему нет никаких ограничений.
Не домой, но на поиск нового обиталища.
По отдельному каналу связи разносится чужой голос: имя не отмечается в памяти, вместо него вновь только порядковый номер. Тебе плевать абсолютно, ведь всё, что на самом деле значение имеет — преодолеть обозначенный маршрут и вернуться в относительной целости. Умирать не собираешься ни здесь, ни позже. Не очередным жетоном, что в лучшем случае опустят в общак к сотням таких же.
В грузовом отсеке — припасы и оружие для тех, кто оторван от основного лагеря.

Несколько десятков километров в воздушном пространстве иначе ощущаются. Манёвренность металлической коробки время от времени оставляет желать лучшего, но высокотехнологичные машины предоставляются другим подразделениям.
Автоматизм управляет каждым движением: минут сорок назад были отправлены координаты в очередной раз, оставлен сигнал о том, что продолжаешь двигаться к точке «Б» с практически полным запасом боеприпасов. На пути за всё время — только несколько препятствий, на которые приходится потратиться. Мысль опасная в голове зарождается о том, что имеешь все шансы проскочить и обернуться в кратчайшие сроки без осложнений.
Самонадеянность излишняя (и вообще) здесь не прощается.
Навигатор скрежещущим голосом оповещает о том, что точка «Б» неумолимо приближается. Передатчик глохнет быстрее, чем раздаётся удар. Или так только кажется. Ты не ощущаешь ничего абсолютно — темнота выбивает из реальности по щелчку пальцев. В себя приходишь ещё через какую секунду, что вечностью отдаётся в затылочной части черепа, пытаешься выровнять собственное положение, но машина отказывается слушаться, гарью в ноздри забивается осознание, что не проскочишь и не повезёт.
У каждого приходит время становиться перезвоном бездушных жетонов. Тебя злость берёт, что твоё время приходит вот так.

Скиллов всё ещё не хватает откровенно, но всё равно пытаешься сдать в сторону и приземлиться адекватно. Перед глазами всё плывёт то ли от удара, то ли охватившей в момент жалкой паники. Сердце колотится в глотке, поэтому держишь челюсти крепко сжатыми, опасаясь, что выскочить может в любой момент. Скрежет металла пронизывает от макушки до пят, пуская заряд дрожи по всему телу. Мысли в холодной хаотичности бьются и путаются, исчезают в какой-то момент вовсе, останавливаясь на банальном: «что бы ни происходило, отрубаться нельзя категорически».
Организм ведёт свою войну за попытку проявить слабость, а под пузом машины наконец-то чувствуется земля. Подбрасывает на месте с такой силой, что понимаешь — если бы не ремень безопасности, то это и стало бы концом.
Силуэты людей выцепляет поплывшее зрение перед тем, как тьма заволакивает  угольной дымкой окружающую реальность. Лица — обрывочные кадры в моменты, когда сознание проясняется. Опознать, свои или чужие, не выходит. Удар, пришедшийся в голову, заставляет окружение превратиться в мешанину масляных красок. Ты вырубаешься окончательно, не успев даже промычать что-то о цели своего прибытия.

В себя приходишь с первой и самой успокаивающей, пожалуй, мыслью о том, что если бы всё же не свои, то не проснулся бы вовсе. Голова раскалывается смертельно, проморгаться не выходит – отвратительная в своей липкости туманная пелена всё ещё перекрывает зрение.
Зато движение где-то слева угадывается безошибочно.
– Какого хера...?– максимально красноречиво, конечно. Что именно "какого хера" мозг как-то не успевает оформить ни в слова, ни в мысли. Впрочем, похрен.

Отредактировано Johnny Silverhand (2021-03-17 19:36:49)

+2

3

эхом хруста костей и черепов, выстрелом мимо по случайности и удаче, что пока на твоей стороне. наказаний не предусмотрено - идеально для долбоеба, что на улице не знает иных языков; когда твоя жизнь лишь репетиция, когда каждый вырванный стон из-за боли, что скрюченный под ногой и мольбами о помощи, становится проще себя находить. в новой реальности, в слишком ином состоянии окружения, но с тем же тобой. с годностью - впервые и наконец - и отсутствием критики, что все выходит не так. что-то о самоопределении и месте, которое подходит лучше, чем жизнь вся до этого; что-то с запахом смерти и понимании о конечности бытия; что-то об адаме, по которому взглядом косым из каждых глазниц, все еще полных и не проваливающихся под мертвенным натиском.

рвет так сильно впервые - от месива под рукой и непонимания смысла, для чего это все. цепляешься пальцами в шиворот, когда отряд, что должен быть впереди, встречается с врагами к лицу. когда засада, что в плане у вас разработана, теперь рикошетом из пуль и громкими звуками - крики доносятся даже под уши, что ладонями скрыты под порывом из паники. когда не бежишь, хотя стоило в разумной реальности, и грудью вперед, кому-то и что-то пытаясь все-таки доказать. не себе, потому что давно итогом никчемности - голоса окружающих вторят тебе в унисон. ты говно и место твое в таком же дерьме, война не исправит того, кто заведомо сломлен и не способен вообще ни на что. обиды давно растворяются, ты игнорируешь каждую - пытаешься убедить, что совсем не смирение; что абсолютное игнорирование и защита из аутистского образа, что так вяжется для других с твоей лысой башкой.

рвет так долго впервые - от половины оставшихся, что под корками крови и разодранной кожей. темным ручьем и воплем о том, что нужно скорее повязку и остановить; когда свинца становится так много, и отблеском от земли, если солнце решает все-таки выглянуть - пустынный пейзаж с телами и отвратительным запахом. привал на пару часов в попытке спасти тех оставшихся, и замечания, что слухом улавливаешь в заметном все-таки шепоте: «лучше бы сдох этот, а не вот он». кулаком, что сжимается без намерения костяшками темными напоказ, по цевью - горячо. металл нагревается вовсе не солнцем, и магазин, опустевший под чередой из выстрелов, полым рогаликом остается возле тебя. заполнить патронами, семь шестьдесят два яркими цифрами на коробке из пластика - приказ в исполнении.

сон такими урывками, что реальности спутаны; от каждого шороха сердце в тройной оборот и пульсацией по вискам. по ночам нет тишины, нет спокойствия, что разрывается стонами - то ли предсмертными, то ли от горячки, что пытаются сбить разными способами. не твои - удача все еще здесь; звоном металла на шее, где на цепочке порядковый и римскими кровь, будто кто-то намерен спасти, если встретит тебя умирающим. предвзятость должна быть истерта с приходом в иное измерение жизни и происходящей войны, но осознание, что даже тут умудряешься доказать, что не достоин и не способен на минимум. горечь разлетается конфетти, но без разноцветных пластинок, что вертолетами до земли - кулаком по песку и пронзающей болью по безымянному. сломан - удивился бы, если бы нет.

сбор утром, чтобы еще раз по пониманию планом - в тыл и диверсия. вторая засада и недоверие, что теперь бросками от каждого к каждому; к тебе - в большинстве. кто же, если не ты? крыса и подставное лицо, говнюк, что должен затесаться в доверие, но даже это не в состоянии выполнить. взглядом в ответ по любому, кто косится, пытаешься высмотреть в череде из не братского отношения хуеплета, который предателем выходит на бис. самоубийственность миссии, пока не найден виновный, и снова бинтами, что окровавлены после стычки с врагом. от половины остается семь человек, командир все еще в здравии и дает всем понять, что не отступится, даже если группа сравняется с цифрой один. крутишь пальцем у колющего виска - за глаза, потому что малейший проеб, и шкуру сдерут под предлогом предательства. ремень натирает плечо, когда шагом и совсем не оправившись от стычки с врагом - дальше по плану и карте, что лощеной бумагой в нагрудном кармане уилльяма.

пустотой в животе, потому что пайки урезаются в минимум, и болью в затылке, которая теперь, кажется, навсегда. остановка на непредвиденное - черным дымом за насыпью из песчаника, в последних рядах не слышишь и половины того, о чем говорит командир. отголосками о бедняге, который дышит всему вопреки; стоишь в стороне, наблюдая за акцией доброты, и недоверчивым взглядом по телу, которое из обломков торчит. кровь - настолько привычная, что игнором по осознанию; перелом и ушиб, сотрясение - будет тошнить. еще один инвалид в ряды таких же исстрадавших по прошлому, глазами под веки, когда слышишь решение рандома спасти. вроде бы свой, вроде бы наш и за наше сражается - вопросом немым в голове, для чего это все.

уилльям старается план изменить, проработать достаточно хорошо, чтобы выполнить данный приказ, но в изменениях - у крысы не останется времени, чтобы передать по ту сторону. без засады - надеешься - и сюрприза из пуль, что свистом и громом в округе бьют по ушам. привал на кратковременный сон, проверка его состояния и вопроса о том, как долго еще это тело тащить за собой. роберт - гравировкой в жетонах, что металлическим стуком при малейшем движении; сидишь рядом с ним в компании джейсона, чтобы либо время смерти для группы и вслух, либо «я говорил, что чужой». огорчение, когда приходит в себя и целый (почти), не скрываешь - и дело не в том, что нет времени на игру, а просто совсем не привык прятать то, что первой мыслью покоится в голове. винтовка надульником прямо в лицо - палец сдержать и не выстрелить - и взглядом по командиру, что спешит с вопросами к роберту.

- имя и звание?
- какой батальон и куда направлялся?

- не очень похоже на благодарность, - свой собственный голос звучит незнакомыми нотами, после суток в молчании горло першит.

прицел все еще в голову, убираешь винтовку лишь после приказа от уилльяма и недовольного взгляда от макушки до пят. гостеприимство, звучащее в сумерках между собравшимися, заставляет гоготнуть по-лошадиному сразу нескольких; недоверие в воздухе и впервые не на тебя - приятными волнами и легкой нитью из расслабления. думаешь, что если бы падали с неба подарки почаще, то мог бы спокойно существовать рядом с товарищами - язык ломается, даже когда их называешь так мысленно.

- только скажи, и я всажу пулю ему между глаз, - не без удовольствия от картины, что в воображении разветвлением будущего.

частью себя надеешься на то, что ошибку все-таки совершит: рыпнется в сторону, вскинет руки и заорет. пальцы чешутся показать, сколько дерьма в голове скопленным хламом и невозможностью выплеснуть. сломать хотя бы уже окровавленный нос, вдарить костяшками по бинту, что повязкой возле ключиц наискось, вырвать бы стоны - месть за то, в чем ни капли не виноват. кто-то всегда примет удар за обиды и напряжение, что каждый день идут в параллель; впервые - примешь не ты. [nick]Adam[/nick][status]do we feel safe?[/status][icon]http://forumuploads.ru/uploads/0019/e7/78/1806/789311.jpg[/icon][char]адам[/char][lz]<center>with every settled score
fighting with meant fighting for</center>[/lz]

Отредактировано Alt (2021-04-01 21:22:36)

+2

4

[nick]Robert Linder[/nick][icon]https://i.imgur.com/VsODFbw.jpg[/icon][char]Роберт Линдер[/char][status]keep on marchin' on[/status]

Реальность на части рвётся взрывными снарядами, пока глотку дерёт то ли невозможностью сложить слоги в слова, то ли неуёмным желанием выпить чего-нибудь, да покрепче, чтобы в пределах черепной коробки перестало так яростно скрестись и греметь нечто с отзвуками сторонних разговоров и перешёптываний.
До тебя даже не сразу доходит, что вырывающиеся изо рта звуки — необходимые командиру данные, которые невозможно уже назвать личными. Имя больше не несёт в себе ничего, превращаясь в бирку, что чуть лучше бесчувственного набора цифр или официозного «солдат».
Тело не слушается, больше напоминая невнятный мешок с костями и только понимание держит в относительном спокойствии — если бы всё было слишком плохо, то спасать бы не стали. Дуло, упирающееся в лоб, грохотом разразилось бы всенепременно, пока ты ещё не до конца пришёл в себя после падения.
Хочется сплюнуть, чтобы избавиться от металлического привкуса на языке, и рассмеяться с хриплым придыханием: тяга к «выживу любой ценой» переходит все разумные пределы. Тебе повезло, что свои же подобрали.
Свои же? В первые минуты после обретения сознания заново очень сложно среди мелькающих размытых пятен вычленить что-то конкретное: форма — мешанина серая из грязи и крови, что краски теряет давно под выжигающим солнцем и чёрт знает чем ещё; лица — изображения с постеров в сети и подворотнях, что призывают «идти только вперёд» и «бороться на благо страны».
Годы идут, а дядя Сэм продолжает набивать свой бездонный желудок душами мальчишек, некоторые из которых ещё умудряются видеть в происходящем нечто воистину героическое.
Враг придумывается по ходу дела, чтобы не расстраивать тех, у кого крыша едет от обострившегося чувства патриотизма.
Очень хочется сплюнуть. Ты это и делаешь, но свеситься с койки — или её подобия, ведь ты не можешь понять, куда тебя было приказано уложить, — не выходит из-за того, на каких бешеных скоростях вращается мир окружающий.

По итогу окрашенные в алый пузыри вздуваются и мерзкой влагой оседают по краям рта. Язык опухший и, похоже, прокушенный в момент приземления, давит по ряду зубов в попытке хоть в какую-то осознанность полученных увечий помимо тех, на которые натыкается расфокусированный взгляд.

Нахуй иди, — всё той же невнятной кашей из отдельных звуков под чей-то хриплый голос и отдалённый смешок. Через слой плотной ваты пробивается равнодушное «жить будет», что противоречит в какой-то момент всё ещё упирающемуся в голову дулу винтовки. Страх за собственную шкуру не успевает расцвести свинцовым бутономна дне желудка, как приходит понимание — выстрелили без промедлений, если бы была необходимость. Значит, позволят дышать. Мысль сопровождается приступом тошнотворности из-за необходимости на простейшие вещи получать разрешение.
Позволят быть полезным. Прокрутить бы все эти уставы на детородном органе и свалить в закат. Но не сейчас. И не в таком состоянии.
Здравый смысл подсказывает, что выводить из себя морду, что держит винтовку, — затея заведомо провальная, но когда ты действительно прислушивался? Если бы не зародившаяся в один миг мысль (действительно, почему бы и не махнуть сразу в разгар военных действий?), то не приходилось бы лежать здесь сегодня в отчаянной попытке пересчитать все свои кости и осознать, почему жив-то ещё? и зачем, собственно?
Здравый смысл вопит и требует заткнуться, но ты не слушаешь, продолжаешь на прочность проверять собственную удачливость и чужое терпение. Что-то такое блестит на дне чужих глаз, что даёт ясно понять — при подходящих обстоятельствах будут все шансы пожалеть о том, что падение пережил. И только этого достаточно для того, чтобы продолжать упрямиться, игнорировать инстинкт самосохранения и переть напролом: всё равно каждый из вас здесь в мертвеца превратился в тот самый момент, когда из города вывезли на множестве грузовиков. 

Не солдаты на самом-то деле — собачья свора. Зазеваешься и лапу отгрызут обязательно, потому что оголодали сверх меры, и бока обдерут по причине полной безнаказанности. Острые взгляды клыками вгрызаются, но кто-то исподтишка пытается побольнее ухватить, а кто-то — дерзко и напрямую, и бòльшая из всех проблем — полное отсутствие хоть сколько-нибудь адекватной устойчивости в ватных ногах.
Иллюзий ты не испытываешь, в фантазиях философских не теряешься, ведь попросту на это нет времени. Сам такой же: побитая уличная шавка, которой якобы нашли полезное применение, чтобы избавиться от расползающейся нарывом на белом личике идеализма бесполезности в глазах общественности.
Кто-то из пиджаков обязательно скажет, что из таких как ты в таких местах делают людей. Ты хочешь плюнуть в лицо каждому, кто смел настолько, чтобы произнести подобное вслух.

И, как полагается любой собачьей своре, тебя не собираются принимать. Это не плохо и не хорошо. Так просто есть. С этим придётся считаться, если не хочешь закончить с пулей во лбу и красноречивым клеймом «предатель». Второе, сказать по правде, вызывает разительно меньше переживаний в принципе. Об этом, впрочем, тоже неплохо бы помалкивать.
Ты понимаешь, что недоверие — норма. Любое подозрительное движение, любая оплошность — всё приведёт к «виселице»: скинут все грехи и плюнут, забудут, бросят бесполезным куском мяса так, будто бы и не было никогда. Никто не станет разбираться дольше необходимого, перебрасывая друг на друга груз ответственности за чужую судьбу.
Ты понимаешь, что любое неправильно и не вовремя сказанное слово станет приговором.
Здравый смысл, впрочем, вновь умывает руки.
Ты тратишь непомерные усилия не на то, чтобы слиться с новой стаей в первый же вечер на новом месте, но заново научиться на ногах стоять и игнорировать шум в ушах, что после удара вцепился в тебя мёртвой хваткой.
Морда-с-винтовкой кажется всей сложившейся ситуацией довольным до невозможности, что подталкивает к мысли — кому-то здесь очень даже несладко бывает.
Паёк более чем скудный, но у тебя есть план, о котором сразу же — первому попавшемуся старшему. В обломках аппарата наверняка остались грузовые ящики, которые покорёжило меньше остальных, внутри — провизии достаточно, чтобы этот чёртов лагерь перестал походить на место строжайшего заключения, где половину добрую откровенно голодом морят.
Свою порцию съедаешь жадно и быстро, пытаясь совладать с едва подрагивающими ещё пальцами.
Сидишь на вечерней кормёжке в отдалении от большинства, присматриваясь и разбираясь с мыслями о том, что на ближайшее время этой стае придётся стать твоей. Ждёшь решения старших по поводу вылазки к месту крушения и готовишься к тому, что тебя отправят за грузом одним из первых, потому что больничная койка для перевязки – не чёртов санаторий, и уже сейчас нужно или быть полезным, или отправиться ко всем чертям.

Если не пошевелиться, то до груза доберётся враг.
Глаза хочется закатить и ты это делаешь без зазрения совести, полностью и целиком рассчитывая на то, что в сумерках твоё недовольное лицо не разглядеть во всех подробностях. Боль в повреждённых конечностях и жжение в районе ключицы не даёт чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы бросать сейчас относительный покой и бросаться в неизвестность вновь, не представляя, на самом деле, успели ли растащить с рухнувшей машины всё более-менее полезное.
Несколько потёртых рюкзаков выдаются тебе вместе с указаниями от мальчишки, что едва ли на пару лет старше, но с лицом таким, что разница в возрасте мгновенно увеличивается чуть ли не втрое.
Имена тебе ничего не говорят, но на «Адам» откликается Морда-с-винтовкой, когда ты подходишь к ужинающей компании. Глаза закатить хочется снова. С тем же результатом.
При обращении «Рич» голову поднимает нервозный мальчишка, который на месте в этот самый момент готов провалиться, лишь бы только не пришлось никуда выдвигаться в накрывающую лагерь темноту.
Быстро надо сходить. – рюкзаки чужие бросаешь на землю, – Ждать не будут.
Удар по голове всё ещё гремит смазанностью мыслей, ты стараешься не говорить огромными предложениями так, будто бы экономишь на каждом выдохе. Для чего? Так проще сделать вид, что всё в порядке, и не шатает нисколько, пока вроде бы стоишь на месте ровно.

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » remember everything that we'd die for