Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » межфандомное » american sports


american sports

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

https://i.ibb.co/vhdC4qK/american-sports.png
hotel Artemis // 2028

1. No killing the other patients.
2. No disrespecting the staff.
3. No weapons allowed.
4. No...

Отредактировано Adam (2021-08-23 23:51:28)

+4

2

A montage of the latest ancient ruins
Soundtracked by a chorus of
"You don't know what you're doing"

+++
+++
+++
Поначалу Манфреду кажется – ему обязательно прилетит отдачей. Отдачей от всего этого недавнего осознания, от полученной информации, которую он принял удивительно легко – не считая легкой истерики в самом начале (а ведь все могло быть гораздо, г о р а з д о хуже).
И поэтому он ждет. Не в буквальном смысле – сидеть на месте у него времени нет (хоть и теперь у него в буквальном смысле есть все время мира – и эту концепцию Стоун просто не в состоянии принять и объять).
Поэтому на месте Манфред не сидит, но на каком-то глубинном уровне, где-то на задворках собственного сознания он ждет, что, возможно, запоздалая истерика глобального масштаба все-таки случится.

Но нет.
Все тихо и спокойно – по меркам Манфреда Стоуна. Все так, как и всегда. Как и было до этого осознания собственной бессмертности, до осознания все перспектив, которые открываются всем тем, кому никогда не суждено умереть.
Иногда он думает – а сколько еще таких удачливых сукиных сынов ходит по этой планете? Или проклятых – смотря, с какой стороны посмотреть. В разные моменты сам Манфред считает по-разному – в зависимости от настроения.

Так, кроме Адама, Стоун знает еще этого лощеного Генри Моргана, с которым они случайно столкнулись как будто бы в прошлой жизни – по крайней мере, по ощущениям кажется именно так. Если смотреть на динамику отношений Моргана и Адама, то можно рассудить, что у потенциальных бессмертных отношения могут сложиться так себе – заканчивая не-убийством одного из оппонентов, когда тот оказывается прикован на пятнадцать лет к больничной койке, не в состоянии даже моргнуть самостоятельно.
А может быть так, как у Стоуна с Адамом – нечто совершенно противоположное.
Выборка, конечно, не то чтобы очень большая. Да и факт этого самого бессмертия – как и смертности – не играет совершенно никакой роли, в конце-то концов. Если человек мудак, то он мудак.


На вилле, предоставленной им Франклином, они в итоге не задерживаются надолго – Манфред вскоре начинает искать им с Адамом новое жилище, и находит его спустя несколько дней.
Первый вариант – особняк на голливудских холмах – приходится отмести почти сразу, хоть и по антуражу и дизайну он попадает по всем фронтам. Холмы – это, конечно, хорошо, но до воды далеко. И пусть там и имеется бассейн, но Адам качает головы – лучше, чтобы поблизости был именно океан. А то мало ли что.
Манфред почти устраивает сцену с закатанными глазами и хлопающей крышкой макбука, но в итоге соглашается поискать что-нибудь другое.

Это мало ли что немного вымораживает – потому что, черт возьми, что теперь может случиться, когда у них обоих с наличием бессмертия есть полный карт-бланш абсолютно на все.
Может, еще поищем квартиру в каком-нибудь сраном даунтауне, а? Студию, например, чтобы спать возле холодильника, почти выпаливает Стоун в какой-то момент, но вовремя осекается.
Это тоже не подойдет, потому что рядом не будет сраного океана.

Они выбирают виллу на Венис Бич – почти как песня Ланы Дель Рей Venice Bitch, которая была популярна лет десять назад. Манфреду нравится уже этот факт.
До пляжа рукой подать, а сам интерьер отвечает стандартам сдержанного минимализма и несдержанной вычурности – дизайнер как будто бы хотел соединить в себе несочетаемое. Это Стоуну тоже нравится.
А еще ему нравится то, что до ближайших соседей охренеть как далеко – у них практически есть свой личный кусок пляжа. Не идет ни в какое сравнение с пенсионерами в Малибу, где они жили до этого – и пусть сам Манфред лично ни разу не повстречал ни одного, самого осознания их потенциального наличия тоже изрядно бесило.

И он надеется на то, что хотя бы первое время сраный Орион Франклин не будет знать, где они находятся.
Стоун все еще не уверен, что хочет лично контактировать со стариком – иметь с ним дела, к сожалению, придется в любом случае, если они собираются заниматься «Артемидой». Но, благо, в их высокотехнологичный век совершенно необязательно встречаться лично.
По крайней мере, Манфред надеется, что этот момент не наступит слишком быстро.


Вопрос с Ганнибалом тоже пока остается в списке «отложено на неопределенный срок». Манфред не узнавал сам, но Хоббс однажды вскользь упомянул, что мужик свалил куда-то в Мексику или типа того – налаживать контакты и искать поставщиков. Обычная херня.
Но Стоун время от времени все равно думает о том, когда же со стороны Чау закончится это затишье.

Мужик видел, что их с Адамом трупы просто растаяли в воздухе.
С одной стороны, что он будет делать с этим знанием? Как говорится – тебе все равно никто не поверит. И в этом случае это будет самой что ни на есть правдой – звучит как бред сумасшедшего.
Но, с другой стороны, вдруг с этим знанием все-таки что-то можно сделать?

Манфред тревожно думает об этом – но недолго.
Потому что появляются более насущные дела.


– Ну что, готов топтать руины былой роскоши? – поправив солнцезащитные очки, риторически спрашивает Манфред, не отрывая взгляд от коммуникатора и заказывая Uber – и попутно пытаясь не уронить стакан с карамельным фраппуччино из Starbucks.
Хотя, солнце палит так сильно, что уже спустя пару глотков во рту становится вязко от этой приторности, пусть та и холодит все внутренности.

Стоун не знает, что они там увидят – не имеет ни малейшего представления.
Возможно, там уже и смотреть не на что – все сравняли с землей. Хотя, конечно, не так уж и много времени прошло – в контексте бессмертия так вообще полная ерунда.
Но для самого Манфреда время по-прежнему течет в привычном ритме – ровно так, как надо, со своей обычной скоростью. И, наверное, должно пройти несколько десятков лет, прежде чем он начнет ощущать изменения.

Отредактировано Manfred Stone (2021-06-09 22:05:05)

+3

3

so when you gaze at planet earth from outer space
does it wipe that stupid look off of your face?


Стоун не меняется.
Сильно. Практически. Совсем? Со стороны даже может показаться, что ничего такого не произошло - Адам в который раз поражается, насколько же Акапулько повезло. Повезло и ему самому - разумеется, - с этим бессмысленно и глупо спорить, но? Какая-то далёкая, всё ещё мелочная человеческая часть его чувствует временами уколы зависти. Лёгкие, едва ощутимые, неспособные превратиться во что-то существенное, значимое. Иначе это могло бы мешать. Но ему действительно повезло - он привык жить, катаясь, как сыр в масле и громко и нагло сообщать всем вокруг, если что-то вдруг идёт не так, не соответствует его заоблачным стандартам. И он умудрился так умереть - почти красиво (его шрам не так заметен), быстро, эффектно! и настолько тайно, что в общем и целом смог даже пережить это досадное недоразумение и продолжить в том же духе.

Его же, Адама, жизнь была разрушена в одночасье. Жизнь Генри Моргана, в принципе, тоже. Был ли кто-то ещё в этом списке, чьи примеры можно было бы привести? Неизвестно. Адам временами сомневался, может ли он вообще ставить все эти три имени в один лист, учитывая ту огромную пропасть, что пролегла между ними. Мгла ли она что-то значить? О чём она говорила? Был ли он действительно первым? Сколько лет он на самом деле был бесконечно одинок на перманентно вымирающей планете?

Вопросы, способные свести с ума любого философа.
Вопросы, не единожды уже сведшие с ума его самого.
Вопросы, которым нет и не может быть ответов.
Вопросы, только вопросы. Везде и всегда.

Годами, столетиями.
Как? Почему? Сколько ещё это продлится? Есть ли последний раз?

Он смотрит на мечущегося бессмертного Стоуна и пытается понять, что чувствует. Покой. Тревогу. Надежду. Страх. Столько всего знакомого и столько всего нового по такому непривычному поводу, что у него начинает болеть голова. Он заворачивается в простынь и уходит на улицу сидеть на пластиковых лежаках у бассейна, словно гигантская белая гусеница, ожидающая превращения в бабочку, которое не произойдёт никогда.

Потому что Манфред фыркает - постоянно фыркает на его замечания и морщит нос. Адам по одному этому выражению и тому, как дёргаются у Стоуна плечи, понимает, чувствует, как тот хочет устроить сцену с очередным баданием лбами, хочет по-детски глупо и обиженно закрыть ноутбук и, быть может, для пущей драматичности швырнуть его в Адама - или лучше сразу в бассейн.

Адам пытается не давить - а давлением может быть воспринята любая попытка разговаривать на определённые Темы. Да, именно так, с большой буквы и - ещё лучше - выделить италиком. Адам пытается, но как-то же нудно до человека донести, что бессмертие не есть манна небесная, не ответ на все вопросы и не решение всех проблем. Что у него тоже есть подводные камни, оно тоже таит в себе слабости и всё же некоторые детали, которые можно считать ограничениями. И дело даже не в скуке, не в том, что ощущения притупляются, а у жизни теряется вкус, тот самый вкус, которым Манфред Стоун привык упиваться пока не потечёт по усам из самых дорогих и вычурных бокалов.

Каждый раз, когда он открывает рот, он чувствует тот запах, запах смерти, чужой смерти, запах боли, чужой и своей, общей. Запах отчаяния и страха, тот самый, что въелся в него за те несколько лет. Или недель? Или часов? Сознание в этой части не слишком соглашается с ним сотрудничать, тело - и вовсе. Все вены в нём как по команде принимаются ныть, как в тот раз, когда из него насосами выкачивали кровь.

Манфреду повезло, он выбирает им новую жизнь, новый дом, новые векторы.
А Адам сидит на берегу и смотрит на океан, потирая то место на руке, куда ему раз за разом, после каждого перерождения упрямо набивали номер. меняя буквы на конце. Он больше двух раз прошёл весь алфавит, это он помнит точно.


Во всём этом, наверное, есть какой-то глубинный смысл, но у Адама не получается тот познать, ухватить за хвост и рассмотреть под всеми доступными углами. В назначенный день он открывает глаза и поднимает себя с кровати, привычно облачается в костюм, который выбрал для него другой человек, и делает вид, что всё нормально. Всё в рамках, всё...

Это день, когда они вступают во владения полноценно. Не просто на бумаге в пару росчерков - или как там нынче принято передавать права? все вопросы улаживал Манфред - а очень даже фактически, лично, своими собственными ногами ступая в новые владения. Масштаб катастрофы был примерно понятен ещё тогда. По общему впечатлению здание было едва ли не уничтожено изнутри и сильно пострадало снаружи. Но когда они поспешно покидали его в кабине чужого вертолёта, на крыше всё ещё стоял медбрат и - более того - он зажёг вывеску. Если Адам хоть что-то понял об этих людях за годы своего заточения в номере Рим, так это то, что эти люди гордились своей работой, этим местом, и оно было для них едва ли не чем-то святым.

Горящая вывеска - как вексиллум легиона. Пока вексиллум цел и поднят, легион существует, легион жив.
Адам почему-то не сомневается, что если Медсестра и Медбрат пережили тот вечер, то "Артемиде" ничего не грозит. И она будет восстановлена, если уже не успела это сделать за прошедший срок. Если бы всё было так плачевно, как представляет себе Стоун, у них не возникло бы той стычки с Чау. Скорее всего.


- Для таких, как мы, термин "былая роскошь" подходит даже лучше, чем ты, скорее всего себе представлял, - чуть отстранённо произносит он, глядя перед собой на улицы залитого солнцем Лос-Анджелеса.

Город не без лоска, город не без проблем. Отряхнувшийся от погромов и восстаний, приведший себя в порядок он снова готов пускать пыль в глаза тем, кто готов подставляться. Готов делать вид, что всё хорошо - хорошая мина при плохой игре, так, кажется, там было? И вода в нём до сих пор на вес золота - воды, к сожалению, в мире больше не стало. И именно здесь, в городе, там, где общество со всем своим неравенством и разношёрстностью наступает тебе на пятки, это ощущается лучше всего. Оно может и не бросаться в глаза, особенно, когда рядом с тобой идёт человек, только что покинувший Starbucks, но присутствует фоном, висит в воздухе смутной угрозой, которая может выстрелить как угодно в любой момент. Адаму не нравится это ощущение, но, скорее всего, в этом новом мире от него никуда не деться - разве что ненадолго сбежать на их новый пляж. Или - что ещё лучше - высоко в горы.

Он делает себе мысленную пометку: разобраться, какого чёрта на самом деле происходит, и как мировая общественность с этим борется. Деньги деньгами, богатеи богатеями, но даже для них, даже за самые бешенные деньги мира рано или поздно питьевая вода кончится даже в самых тайных и закрытых хранилищах. И что тогда?

- Прежде чем мы войдём, - они уже стоят возле заколоченного досками, забитого фанерой и разрисованного сверху выцветшими безвкусными граффити некогда роскошного входа в отель. Они знают, что чтобы попасть внутрь здания и по назначению, нужно искать боковые входы. (Адам так же знает, что их больше одного). - Я чувствую, что должен напомнить хотя бы чисто формально. Тебе не обязательно быть здесь.

Отредактировано Adam (2021-06-10 01:18:11)

+3

4

Когда-то давно Манфред думал о том, чтобы заиметь в свое владение печально известный отель «Сесил». Просто по приколу. Просто хотелось куда-то вложить свои (не)честно нажитые капиталы, как порядочный человек.
В то время – в 2020-ом году – о «Сесиле» снова вдруг вспомнили. Виной тому были всевозможные статьи в сети, обсуждения на форумах и документалка на Netflix, посвященная убийству Элизы Лэм – но толком не проливающего никакого света на это дело. Как будто просто воду поболтали в цистерне с водой.

Манфред подумал – было бы прикольно купить этот отель. Вычистить его сверху донизу, избавиться от этого смрада наркоманов, бомжей и прочих сомнительных элементов – и поднять это здание с колен, вернув ему былую роскошь и помпезность.
Но черта с два, не успел он тогда урвать его, прибрать к своим рукам – хоть и предлагал цену намного более высокую, чем была на тот момент рыночная.

Манфред потом жалел об этом, но все же не долго – наверное, и правда что-то было не то с этим отелем. Стоун, конечно, никогда не верил в эту паранормальную поебень, но тут волей-неволей начнешь думать всякое – когда каждый последующий владелец «Сесила» умирал спустя пару-тройку лет.
Скорее всего, это просто совпадение – потому что все владельцы, так или иначе, были связаны с криминалом, а продолжительность жизни у людей, относящихся к этой категории, не такая уж и высокая. (Манфред думает о том, что его бы это в любом случае не коснулось, реши кто-нибудь спустить в него всю обойму автомата).

А теперь они стоят перед «Артемидой». Точнее, перед тем, что от нее осталось.
И если тот же «Сэсил» выглядит сейчас как потасканный мужик лет шестидесяти – изо рта воняет, шмотье все оборванное, да и сам он в каком-то уже почти овощном состоянии – то «Артемида» выглядит как жертва домашнего насилия, каким-то чудом все же не сломленная и сумевшая сохранить свой гордый, но порядком побитый облик. И этой дамочке предстоит теперь реабилитация по всем фронтам.
Манфред даже чувствует отголоски уважения, пока глядит на это здание, потягивая свою сладкую жижу из стакана.

А еще Стоун думает о том, на сколько трупов они сейчас наткнутся, пока будут гулять по коридорам отеля. Хотя, конечно, за все это время все тела, если они вообще там остались, успели бы разложиться до максимально непотребного состояния.
На секунду Манфред чувствует, как фраппуччино почти просится обратно.

Нет, там уже все подчистили. По крайней мере, Стоун пытается себя в этом убедить.
Странное дело – он, который столкнулся со смертью лицом к лицу и в итоге умудрился выйти из этого столкновения целым и невредимым, все еще кривится при мысли о покореженных временем трупах в разной стадии разложения.
Хотя, с другой стороны, кто сказал, что после приобретенного бессмертия он станет со смертью на «ты»? Подставляться под пули и колюще-режущее Стоун точно не собирается – по крайней мере, специально. Да и не специально тоже.

Солнце уже почти плавит асфальт под ногами, а они все топчутся у входа – Манфред уже собирается недвусмысленно возмутиться на этот счет («Че стоим? Кого ждем?»), но фраза Адама застает его врасплох.

Не обязательно быть здесь?

Манфред обращает взгляд на Адама, сдвигает очки чуть ниже и с несколько секунд просто смотрит на него с нечитаемым выражением лица.

– Ты реально думаешь, что я сейчас домой поеду? – возмущенно спрашивает он, невольно повысив голос – тот звучит так резко, что мимо проходящая пожилая пара испуганно отшатывается, глазея на чувака в костюме, с татуированными пальцами и почти допитыми карамельным фраппуччино в руке.

Хочется сказать еще что-нибудь типа – и я, блять, зря тащился через весь город на этой сраной тачке, которая даже оказалась не премиум-класса?
Не всерьез, конечно – чисто проформы ради.
Но не говорит.
(Он просто не может не быть тут? Эта херня кажется до мозга костей естественной – у Манфреда даже мысли не было о том, чтобы реально остаться дома).

Вместо этого Стоун качает головой, вздыхая, и подходит ближе, чтобы подцепить пальцем лацкан пиджака Адама. На этот раз голос не разрывает барабанные перепонки и не претендует на соревнование с аварийными сигналами.
– Детка, я никогда не делаю того, чего не хочу, забыл? Не говори ерунды, – вздернув брови, тихо произносит Манфред, глядя на Адама из-под очков. – Так что вперед.

Он обращает взгляд на заколоченный фанерой вход, хмурится – и шагает дальше.
– Ну и где тут вход? Или тут куда-то карабкаться надо, а?

Потому что, если надо карабкаться, то Стоун реально подумает над тем, чтобы свалить домой. Ну, или вызовет кого-нибудь расколошматить им проход.

+3

5

То, как Стоун почти оскорблённо смотрит на него, для пущего эффекта ещё и приспустив на кончик носа очки, умиляет. Ей богу, он сам себе не верит, но ощущение, разливающееся при виде этой картины внутри едва ли не теплее жгущего их с небосвода солнца. Адам криво ухмыляется, несмотря на явно сгущающийся над его головой мини-шторм.

И он прав - почти.
Возмущение Акапулько едва ли не сметает с тротуара неудачно поравнявшихся с ними прохожих: кто-то даже торопится найти возможность перейти на другую сторону улицы, ведь это всё же не слишком спокойный район, зачем провоцировать? Странное место, этот ваш Эл Эй, странное место, этот современный мир, странный человек, этот претенциозный торговец и дизайнер оружия, похитивший его сердце и сведший его с ума.

- Это будет не в первый раз, - всё с той же ухмылкой отвечает он, чуть подаваясь вперёд, когда его цепляют за лацкан пиджака, чтобы коротко поцеловать Манфреда в губы.

Он на вкус как взбитые сливки и чрезмерно сладкая карамель с совсем неуловимыми нотами кофе где-то на фоне, но Адам вспоминает стейк с кровью, который так не пришёлся по вкусу его партнёру, что тот вскочил из-за стола после первого же куска и, швырнув до комплекта в официанта салфеткой, удалился как раз-таки домой. Адаму оставалось только расплатиться по счёту и искать потом кипящего от недовольства Стоуна где-то на соседнем углу. Позже - где всё же нормально поесть в это время дня и ночи, соблюдая все необходимые стандарты. Ах, эти особенности жизни с эксцентриком!

- Я думал, у тебя платиновое членство, - чуть вскинув брови в лёгкой издёвке, он берёт Акапулько под руку и заходит в ближайший проулок. - Или я так хорошо тебя в тот раз приложил головой, что ты забыл, где у них вход?

"Артемида" это такой клубок противоречий и противоположностей.
Обшарпанный и видавший виды отель с в прекрасно сохранившемся (особенно снаружи) здании. Пятно захолустья едва ли не в самом центре. Место с начисто отсутствующим обслуживанием при дорогом, очень дорогом членстве, которое, в принципе, может быть аннулировано в одностороннем порядке в любой момент. Его центральный вход заколочен и холл используется исключительно для хранения каких-то остаточных стройматериалов, шелушась и облупливаясь, теряя стремительно с каждым годом всё больше свой первоначальный вид. Во многом - чтобы не привлекать внимания, чтобы не быть чем-то очевидным, чтобы не приглашать в свои двери и помещения лишних, незваных гостей. Вход (для клиентов) в обитаемую часть находится с боку, в одном из переулков, замаскированный и оборудованный. Но?

Вывеска.
Та самая вывеска, о которой он размышлял раньше, торчит на крыше огромным неоновым бельмом на тёмном небе Лос-Анджелеса, когда опускается вечер. неужели есть люди, которые считают, что она включается просто так? А ведь это - реклама, недвусмысленное заявление о том, что мы здесь есть и мы открыты, и... Адаму ещё явно предстоит осознать, как именно это работает, но уже сейчас ему бы хотелось полноценно открыть центральный вход. Привести в порядок загнивающее, но всё ещё хранящее отголоски прошлого величия лобби. Для этого, конечно, понадобится море средств и персонала куда больше, чем полторы калеки, которыми по сути являются Медсестра и Медбрат. Манфред прав, и это всё - ни что иное как руины былой роскоши, оставшейся далеко в прошлом веке, но.

Ещё одна причина заколоченного входа вгрызается ему в затылок всё тем же вопросом водяной неопределённости, как бы он ни старался задвинуть ту на последний план. Разумеется. Если вспоминать тот судьбоносный вечер, когда по улицам прокатывались волны протестов и мародёрства, только фанера со стратегически нанесёнными граффити спасла "Артемиду" от полномасштабной осады и уничтожения. Ей, конечно, досталось, но по касательной; её задело, но она не была непосредственной целью. Если же сделать, как хочет он, эта защита исчезнет и встанут совсем иные вопросы.

С другой стороны?
Точно так же, как империи всегда разрушаются изнутри, "Артемида" пала во многом благодаря именно вмешательству изнутри. И, если уж кто-то решил пренебречь столь нагло, но, к счастью, не безнаказанно негласными законами их общества о нейтральности подобных мест, то и вопросами усиления внутренней безопасности стоило озаботиться. Правила стоило переработать.


Найдя вход, он активирует скрытую панель ввода кода. Хотя, быть может, биометрию, стоит вынести сюда и при отсутствии членства никто попросту не попадёт в здание. Так, кажется, легче, чем разбираться с теми, кто уже поднялся на нужный этаж и торчит в предбаннике-клетке, разве нет? Чтобы потом не было необходимости вытаскивать нарушителя за шкирку. Чёртовы вопросы логистики. Адам качает головой, пока они ждут лифта и думает о том, чтобы позвонить Хоббсу. Ему нужна консультацию, ему нужны куда более привычные к администрированию и управлению люди.

Внутри чисто и убрано, хоть и всё так же полутемно даже днём.
Прошло уже больше полугода с момента его "выписки", и большая часть стен восстановлена - несущие в тот раз по счастливому стечению обстоятельств значительно не пострадали. Дух ремонта всё ещё витает в воздухе, но помещение уже не кажется убитым, уничтоженным, оно ощущается обновлённым. Клетка вокруг лифта на месте, считыватель - тоже, более того, сегодня он активен, и Адам спокойно подставляется под него, пока неизменный Эверест возникает в конце коридора, идёт к ним, а потом замирает на середине пути с вытянувшимся лицом.

- Привет, - он обращается к Медбрату, стоит сканеру одобрительно пискнуть, подтверждая его статус. - Зашёл лично поблагодарить за уход. Как видите, мне стало значительно лучше.

Отредактировано Adam (2021-06-11 23:49:14)

+2

6

Манфред чуть кривится и закатывает глаза, шумно потягивая коктейль из стакана.
Стоит ли уточнять, что в ста процентах из ста он притаскивался сюда в мыле и на ударной дозе адреналина, который едва ли не расплескивался вовне? Стоун приезжал сюда на автомате, на автомате находил нужный вход и так же на автомате проходил всю эту наитупейшую процедуру досмотра с вытрясанием собственных карманов на наличие какого-либо оружия. Но правила, блять, есть правила.
Благо, что наведывался Манфред в «Артемиду» не так уж и часто – только если все было хуево в наивысшей степени.

И мимоходом он задумывается – почему-то только сейчас.
Если Адам торчал там пятнадцать лет в своем полуживом состоянии, прикованный к постели, то это значит, что в прошлом у них было как минимум несколько возможностей пересечься.
«Пересечься», как же – особенно Адаму, который и моргнуть-то не мог без чьей-либо помощи.
Просто в тот, самый последний раз, все обернулось именно так – сложилось одно к одному, как кусочки паззла. И Манфред вовсе не фаталист и не верит во все эти знаки судьбы, предзнаменования и прочую лабуду – но иногда волей-неволей проскальзывает в голове, что этого всего могло бы и не быть сейчас, если бы хотя бы одна деталь событий выбилась из общего ряда.

Стоун думает об этом, пока Адам возится с панелью. Удивительно просто, как тут вообще что-то еще работает – после таких-то погромов. Морально он уже был готов вызывать кого-нибудь, чтобы организовал им тут вход.
Но получается обойтись без погромов – по крайней мере, пока.

По правде говоря, Манфред действительно ожидал, что в отеле будет твориться полный пиздец – и если уж не горы трупов будут валяться, то, как минимум, кровищей точно все будет заляпано.
Стоун настороженно осматривается, так и не сняв солнцезащитных очков – хоть освещение и оставляет желать лучшего. Все вокруг, вроде как, выглядит практически точно так же – но как будто совсем по-другому. Как будто бы декорации к какому-то до неприличия малобюджетному фильму. Даже не верится, что совсем не так уж и давно Манфред сам обитал в этих стенах – рассиживал на продавленных креслах со следами от пуль, спал на жутко неудобной кровати и испытывал все вселенские муки человека, которому в буквальном смысле собрали лицо по частям.
Ясное дело, что это не ностальгия – но что-то похожее. И, наверное, это чувство могло быть неуместным, но Стоун не может назвать его таковым. Потому что Адам однажды сказал, что это место памятно хотя бы тем, что они тут в итоге и встретились.
Какая-то уж слишком ебанутая романтика получается – но Стоун нисколько не жалуется.

Манфред осматривается по сторонам с видом человека, который вместо пятизвездочного отеля каким-то кошмарным образом загремел в какой-то вшивый хостел на отшибе города.
Хотя, сказать по правде, «Артемида» и в свои лучшие (если можно так назвать) годы была где-то на три звезды из пяти. С другой стороны, пусть это заведение и позиционирует себя как отель, оно все равно находится вне всяких категорий – потому что в обычных отелях не печатают на принтерах органы и части тела. Да и много еще чего «не» – но этот пункт самый значительный из всех.

– О, какие люди, – Стоун вздергивает брови, бросая взгляд на Адама, а потом снова смотрит на этого громилу-медбрата.
В прошлый они распрощались… Своеобразно. В тот момент не было особо времени подумать о том, как лихо им удалось выбраться из отеля живыми, хоть они и натолкнулись нос к носу с Эверестом.
Сейчас же никакой угрозы нет – но мало ли, что учудит этот чувак?

– У нас нет с собой пушек, – подняв руки, демонстрирует Манфред – льдинки чуть гремят в его стакане – а потом косится на Адама. – По крайней мере, у меня так точно – про него не знаю.
– Какого черта вам тут надо? – произносит Эверест, подходя ближе – выражение у него на лице такое, что одним только им можно шеи сворачивать.
– Спокойно, малыш, мы пришли с миром, – опустив руки, произносит Стоун, отпивая свою сладкую жижу, а потом тянется во внутренний карман пиджака – Эверест автоматически дергается, так что приходится почти на него наорать: – Спокойно, блять! Мы тут ваше здание прикупили – то есть, я прикупил, но неважно.

И машет документами, выуженными из кармана.

– Вас, наверное, не предупредили – вы хотя бы почту проверяйте, что ли.

+3

7

Адам фыркает, коротко качая головой: Стоун прекрасно осведомлён о его неприязни к огнестрельному оружию, равно как и о том, что для того, чтобы избавиться от кого-то, ему не нужны дополнительные инструменты. По крайней мере ему не обязательно тащить их с собой. Никогда - и особенно, когда есть соответствующие правила: в конце концов, в "Артемиду" он пришли налаживать контакт и осматривать владения, а не провоцировать персонал. Акапулько, правда, всё равно не может отказать себе в подобном. Провоцировать всех вокруг это какая-то своеобразная жизненная потребность, словно это у него в крови и иногда происходит чисто автоматически.

Лёд тихонько гремит в его уже пустом стакане, а конденсат капает крупными каплями на свежий ковёр под ногам. Адам слегка морщится мокрым пятнам и тому, как часть жидкости стекает у Манфреда по запястью поднятой руки и забирается под манжеты рубашки и пиджака.

- Мы в курсе... - подаёт голос Медсестра, выходя в коридор вслед за Эверестом; она с лёгким кликом запахивает открытый до того планшет и прижимает тот к груди обеими руками, - вашего нового статуса. Просто рассчитывали, что вы будете более благоразумными, и не притащитесь сюда, как этого не делал ваш предшественник без жизненной необходимости.

Она снова замолкает, остановившись шагах в десяти от своих посетителей, внимательно окидывая обоих с ног до головы, явно и не очень комфортно запинаясь на Адаме, вглядываясь в его лицо несколько лишних мгновений, прежде чем вернуться в свой обычный, слегка раздражённый, слегка снисходительный режим. Ну, или попытаться хотя бы.

- Особенно вы, мистер Акапулько. После всех нарушенных вами правил, после того того, как вы... - выпустив из одной руки планшет, она делает неразборчивый жест в сторону Адама, видимо, будучи не в состоянии подобрать корректных слов. Она видела мониторы, видела данные: его сердце остановилось, жизненные показатели упали до ноля, он не мог дышать сам все эти пятнадцать лет, будучи комнатным растением, не больше, и не мог внезапно излечиться. И всё же он стоит сейчас прямо перед ней, прямой, как струна; чёрный, как смерть; спокойный, как океан; и улыбающийся, но улыбка эта пугает её куда больше, чем когда-либо мог напугать Король Волков. Короля Волков она вообще никогда не боялась - как потеряла сына, она больше не боялась ничего. До этого момента. - Но нельзя обвинить кого-то в убийстве того, кто стоит тут же и вполне себе живёхонёк.

- Жаль разочаровывать вас, Сестра, - мягко произносит он в ответ, опуская руку Стоуна с документами: те им явно не понадобятся.

Он не уточняет, к чему именно относится эта реплика, какое именно разочарование имеется в виду - то, что они нарушили негласную договорённость с прошлым владельцем не вмешиваться в дела отеля напрямую, или то, что он не умер тихонько, несмотря на все их собственные старания свести его в могилу этим чудесным половинчатым уходом.

- Правило о запрете убийств это не прихоть, - серьёзно заявляет она, кивая Эвересту, чтобы тот не стоял истуканом, а возвращался к тем делам, от которых его оторвал внезапный визит. - Я не люблю, когда мои пациенты умирают. И я очень надеюсь, что вы не собираетесь...

- Нет, - Адам не даёт ей договорить, поднимая руку в останавливающем жесте. - Уверяю вас, в отношении ваших Правил у меня нет никаких нареканий. Никаких, - Он повторяет с нажимом, глядя в сторону издавшего протестующий звук Стоуна. - Эту часть я не намерен менять, более того, всем будущим клиентам будет однозначно понятно, что нарушать их ни в коем случае нельзя. И вот над этим нам придётся с вами поработать. Как и над обслуживанием. И над подушками, заляпанными кровью. Полагаю, у вас нет кабинета, в котором это можно обсудить?

- У меня есть комната, - Медсестра поджимает губы и чуть сощуривает глаза. - Но в неё не заходит никто, кроме меня.

Адам кивает и огладывает слегка изменившееся с прошлого его посещения дублирующее лобби: раньше тут была решётка, дополнительно сдерживающая приехавших на лифте "гостей", пока они не пройдут этап основного сканирования и проверки членства. Сейчас решётки нет - пока? - уж слишком сильно она пострадала в тех стычках. И над этим тоже предстоит поработать.

- Общее помещение?

- Комнаты "Рим" и "Акапулько" пострадали в наименьшей степени, как ни удивительно, - отзывается Сестра, снова открывая планшет и быстро что-то набирая на нём пальцами. - Но - да. "Беседовать", как вы это называете, наверное, лучше там. Только на тёплый приём не рассчитывайте, все не медицинские сервисы мы восстанавливаем в последнюю очередь.

- И это одна из проблем, не так ли? - тут же подхватывает Адам. - Признайтесь, тянуть уже больше некуда. У вас слишком мало рук.

Отредактировано Adam (2021-08-05 14:09:56)

+1

8

– Оу. Доброго дня.
Закусив пластиковую трубочку, Манфред слегка кривится, когда из-за монументальной фигуры Эвереста появляется Медсестра. Левая сторона лица дергается в легкой судороге фантомной боли – все еще помнит, как эта тетка собирала ему лицо по частям – в нос как будто бы снова ударяет этот мерзкий запах паленой кожи и мяса. Отвратительно.

Эти двое в принципе выглядят как-то уж максимально сюрреалистично, хоть они и находятся в привычной для себя обстановке. Но Стоуну все равно кажется, будто бы он на призраков смотрит.
Или все кажется таким потому, что с тех пор, как они виделись в последний раз, произошла просто ебаная прорва всего – хоть и времени прошло не так много, если подумать.
С другой стороны, когда находишься практически в эпицентре апокалипсиса, время течет немного иначе.

Теперь для Манфреда в принципе время должно ощущаться иначе, но пока что каких-то кардинальных изменений он не видит.
Оно и к лучшему, наверное. Словить экзистенциальный кризис он всегда успеет – и не раз (и не два, и не три).

Мистер Акапулько.
Это обращение заставляет скривиться еще сильнее – пальцы сжимаются на документах, сминая их еще сильнее.
Не то чтобы его все еще так сильно триггерит, но все же пребывание в этом отеле нельзя было сравнить с отдыхом на каком-нибудь курорте – ну или хотя бы в заштатном санатории где-то на вонючем побережье.
Отель «Артемида» всегда считался эдаким место передержки всяких сомнительных элементов. Сомнительных по многим критериям – и совершенно в разной степени.
Кто более сомнителен – Манфред Стоун или та девка из номера «Ницца»? Тот чувак, который спиздил у Стоуна бумажник, или Король Волков? Смотря, по какой шкале их всех измерять.
Сам Манфред считает, что есть чуваки куда более отбитые, чем он сам. Взять хотя бы Адама – просто пиздец, на самом деле. Но Стоун от этого тащится неимоверно.

– Не понимаю, как вообще можно требовать соблюдения правил от таких постояльцев, – вздернув брови, произносит Манфред, косясь на Адама в ответ на его красноречивый взгляд, и прячет документы обратно во внутренний карман.
Стоило бы, наверное, взять какое-нибудь оружие – просто так, по приколу. Чтобы лишний раз потриггерить эту парочку – но Стоун смотрит на них и думает, что те и так какие-то шибко нервные, шуток вряд ли бы поняли.

Понятно, для чего нужны правила в таком месте – в отеле для преступников, отхвативших по полной и теперь зализывающих свои раны в окружении дешевого ар-деко, пропахшего нафталином, и навороченных 3D-принтеров и прочего оборудования, которое выглядит в этой обстановке максимально неуместно.
Правила нужны для того, чтобы хоть как-то сдержать этот хаос, который всегда находится в подогретом состоянии – прибавь пару градусов, и все мгновенно закипит и взорвется, ошпаривая всех вокруг. Хреново, конечно, у них получилось.
В планах будет в том числе и тотальное переоборудование всей системы безопасности: решетки – это, конечно, надежно и антуражно, но все же недостаточно надежно.

– Ну, на чай мы не особо рассчитывали, – задумчиво тянет Манфред, сам оглядывая окружающую обстановку, пока они идут следом за медсестрой. Тяжелые шаги Эвереста слышны где-то позади – их как будто под конвоем ведут, честное слово. Стоун оборачивается, глядя на Эвереста, и отвечает на его хмурый цепкий взгляд закатанными в скепсисе глазами.
– Я, конечно, понимаю, что вы не хотите пускать никого постороннего в свою прелесть, – произносит Манфред, скользя ленивым взглядом по ободранным обоям. – Но все же придется, если вы хотите привести тут все в порядок чуть раньше, чем к очередному миллениуму.

Он видит, как напрягаются плечи Медсестры, но она молчит и продолжает шагать вперед, ведя их извилистыми коридорами – пока они, наконец, не доходят до просторного зала.
Тут даже диваны стоят те же самые – только, конечно, изрядно потерявшие товарный вид (при условии, что они вообще этот вид имели). Стоун садиться на них не рискует, вспоминая подушки, заляпанные кровью, которые просто переворачивали чистой стороной наружу.

– Можете считать это благотворительностью, – нерастаявшие льдинки шуршат в стакане Манфред, пока он вышагивает между потрепанными предметами мебели. – По-хорошему тут все надо переделывать. Вообще все. Я не говорю про то, что тут надо сделать все в стиле хай-тек с сенсорными панелями, встроенными в стены – но хотя бы сделать это старомодное разъебанное барахло чуть более стильным и приятным глазу…
– Простите меня, конечно, – перебивает его Медсестра, сжимая планшет в руках так, что, кажется, тот сейчас пополам треснет. – Но на кой черт вам это вообще сдалось?

Манфред фыркает себе под нос, пожимая плечами.
Захотелось, – он косится в сторону Адама, не уточняя, кому именно захотелось. – Деньги негде отмывать, сами понимаете. А с такого приобретения в будущем посыплются нихуевые дивиденды. Никакого заговора и подвоха, так что расслабьтесь.

Эверест, наблюдающий за ними из темного угла, угрожающе переминается с ноги на ногу.
Манфред тяжело вздыхает.
Будет непросто.

+1

9

- Захотелось? - без какого-либо выражения повторяет эхом Медсестра, с полминуты просто глядя на Стоуна, а потом переводит взгляд на Адама. - Знаешь, от тебя я меньше всего ожидала, что тебе захочется чего-то подобного. Даже не так, - она обрывает сама себя, качая головой и подходит ближе к Адаму, глядя на него слегка снизу вверх, - я меньше всего ожидала, что ты проживёшь ещё хотя бы год.

- Всё было так плохо? - не шелохнувшись и почти не изменившись в лице отзывается он.

- Отвратительно, - Медсестра морщит нос и перекатывается с носов на пятки и обратно. - К тому же оплата продления твоего членства задерживалась. Впрочем, судя по всему, тебе бы это пошло на пользу. Мистер Акапулько ускорил "выздоровление". Можно?

Отложив планшет в сторону, она поднимает было руки, но так и замирает с ними, видимо, всё же решая дождаться ответа и разрешения. Чуть подавшийся было назад Адам тоже останавливается, хмурится мгновение, а затем коротко и резко кивает. Медсестра делает ещё шаг ближе, обхватывает его лицо и чуть тянет вниз, чтобы ей с её невысоким ростком было удобнее осмотреть его глаза. Она оттягивает нижнее веко, крутит его лицо туда-сюда, а затем фыркает со смесью удовлетворения и удивления, опуская руки на его плечи, а затем и обхватывая те, и окидывая его общим взглядом.

- Поразительно, - наконец произносит она не слишком громко. - Я бы спросила, как у тебя это вышло, но...

- Вам не понравится ответ, - тут же перебивает Адам. - Скажу лишь, что оно чаще всего бывает неприятно. И не распространяется.. - заминка коротка, едва ли заметная, но он едва ли не скашивает взгляд на Манфреда, совершенно автоматически, - ..на других людей. Использовать в практике, увы, не получится.

Она кивает и полностью опускает руки, полуоборачивается к Акапулько и смотрит с некоторой усталостью:

- Я буквально слышу жаждущий вырваться из вас сарказм, мистер Стоун, - снова кивок в сторону Адама. - Но я действительно не люблю, когда мои пациенты умирают. Состояние вашего друга оставляло желать лучшего и резко пошло на ухудшение, но мы всё же продержали его в живых почти пятнадцать лет, - она снова смотрит на Адама, окидывая его каким-то тоскливым взглядом с ног до головы и произносит уже совсем другим голосом, - а он даже не постарел. Не изменился ни на минуточку. - Качает головой и отходит в сторону, подхватывая отложенный ранее планшет. - Неплохой результат для команды из двух человек, которая не старается?

- Что ж, - после непродолжительной, но немного неловкой и оттого гнетущей паузы решает подать голос Адам, - будем считать, что первые пятнадцать лет "Артемиды" сложились как можно более удачно для всех здесь присутствующих. Тем не менее...

Он разводит руками, обводя окружающее их убранство вместе со сваленными в углу разломанными стульями, и оставляет конец фразы висеть в воздухе. Медсестра закатывает глаза и присаживается на подлокотник кресла, снова обхватывая себя обеими руками и таким образом прижимая к груди планшет.

- Хотите вы того или нет, - начинает Адам снова, - но произошло что-то из ряда вон. Одна нештатная ситуация наложилась на другую, и теперь ваша драгоценная "Артемида" требует восстановления едва ли не с ноля.

- Я бы поспорила с тобой насчёт драгоценности, - она тыкает в него одним скрюченным пальцем, не покидая своего места, - но - увы - в чём-то ты прав. Я занимаюсь этим проклятым, - Медсестра склоняет голову на бок, не спуская взгляда с Адама, - местом уже слишком долго и мне больше совершенно некуда направить своё внимание. Я умею делать это и умею делать это хорошо. И меня не волнует... - Акапулько, в конце концов не сдержавшись, громко фыркает, и она замолкает на мгновение. Вздыхает, прикрывает глаза ровно на три счёта, а потом продолжает, глядя уже на него. - Или почти не волнует, что за люди ко мне попадают и как они себя ведут. Эверест...

- Хэй, меня устраивает моя работа, - в ту же секунду откуда-то из коридора подаёт голос здоровяк. Спустя пару секунд он показывается в проёме и облокачивается на дверной косяк, так же складывая руки на груди. - Мне могут не нравиться определённые рожи, но заниматься сменой рода деятельности я не намеревался.

В повисшей за этим тишине особенно громким кажется чавкающий звук, с которым гремит оставшийся в стакане Акапулько лёд. Адам отмирает наконец и, подойдя к Манфреду, приобнимает того за плечо, глядя на Медсестру. Обычно - он уверен - подобные банальные, приземлённые вещи лежат далеко за пределами спектра его интересов, вот только с недавних пор ему радикально сменили перспективу и взгляд на мир. По крайней мере, пока. По крайней мере, ненадолго. На здесь и сейчас, и пока ему этого достаточно.

- Так понимаю, это ваша готовность договориться?

Отредактировано Adam (2021-08-23 15:09:52)

+1

10

Я действительно не люблю, когда мои пациенты умирают.

Забавная, конечно, женщина. Совершенно непонятно, что именно ею движет – она хоть и называет это место проклятым, но Манфреду все равно кажется, что Медсестра немного лукавит.
Быть может, она таким образом пытается сохранить какой-то шаткий баланс? Гиблое дело, конечно – в нынешних реалиях за каким-то мифическим балансом не угнаться. Но иначе Стоун не может объяснить, для чего этим заниматься.
Проявление милосердия к самым отбитым и сомнительным элементам? Занятные у дамочки интересы, иначе и не скажешь.

Сам Манфред никаких иллюзий по поводу собственной личности не строит – он, может, и получше многих, но все равно тот еще маргинал. Он не строит из себя черти что, как тот же Король Волков и ему подобные. Тот-то стопудово считает Манфреда сортом пониже, когда как на деле они слеплены из одного и того же теста – просто украшения разные.
Тем не менее, принятие собственной маргинальной природы нисколько не мешает Стоуну выебываться.

Интересно, если бы дамочка узнала, по какой именно причине не помер Адам, она бы сильно удивилась? Наверняка, не поверила бы – имеет на это полное право.
Манфред кидает короткий взгляд в сторону Адама, нисколько не скрывая насмешки в глаза.
Интересно, согласился бы Адам продемонстрировать собственную способность к не-умиранию? Хотя, конечно, без особой нужды такое демонстрировать не очень бы и хотелось. Теперь Манфред и сам знает, как именно протекает этот процесс – а, точнее, как это процесс выкручивает наизнанку, как будто бы все внутренности перетряхивает.

Конечно, фича интересная и полезная, но устраивать тут показательные выступления было бы лишним.
Тем более, что Медсестра не особо допытывается до того факта, что Адам мало того, что выжил – так еще и на ноги встал. Видимо, сама понимает, что лучше не задавать лишние вопросы – это может быть чревато самыми неприятным последствиями.

В этом моменту о наличии в помещении Эвереста Стоун успевает напрочь забыть.
– О, дорогуша, да ты, я смотрю, у нас разборчивый, – фыркнув себе под нос, произносит Манфред, отставляя свой пустой и пропитавшийся конденсатом стакан на то, что когда было каминной полкой. Медсестра стреляет в его сторону взглядом, в котором едва ли молнии не сверкают. Стоун делает вид, что не замечает этого.

Они оба гребаные мазохисты – что Медсестра, что Эверест. Занимаются всем этим ради какой-то неясной цели. Ради собственного удовлетворения? Тогда они еще и ко всему прочему конченные извращенцы, раз ловят с этого кайф.
Стоуну этого не понять, он мыслит совершенно полярными категориями. Никакой высшей цели – YOLO, что в нынешнем контексте кажется теперь совершенно бессмысленным и вызывает один лишь нервный смех.

С другой стороны, не придется пересматривать свои цели в связи с такими изменениями в собственной жизни-смерти.

Когда Адам подходит ближе, приобнимая за плечо, Манфред на секунду поворачивает голову, глядя на его профиль.
А он быстро втянулся. Глядишь, и скоро сам будет рулить всеми переговорами, а Манфред будет только свои подписи ставить в договорах, попивая коктейли где-нибудь на заднем плане. Он, конечно, немного преувеличивает, но подобная динамика его вполне устраивает. Стоун сразу вспоминает все эти делегации из минимум пяти человек – стоит вспомнить хотя бы того же Ганнибала Чау, который чуть ли не с армией приперся на ту встречу. Иногда, конечно, с ним был Хоббс, но у него и своих дел предостаточно.
А Адам стоит десятерых.

– Как будто у нас есть выбор, – усмехается Медсестра, качая головой, и подходит к ним ближе.
– Нет, ну, выбор у вас есть – только, я не думаю, что вы заинтересованы в том, чтобы и дальше существовать в такой разрухе, пытаясь привести тут все в порядок своими силами. В таком случае «Артемида» лишь номинально будет числиться за мной, – пожав плечами, произносит Манфред и на следующей фразе кидает взгляд в сторону Эвереста: – Но мало, вдруг наши рожи вам настолько сильно не нравятся, и вы действительно хотите барахтаться тут сами?

Кажется, Стоун может услышать, как хмурится Эверест.
Он отлипает от дверного косяка и тоже подходит ближе, останавливаясь чуть позади Медсестры.
– Ради этого я готов потерпеть ваши рожи, – произносит он невозмутимым тоном.
– Ну и зашибись, – хмыкнув, отвечает Манфред, по очереди глядя то на Медсестру, то на Эвереста. – Будем руки друг другу пожимать или как? Только не с тобой, малыш, мне моя правая рука все еще немного нужна.

+1

11

- Только немного? - хмыкает ему в ответ Эверест и, покачав головой, отворачивается, явно намереваясь покинуть помещение. - Это не моя работа - договариваться. Свою позицию я обозначил: остаюсь в "Артемиде", что бы ни решила Медсестра, а вы уж тут как-нибудь определяйтесь.

- Был рад повидаться, - бросает ему вдогонку Адам, на что медбрат только коротко оборачивается, дабы кинуть в него хмурый взгляд. - До чего приятный молодой человек. А главное - у него золотые руки и сердце доброе.

Слова сочатся сарказмом, хоть в них и есть некоторая доля правды: за долгие годы пребывания Адама в этой своеобразной тюрьме - в основном те, первые, которые он тоже помнит крайне и крайне смутно - Эверест успел доказать свою компетентность как работника, проводя над ним ежедневно все необходимые ритуалы, гигиенические и прочие. И, может быть, иногда он пренебрегал какими-то деталями (например, такими, как его глаза - сущая мелочь же), но, скорее всего, в такой атмосфере и среде, в которой функционировал отель, особенно в переходный период от нормы до недо-апокалипсиса, иначе и быть не могло. Пациентам вроде него требовался тщательный ежедневный уход с индивидуальным подходом, у него в привычной больнице была бы своя собственная, приставленная исключительно к нему медсестра с огромным списком обязанностей, в частности по уходу за слизистой глаз. Когда в штате всего два человека, один из которых ещё совмещает в себе обязанности администратора, а второй - вышибалы и блюстителя порядка, не остаётся места для деталей и тонкостей.

Им платили за то, чтобы он был жив. Они и поддерживали в нём жизнь пятнадцать лет крайне успешно. О мелочах навроде здоровых глаз или хотя бы его психики, речи не шло. Адам сейчас вообще сомневается, что его кто-то воспринимал за живого человека - и в обычных больницах, как он прочитал потом, специалисты не всегда адекватно и корректно оценивали тех немногих пациентов, у которых наблюдалось схожее состояние. Синдром деэфферентации так часто путали с обычной комой, что многие его жертвы изначально получали неправильное лечение, и заканчивалось всё очень плохо. Адаму ещё повезло. Во многом, разумеется, потому что он бессмертен, и все совершённые над его телом ошибки в конечном итоге можно обнулить. Того же самого не скажешь о его сознании, и оно хранит на себе все шрамы, причём нанесённые даже тогда, когда это самое сознание бессильно отключалось от реальности и плавало на самой грани безликого бытия.

Думая об этом сейчас, он на мгновения замирает, сильнее стискивая плечо Стоуна и... теряется. Ощущение падения в бездну перехватывает ему дыхание и моментально заставляет комнату идти кругом. Адам зажмуривается и усилием воли заставляет себя и своё тело вспомнить, как дышать: вдох - выдох, определённые группы мышц, которым он не знает названия, но которые уже подводили его однажды и вот угрожают сделать то же самое теперь. Рано он начал расслабляться; и ведь не понятно, что именно является для него полноценными триггерами.

- Говоря о задержке оплаты... - выдавливает он с небольшим трудом короткими порциями, оставив без комментария остальные сомнительные вещи, как, например, лишь номинальное владение "Артемидой": в случае отказа Медсестры и Бугая сотрудничать с ними, он бы скорее выгнал обоих на улицу, заменив полностью свежим и более сговорчивым персоналом, но это, похоже, обсуждение для следующего раза. - Что вы имеете в виду?

- Мы практикуем полугодовую и годовую оплату членства, - если Медсестра и видит изменение в его состоянии, то явно предпочитает его игнорировать. - Твоё было годовым и каждый раз приходило своевременно в один и тот же день фиксированной суммой даже с учётом всех изменений. Кто бы именно ни платил за тебя - а лично этого человека видел только Эверест при твоём оформлении и транспортировке - он следил за некоторыми аспектами твоего пребывания здесь. В этом году платёж задерживался уже на две недели, и не было никакого ответа на отправленное уведомление и инвойс. По общим правилам при таком раскладе членство аннулируется, и клиент не допускается к обслуживанию. - Она пожимает одним плечом и отводит взгляд, морща нос. - Вот только твой случай особый, тебя просто так не выставишь за дверь с вещами. Отключение твоих аппаратов означало моментальную смерть, а нас никто, разумеется, не предупредил, что подобный расклад приведёт к противоположному эффекту. Я не убиваю людей, мистер...

- Рим, прошу вас, - он с некоторым усилием выдаёт кривую улыбку. - Я к этому имени прикипел.

Она кивает и ещё несколько секунд просто смотрит на них двоих, думая о чём-то своём. Например, о том, как, чёрт возьми, её жизнь дошла до этого. Как будто бы убийц и прочих паскудников ей было мало, как будто она не совершала каждый день чего-то страшного, латая и продлевая богомерзким королям и отбросам общества их жалкую, чаще всего не несущую ничего положительного в мир, жизнь.

- Так вот, я не убиваю людей, мистер Рим, - немного механически произносит она единым разом, не глядя в его сторону. - Поэтому приняла решение направить ещё одно уведомление и дать вашему покровителю ещё две недели. Потом...

Потом ей бы пришлось снова связываться с Франклином и решать этот вопрос, хоть она и прекрасно знала его вариант уже тогда. Вот только почему-то Король Волков решил со всем разобраться заранее и, разумеется, за её спиной. Во всяком случае, именно этот вывод напрашивался сам собой, исходя из событий того знаменательного дня.

- А я могу, - начинает снова Адам, уже чуть более уверенно, чуть более смело вновь владея собственным голосом, когда повисшее в комнате молчание затягивается уж слишком надолго, - поинтересоваться личностью этого, безусловно, прекрасного человека?

- Ну, разумеется, - она вздыхает, едва остановив себя от того, чтобы закатить глаза. - Вы ведь теперь в некотором роде хозяин этой богадельни.

+1

12

Манфред чувствует, как напрягается Адам – плечо сжимает так, что, кажется, вот-вот ключицу сломает. Стоун косится на него обеспокоенно, и накрывает его ладонь своей, чуть сжимая пальцы.
Надо быть полным идиотом, чтобы не понять, в чем тут дело и какими именно флэшбеками прижало Адама. Пятнадцать лет проторчать в состоянии полукомы – это вовсе не то же самое, как показывают в фильмах, когда человек проваливается лет на десять в анабиоз, а потом резко очухивается, совершенно не шаря, сколько времени прошло.
То, что пережил Адам – настоящая пытка. Хотя, даже самые изощренные пытки будут куда менее жесткими, чем это.

Манфред не знает, чем могло быть вызвано подобное состояние – сам Адам не помнил, как именно это произошло. Немудрено – мало того, что прошло пятнадцать лет, так еще и само ощущение происходящего было, наверное, мягко говоря, так себе.
Стоун пытается представить это, как-то попробовать примерить на себя – но ничерта не получается. Даже человеку с самой красочной на свете фантазией не получилось бы представить все то, через что прошел Адам. Мало того, что ты умереть на можешь, чтобы перезапустить весь процесс, так ты и не живешь, прикованный к больничной койке, в состоянии только лишь глазами вертеть.

Воистину, лучше уж сдохнуть без какого-либо шанса на перезагрузку, чем оказаться в таком положении.

И почему-то именно сейчас Манфред отчетливо осознает, какая же между ними пролегает пропасть – и эта пропасть касается не только разницы в возрасте (довольно ощутимой, если начинать подсчитывать), он и в разнице мироощущения и полученного опыта.
Хотя, конечно, наличие этих пропастей Стоуна совершенно никак не колышет – он принимает это как данность, как неизбежный факт, насчет которого париться нет абсолютно никакого смысла. Эта ненужная рефлексия совершенно ни к чему – можно, конечно, позаниматься мазохизмом и провалиться в эти нескончаемые дебри, но кому от этой хренотени станет лучше? Они только разосрутся, скорее всего, заработают себе паранойю размером с Аляску – и так ничего и не решат.
Да ничего решать и не нужно, думает Стоун. Нужно просто жить – при их бессмертии больше ничего и не остается. А посвящать ебаную вечность бесконечному обмусоливанию и рефлексии как-то не хочется. Эта рефлексия полезна лишь в малой дозировке. А эту пропасть между ними никак не сотрешь, никак не уменьшишь.
Остается только принять ее.

– Видимо, для твоего мецената настали темные времена, раз он перестал отстегивать бабло, – фыркнув, произносит Стоун. – Или он потерял свою кредитную карточку и ему заблокировали счет.

И, видимо, этот самый меценат и довел Адама до такого состояния – почему-то это видится именно так. И этот кто-то явно был в курсе, что убивать его совершенно бесполезно – все равно всплывает в ближайшем водоеме. Потому Адама и ввели в такое состояние – вроде бы и не мертв, но и не жив. А, значит, не будет лишний раз трепыхаться.
Остается только поражаться чьей-то изощренной жесткости.

Стоун вдруг чувствует противное раздражение, которое скребется в солнечном сплетении. Он обращает взгляд на Адама, когда Медсестра говорит им, что все записи о поступающих средствах до сих пор хранятся у нее в архивах.
Если они сейчас узнают имя этого мецената-садиста, они ведь смогут его разыскать? Манфред пока не знает точно, что хочет с ним сотворить – но явно ничего хорошего.

Хотя, конечно, он прекрасно понимает, что Адам тоже не невинный цветочек – явно чем-то кому-то насолил, раз оказался в «Артемиде», прикованный к больничной койке на добрых пятнадцать лет. В нынешнем мире все в принципе измеряется относительными величинами – черного и белого нет, каждый подпадает под эту серую размытую категорию. Оттого и труднее оценивать чужие поступки, труднее выявлять градации того, что хорошо и что плохо.
Соразмерно ли было подобное наказание тому, что сделал Адам? Тот ничего не помнит, судя по всему – и пока они следуют за Медсестрой в ее кабинет, чтобы свериться с выписками и счетами, Манфред думает о том, нужно ли пытаться все выяснить досконально или же стоит все забыть и отпустить?
Хотя, наверное, тут стоит самого Адама спросить, чего бы тот хотел. Отмщения и возмездия? Или послать все к чертовой матери.

В кабинете Медсестры пахнет пылью – Манфред даже не пытается сдерживаться и звонко чихает, едва успех прикрыться сгибом локтя. Испепеляющий взгляд едва ли не прожигает ткань пиджака, когда Медсестра на мгновение отвлекается от пролистывания своих сотен бумажек.

– Его имя Генри Морган, – спустя минут семь поисков произносит она, поудобнее сдвинув очки на нос.

Манфред вздергивает брови, обращая взгляд на Адама:
– Это же тот хмырь, чью жену ты прикончил, разве нет? – выпаливает он, совершенно не фильтруя – а к чему это вообще, все ведь взрослые люди. Эверест, все так маячащий где-то позади, сдержанно кашляет в кулак.

+1

13

Приходилось ли вам задавать вопросы, ответ на которые вам известен и без того?
Адам прекрасно знает имя человека, который не понятно, как, но платил за его пребывание в "Артемиде" все эти годы. Ответ, скорее всего, знает и несколько ошарашенный таким поворотом событий Стоун, но он должен быть абсолютно уверен. Должен услышать это проклятое имя или, быть может, даже увидеть на каких-то документах и счетах. Это вопрос чисто для проформы, но ему нужно было его задать.

И когда имя Генри Моргана всё же звучит в чужой пыльной комнате, поднятое из закромов уже истории, он не вздыхает, не дёргается, только прикрывает на мгновение глаза и кивает, пропуская удивлённый взгляд Манфреда, но вот очень хорошо улавливая его вопрос. В ответ он только коротко усмехается - да, давайте ещё выйдем на улицу и там покричим о том, кто кого убил. Хоть в этих стенах вряд ли подобное имеет решающее или хоть какое-либо значение. Вся природа "Артемиды" говорит о том, что нет. Кровь на подушках кричит об этом. Отсутствие имён с сосредоточиванием на кличках вторит ей. Адам открывает глаза и сдержанно улыбается Эвересту.

- Да, это тот человек, о котором ты подумал, - произносит он негромко, обращаясь к Акапулько, но учитывая, разумеется, то, что у него, скорее всего, появилась и дополнительная аудитория. - Вот только... Я много людей убил за свою жизнь и, ты знаешь, никогда не стесняюсь добавить кого-то в список, но конкретно эту женщину я не убивал. Эти моменты я помню: она сама перерезала себе горло. Уж если кто-то и убил её, то сам Генри.

Звучит слегка как оправдание, даже не особо нужное, но у него нет никакого желания брать на себя чужие художества, тем более если художества Генри Моргана. И неизвестно, перед кем именно он таким образом словно оправдывается - перед его в некотором роде новыми сотрудниками или перед Мэнни. А, может, дело вовсе не в оправдании.

- Генри рос в обеспеченной семье совершенно далёким от реальности человеком, он умер рано и глупо, прошёл две войны, но даже это его ничему не научило, - заговаривает Адам снова, делая шаг вперёд и глядя перед собой. - Он невыносимо наивен для своего возраста, и эта наивность граничит с невежеством так опасно, что порой причиняет боль тем, кто существует вокруг него. Он забывает одну очень важную вещь - люди вокруг стареют и умирают. Особенно бег времени сказывается на женщинах, - он непроизвольно бросает взгляд в сторону Медсестры, и та невпечатлённо вскидывает бровь, - если его не тормозить. Вместо того, чтобы говорить о том, что я якобы убил его жену, почему бы не заострить внимание на том, что она ушла от него? И долгие годы он её даже не искал, предпочитая предаваться обиде и жалости к себе. Удержи он эту женщину при себе, я бы никогда её не нашёл. А если бы нашёл...

- Это какой-то бред, - в повисшей тишине тяжело роняет Эверест и снова скрывается из виду, качая головой. Видимо, он шёл за ними, чтобы убедиться, что Медсестре точно-точно ничего не угрожает, и двум этим придуркам всё же можно доверять.

- Не лишено непоследовательности, если учесть, что он за тебя платил, - меж тем произносит та, протягивая бумажку с чужим именем и контактами в ответ на многозначительно протянутую руку. - Но с тобой, видимо, всё сложно - и жизнь, и смерть.

- Смерть особенно, - не глядя ей в глаза отзывается Адам, принимая контакты и задумчиво глядя на сплетение букв и цифр.

Они уже сталкивались с Генри после его пробуждения, на той идиотской вечеринке, которая чуть было не закончилась облавой или ещё бог знает чем. И вышло оно очень так себе, и мысли с тех пор у Адамы были исключительно в ключе "лучше бы нам больше никогда не пересекаться", но сейчас? Стоя здесь, в этих стенах и сжимая в руке  этот клочок? Он не верен. Ни в том, чего хочет, ни в том, что чувствует, ни даже в том, какую роль во всём этом отводит Акапулько, который, в общем-то всё ещё стоит где-то тут и, возможно, а возможно, нет, поддерживает диалог с Медсестрой о чём-нибудь насущном. Типа ремонта.

- Здесь ещё остались не уничтоженные комнаты? - Говорит он слегка отстранённо. - Мне нужно подумать. Вам нужно закончить с деталями.

+1

14

На самом деле, у Манфреда не было бы совершенно никаких проблем с тем, что Адам замочил чью-то там жену. Стоун уж точно не тот, кто будет взывать к каким-то там туманным моральным принципам – пусть сам он не так часто убивал кого-то собственноручно, но если посчитать, сколько народу полегло от тех пушек, которым он торгует… Лучше даже не начинать считать – цифра там, наверняка, будет трехзначная, если не больше.
Но раз Адам говорит, что он не убивал какую-то тетку, то, видимо, так оно и есть – потому что смысл ему врать? Это правда, что за всю свою жизнь он выкосил большое количество людей – Манфред и сам видел, как тот убивает. И, в таком случае, к чему ему врать и отнекиваться от убийства какой-то женщины?

А ведь Стоун и сам вполне себе мог пополнить эту обширную статистику. Временами он волей-неволей задумывается – как же ему так повезло? У Адама было явное намерение его прикончить, но в какой-то момент что-то кардинально пошло не так. И пусть фактически эта его «смерть» означала самое настоящее спасение – но ведь у самого Манфреда не было никаких намерений именно спасать. Он просто выгрызал себе безопасные пути для отступления – то, что делал бы любой на его месте.
А в итоге вон как все обернулось.
Манфред назвал бы все произошедшее в ту ночь полным бредом, но у этого бреда в конечном итоге были вполне себе приятные последствия. Кто бы мог подумать, что это все в итоге приведет их именно в эту точку, где они шарятся по разгромленной «Артемиде», являясь ее хозяевами?

И пока Манфред слушает рассуждения Адама об этом Моргане, он вдруг думает – вечная жизнь не дает гарантии того, что ты в итоге не будешь себе вести как конченный придурок. Видимо, с годами – даже если их какое-то совершенно неебическое количество – ничего настолько кардинально не меняется. Понятное дело, что человек меняется, подстраиваясь под окружающую действительность, но вот то, что внутри… Ни сотня, ни пятьсот лет никак не повлияют на какие-то глубинные штуки.
А, похоже, вести себя по-идиотски – это одна из самых значительных черт личности Генри Моргана.
Манфред помнит их небольшую стычку на тусовке Франклина – впечатление тот произвел тогда такое себе. Чувствовалось, как тот как будто бы ставит себя выше всей это публики, которая практически вся состояла из элементов разной степени сомнительности и криминальности. Однако, сам Морган далеко не безгрешен – однако строит из себя не пойми что.
С таким не захочешь связываться – даже если есть такая довольно значительная общая черта в виде бессмертия.

Сам бы Манфред точно бы не захотел с таким иметь дело – да и какие дела можно иметь с тем, кто то и дело норовит тебя зачморить за твой род деятельности? Херово же ему, должно быть, приходится в мире, который буквально трещит по швам и сбрасывает с себя моральные нормы и устои. Апокалипсис такой апокалипсис.

Некоторое время Стоун обсуждает с Медсестрой благоустройство «Артемиды» – ну, как обсуждает… Скорее, ставит ее перед фактом – для начала неплохо бы избавиться от большей части старья, чтобы разработать дизайн-проект – Стоун надеется на то, что в этом загнивающем мире такие специалисты все еще остались. Он уже понимает, что слишком кардинально тут ничего не стоит менять – ар-деко прижился тут прочно, да и смотрится он вполне себе неплохо. Наверное, когда-то давно – наверное, те же пятнадцать лет назад – тут все цвело и пахло. Со временем, конечно, все сильно поистрепалось.

Закончив трепаться с Медсестрой (которая явно не в восторге от всей этой идеи с ремонтом, но куда ей деваться, правда?), Стоун отправляется на поиски Адама. Если тот, конечно, уже не сорвался на поиски этого Моргана.
Манфред прохаживается по пыльным коридорам – рассохшийся паркет под ногами жалобно поскрипывает с каждым шагом. Взгляд скользит по табличкам на дверях номеров – интересно, откуда взялась эта концепция давать всем постояльцам прозвища по названиям городов? Надо будет потом обязательно спросить.

Он останавливается возле двери с надписью «Рим».
Почему-то Стоун нисколько не сомневается в том, что найдет Адама там. Он тихонько толкает дверь, которая, на удивление, не отзывается противным скрипом, и проходит внутрь.
Тут все осталось так же, как… А сколько вообще времени прошло? Несколько месяцев точно. А в этой комнате все как будто законсервировалось, застыло, как насекомое в капле янтаря. И это даже несмотря на то, что в ту ночь они нехилый такой погром устроили. Но, видимо, в этом плане им тоже везет нехило так.

– Уже вынашиваешь план мести? – спрашивает Манфред, оглядываясь по сторонам. Сложно объяснить, что он чувствует, находясь здесь снова спустя время. Ностальгию? Можно ли так назвать это чувство или же это чересчур сентиментально? – Или ты не планируешь таким заниматься?

+1

15

Адам сидит в кресле, позабытом здесь в виду своей фактической ненужности и отставленном в сторону, но всё ещё недвусмысленно глядящем на доминирующую в номере кровать со всем окружающим её сложнейшим оборудованием. Абсолютно мёртвым и потухшим сейчас в противовес тому фейерверку из огней и звуков, который был свойственен ему раньше.

Тот факт, что из всего и без того не слишком обширного количества номеров, что находились в использовании в "Артемиде" меньше всего пострадали именно Акапулько и Рим, его ни капли не удивляет - в конце концов именно эти две комнаты видели наименьшее количество экшена в тот злополучный вечер, по большей части оставаясь в стороне от ключевых событий. Почему из них двоих он выбрал именно эту? Вопрос. Вопрос, который вертится у него самого на языке, возвращаясь раз за разом к событиям пятнадцатилетней давности, погрязшим в тумане неполноценности. Он смутно знает ответ, но не может никак его сформулировать, избегая пошлятины и банальности.

Борьба с собственными демонами? Надежда обрести утраченные воспоминания? Попытка посмотреть страху прямо в глаза?
Последнее вот не очень получается, именно поэтому он сидит в кресле напротив, меняя перспективу, а не улёгся на кровать, чтобы в своё удовольствие смотреть в потолок. Он делал это слишком много, слишком часто, слишком долго, и этот потолок своей безликой белизной выжжен у него на внутренней стороне сетчатки. Одна уже эта кровать, один её вид, один шаг в чёртов номер с именем Рим едва не вышиб его на параллельный слой реальности - если до того у него перехватывало дыхание и заходились судорогами мышцы, то сейчас был полноценный шанс загнуться от фантомного паралича, позорно оставляя Манфреда в отеле одного, покуда он будет бегать голым по Лос-Анджелесу. Он дышит тяжело; хрипит, словно рваные мехи аппарата ИВЛ прошлого века, сжимая побелевшими от напряжения пальцами подлокотники этого древнего кресла. Оторвать взгляд от постели тяжело, но он и не сильно пытается, практически заставляя себя заново прожить и пережить этот ад. Чтобы вернуть себе дыхание, чтобы вернуть себе тело, мысли и историю. Как бы он ни хотел просто взять и начать всё с чистого листа с вотермарком Акапулько, но части прежнего его всё ещё вываливаются ему на голову из снов, из внезапных вспышек, из притянутых ассоциаций. Прошлое преследует его, наплевав на его собственное желание от него отказаться, и при таком раскладе единственным конструктивным решением ему кажется лишь развернуться и встретить то лицом к лицу.

Вот только...
Тишина давит на уши повисшей в воздухе пылью. С самого момента его смерти в этой комнате были, скорее всего, лишь единожды - чтобы отодвинуть к стенкам подальше аппаратуру, да сдёрнуть покрывала, чтобы, очевидно, убедиться, что никакого трупа на месте нет. Потом у всех были куда более насыщенные дела, куда более существенные задачи. И это лучше - значит, эффект должен быть сильней, - и хуже одновременно - потому что эффект так и не наступает, танцуя где-то на самой грани, но начисто отказываясь скатиться вниз.


Таким его и находит Стоун - замершим, словно статуя, в этом чёртовом кресле, балансирующим на той же самой грани сознания и не-бытия. Чужой голос царапает, нарушает этот баланс, силой стягивая его на свою сторону, вцепляясь в него едва ли не когтями, пусть Адам и не сразу понимает, что именно значит заданный ему вопрос.

Рука его почти не подрагивает, когда он молча протягивает её Манфреду, то ли чтобы помочь тому сесть, то ли чтобы помочь себе встать. Смутно ему даже интересно, что выберет его партнёр.

- Как отомстить тому, кто бессмертен? - не вполне уверенным голосом заговаривает он. - Выкосить всех, кто ему дорог? С этим и без того справится время. Подвергнуть той же пытке? Хотелось бы, чтобы он всё осознавал. На данном этапе... Мне кажется, что лучшей местью Генри Моргану будет безразличие. Лучше местью будет быть свободным, когда он знает, что в своей изощрённой клетке меня не удержал.

+1

16

Адам действительно напоминает какую-то статую – кажется, что и не дышит совсем. На долю секунду даже становится немного жутко, пока тот не обращает на Манфреда взгляд, протягивая ему руку.
Кажется, что Стоун нарушил это тихое уединение – впору чувствовать неловкость, но, к сожалению или к счастью, это чувство Манфреду не знакомо. Личное пространство – это, конечно, отличная штука, но за все то время, что они вместе, эта концепция перестала быть хоть сколько-нибудь рабочей и актуальной. Стоун и так дал Адаму слишком долго времени, чтобы помариноваться вместе со своими мыслями. Конечно, предаваться рефлексии лучше в одиночестве, но делать это слишком долго крайне нежелательно. Все нужно дозировать – а рефлексию так тем более.

Манфред коротко хмыкает себе под нос и, перехватив ладонь Адама, присаживается на подлокотник кресла.

– Может, ты и прав, – вдруг соглашается Стоун, пожав плечами, и закидывает руку на спинку кресла.
Может, и не нужно никакой мести – потому что выхлопа от этого всего будет ровно ноль, а тратить просто так ресурсы на того, которого даже замочить нельзя… Манфред не привык спонсировать сомнительные инициативы.
Конечно, можно было бы провернуть с этим Морганом что-то вроде того, что тот сотворил с Адамом – но тоже как-то не совсем привлекает. Повторяться – не комильфо.

Манфред помнит, как этот Генри удивился тому факту, что Адам не один. Как рьяно пытался убедить Стоуна – смех-то какой – что Адам просто-напросто дьявол во плоти и шагает по головам. Морган как будто бы забыл в тот момент, где находится – прямо посреди тусовки, которую устроил самый влиятельный криминальный авторитет в этой части света.
Наверное, была бы его воля, он бы всех там пересажал. Но, к сожалению, численное превосходство явно было не на его стороне – Моргана бы спасло только его бессмертие, если бы вдруг началось какое-нибудь грандиозное мочилово со всеми вытекающими.

Поэтому, наверное, в этом случае лучшим оружием и методом воздействия будет полное их отсутствие. Тотальный игнор.
Хотя, конечно, идея устранить его ближайший круг, кажется очень даже заманчивой, но – опять же – стоит ли это того, чтобы бросать на ее осуществление ресурсы? Особенно когда намечается морока с ремонтом и почти полной переделкой «Артемиды». А если учесть тот факт, что Медсестра и Эверест не то чтобы очень уж горят желанием тут что-то менять, идти весь процесс будет со скрипом. Стоун внутренне морщится от этой мысли, вспоминая кислое лицо этой дамочки и суровое лицо громилы, который, кажется, своим взглядом может испепелить.

Да, будь Генри не бессмертным, все было бы проще. Пуля в лоб решает все проблемы.
Манфред вдруг мимолетно думает о Ганнибале Чау – вот, с кем стоило бы разобраться. С ним в этом плане будет полегче – очень низкая вероятность, что этот мудак окажется бессмертным. Это было бы полным пиздецом, конечно.
Но и с тем же Ганнибалом еще будет время расправиться – можно выдержать паузу подольше, чтобы чувак максимально расслабился. И потом ударить посильнее.

– Ну, то есть… Он явно того не стоит, чтобы так париться. Если такая морока с тем, чтобы его устранить, то и нахер надо, – фыркнув, добавляет Манфред, коротко касаясь губами ладони Адама. – Можно будет прислать ему приглашению на открытие обновленной «Артемиды» – мне кажется, это будет в самый раз.

Манфред пока понятия не имеет, что это такое – чувствовать тотальное одиночество, когда все вокруг поумирали, а ты все живешь, живешь и живешь.
Он надеется, что и не узнает – или же они с Адамом разосрутся в дин прекрасный момент, разойдутся, как в море корабли, а потом каждый раз, когда их будет сталкивать вместе жизнь, будут грызться, как собаки.
Расклад так себе, на самом деле.

У Генри такого бонуса нет – и в этом смысле тот уже тотально проиграл.

– Ну что, будешь и дальше тут сидеть-ностальгировать? – спрашивает Манфред, кинув взгляда на Адама. – Или прогуляемся по этим развалинам?

+1

17

Манфред выбирает нечто среднее - он берёт Адама за руку и садится, но не на колени, как тот отчего-то предполагал, но рядом на подлокотник. Адама это тоже вполне устраивает, тем более, что тактильный контакт почти сразу его заземляет в этом моменте, в этой реальности и заставляет всё внутри дрожать в разы меньше. Кто бы мог подумать, верно? Он пытается объяснить себе это необходимостью чего-то физического, что бы связывало сознание с конкретикой, что бы не давало ему уплыть в ту жуткую сферу слепяще белой пустоты, которая обволакивает недвижимое тело, неспособное ни к чему. Но что-то подсказывает ему, что и такие, казалось бы, фундаментальные вещи, как контакт, легко подделываются мозгов. Что есть физический контакт, как не набор простейших нервных сигналов, полученных рецепторами и интерпретированных мозгом? Что если мозг просто решил, что он получает эти сигналы, ошибочно интерпретировав их отсутствие за обратное, выдавая желаемое за действительное?

Звучит это, может, бредово, может, очень сложно, но часть Адама знает, что на самом деле это неимоверно легко.

Спасает только то - отчасти, если хорошенько себя убедить - что если бы он создавал Акапулько для себя сам, то в его идеальной кажущейся вселенной многое было бы по-другому, и детали поведения он бы выбирал для Стоуна сам. Хочется верить.

А пока он чуть сжимает чужую руку и смотрит на Манфреда снизу вверх, вслушиваясь в его слова, а затем просто вглядываясь в профиль, когда тот задумчиво замолкает. И пусть провели они вместе всего ничего - полный ноль в общем масштабе его жизни, - но даже за то время, что успело пройти, задумчивым он видел торговца оружием меньше всего. Вид ему нравится, он моментально придаёт его партнёру некий особый шарм, которого тот моментально теряет, стоит ему открыть рот. Но это - детали, которым Адам сейчас слегка улыбается одним лишь уголком рта, продолжая держать чужую руку, и вновь удивляясь, причём едва ли не, как принято говорить, до глубины души, когда Стоун касается его ладони губами.

Стараясь не выдать своей ошарашенности, он лишь одобрительно кивает в ответ на совершенно потрясающую идею прислать Генри приглашение на открытие новой "Артемиды", можно даже сверху докинуть скидку на продление членства - кто знает, кому и когда подобное может понадобиться, абонемент такого рода точно никому в современном мире не повредит. Генри, скорее всего, конечно, не откликнется. Особенно, если каким-то образом дать ему понять, кто будет править здесь этим балом. Но это ведь делать не обязательно...

- Ностальгировать... - негромко повторяет он за Стоуном. - Я бы не назвал это ностальгией. Скорее самоистязанием. Что же до прогулок... - Адам слегка тянет Акапулько за руку, заставляя его соскользнуть таки с подлокотника как раз ему на колени, и обхватывает обеими руками, забираясь одной под пиджак. - То у меня были немного другие идеи о том, как провести время. Хотя, ты прав, - он прикрывает глаза и откидывает голову на спинку, тяжело выдыхая и выпуская вместе с воздухом все остатки сковывающей его тяжести. Хотя бы на время. - Нам нужно осмотреть это место лично, своими глазами, одних только схем недостаточно - надо понимать, в каком состоянии сейчас какие помещения и есть ли смысл их восстанавливать и вводить в оборот. Я читал, что здесь когда-то было шикарно оформленное лобби, с вычурными украшениями на рецепции и, честно говоря, по фото оно вполне вписывается в общий... как там принято говорить, вайб? Не думаю, что нужно ремонтировать парадный вход. Нам не нужна парадность, мы же не собираемся открывать "Артемиду" для широкой публики. Но переоборудовать старые входы уже внутри? Что ты думаешь? - Приоткрыв глаза, Адам поворачивает голову чуть больше в сторону партнёра, просто смотрит с несколько секунд, слегка сжимая руку на его бедре. -Собираешься тут остаться или закончим обход и отчалим до следующего раза? Куда отправимся? Домой? В Доминикану? Или, может, Акапулько?

+1

18

Не сказать, что сам Манфред склонен к ностальгии – скорее, наоборот. Наверное, потому что ностальгировать особо не о чем. Не было в его жизни чего-то такого шибко сентиментального – в юности эта была даже не жизнь, а превозмогание, бесконечные попытки не сдохнуть где-нибудь в подворотне; потом Манфред прогрызал себе дорогу в криминальном мире – и тут тоже надо было на каждом шагу помнить, что в любой момент можно получить пулю в лоб.
Не такой уж и большой простор для сентиментальности. Такие чувства нынче не особо поощряются в принципе – что уж тут говорить о криминальном мире, который легко и просто может зажевать тебя и проглотить одним махом.
Манфред не понаслышке знает, что этот мир может сделать с человеком. Он и сам чуть не лишился половины лица – если зазеваешься на секунду, то потом заплатишь за свое нерасторопность собственной жизнью.

Хотя, возможно, после того, как Стоун проживет хотя бы еще лет пятьдесят, то он будет вспоминать вот такие вот моменты, как этот, с чуть большей теплотой, чем все остальные эпизоды из жизни.
С появлением в его жизни Адама все как будто бы приобрело какие-то иные оттенки. Хотя, казалось бы – Адам, если так подумать, тот еще отморозок.

Манфред коротко фыркает себе под нос – угораздило же им так спеться. Ему до сих пор все еще удивительно от этого факта – и какая-то его часть и в этот момент удивляется, пока они сидят вот так в обнимку, в этой атмосфере полной разрухи и декаданса.
А в случае Адама все это рысканье в собственных воспоминаниях действительно может походить на какую-то изощренную пытку. Однако Манфред все же надеется, что истязать себя Адам будет пореже.

Стоун едва сдерживается, чтобы не прыснуть со смеху, когда Адам примеряет на себя все эти модные словечки. Лишь поджимает губы, надеясь, что тот ничего не заметит.
И почему из его уст это звучит настолько уморительно?

– Ну нет, только не говори мне, что ты хочешь оставить снаружи все это убожество с заколоченными окнами? – вздернув брови, спрашивает Манфред, бросив на Адама скептичный взгляд. – Если уж ремонтировать, то ремонтировать полностью. Я вообще раздумывал над тем, чтобы оборудовать в лобби зону с игровыми автоматами – как тебе такая идея?

Стоун фыркает себе под нос – и ведь он почти не шутит. Лишняя прибыль точно не помешает – да и заиметь лицензию на подобные увеселения сейчас проще простого. Достаточно звякнуть нужным людям – и документ уже в кармане.

От упоминания Акапулько Манфред чуть кривится.
– Оно только звучит красиво, – покачав головой, произносит Стоун. – А на деле – помойка еще та. И я не думаю, что там есть какие-то приличные отели – а я не живу в местах, которые имеют меньше пяти звезд. Четыре – только в крайнем случае, только если там есть бассейн с баром.

По правде говоря, идея свалить куда-нибудь кажется вполне себе привлекательной. Надо только подумать, куда именно – чтобы их там с головы до ног вылизали и обслужили по высшему разряду. Ну, и чтобы никто не пытался их прикончить.

– Для начала можно сходить пообедать, – задумчиво добавляет Стоун. От этой сладкой жижи из Starbucks послевкусие на языке отвратительное. Хочется заесть его каким-нибудь стейком. И красным вином запить. Или коктейлем с джином. – А потом можно и изучить, как «Артемида» выглядела в свои лучшие годы – то же лобби можно будет воссоздать, как оно было в первозданном виде.

+1

19

- Это убожество с заколоченными окнами, как ты называешь текущий фасад отеля, - не теряя темпа возражает Адам, - является для него прекрасной маскировкой как заведения с крайне сомнительной сутью, и как заведения в принципе. В текущем раскладе, когда по улицам то и дело проносятся волнения разной степени агрессивности именно такое убожество защищает "Артемиду" от непосредственных нападок. - Он коротко вздыхает, снова прикрывая глаза. - В прошлый раз, если помнишь, от толпы ей досталось случайно, здание задело по касательной и только потому что толпа недалеко от него умудрилась наконец-то нарваться на полицейский кордон. Основные же повреждения оно получило изнутри, потому что Медсестра умудрилась пустить внутрь крота. Вот как бороться с этими тварями, предстоит задуматься отдельно.

Он морщит нос на упоминании игровых автоматов, совершенно не представляя, как и кого они могут заинтересовать и в таких интерьерах и в тех жизненных раскладах, в которых обычно сюда попадают люди совершенно определённой категории. Впрочем - да, есть некий определённый, конечно, момент. Стоун и категорию эту, и нынешние порядки знает куда лучше его самого, и примерно об этом он и говорит далее вслух.

- С другой стороны, и про стены, и про автоматы тебе виднее. Я не имею никакого представления о том, как управлять бизнесом. Однажды я управлял империей, но мы оба знаем, чем это закончилось. - Он едва заметно улыбается и, открыв глаза, чуть подталкивает Манфреда обеими руками, вынуждая сменить позу и в конечном итоге встать. Затем медленно поднимается и сам, поправляя чуть съехавшие полы пиджака. - Всё ещё забываю иногда о твоём гедонизме. Страсть к мирским благам и наслаждению ими... Когда-то это было свойственно и нам. Мне - возможно.

Адам почти сразу осекается, задумчиво смотрит в сторону. Вино, яства, женщины (а иногда и, разумеется, мужчины), зрелища, золото? В наименьшей степени, конечно, золото. Всё это было огромной частью жизни античного мира и тем более столь ярких его представителей, как римляне и особенно римляне у власти - правда, тогда они тогда не называли свой мир таким. Всё же поразительно, продуктами насколько разных эпох и мировоззрений являются они оба, но всё же жизнь сводит их вместе и оставляет в таком положении - когда Адам держит одну ладонь на талии выпрямившегося Акапулько и слегка наклоняется вперёд, чтобы урвать один короткий, почти невесомый, неприлично невинный для них двоих поцелуй. Его эпоха прошла, рассыпалась пылью, оседая лишь кое-где музейными обрывками, канула в Лету так давно, что ему пора бы уже перестать её вспоминать, правда?

Вот только она была его первой, она была его истинной, и именно она, несмотря на все последующие прожитые столетия - тысячелетия! - несмотря на некоторые его собственные слова и лишь в поддержку того, как всё промежуточное растрескалось и осыпалось в его памяти разноцветным бессвязным калейдоскопом, именно она сформировала его основу, его фундамент. Две тысячи лет меняют любого, не только хорошего человека, но часть его черт при любом раскладе остаются неизменными. И, возможно, именно в них, в этих странных четах, причисляемых теперь к атрибутам античности, и прячутся последние истинные крупицы его личности.

- Занятно, неправда ли, - снова заговаривает он, отнимая руку от чужой талии и невесомо, еле-еле пока касаясь ей же чужой щеки, - прошлый раз ты приходил в эту комнату, чтобы убить меня. Намерением, к которому в своё время я вовсе не относился так же легко. А этот раз - чтобы найти и проверить, как я. - Проводя кончиками пальцев по щеке, он переводит взгляд на шрамы, так и оставшиеся на вечность на лице Стоуна, но лишь смотрит на них, не решаясь в этот раз прикасаться. Соскользнув пальцами на его подбородок, он опускает руку совсем и коротко улыбается одними лишь губами. - Есть в этом что-то поэтическое, не находишь?

Моргнув, он отворачивается и отходит немного в сторону, не дожидаясь ответа, потому что тот, скорее всего будет отрицательным. Стоун и поэзия в его воображении сочетаются хорошо и вместе с тем архи-плохо, разлетаясь в разные стороны из-за очевидной противоположности. Они подходят друг другу и в то же время абсолютно нет, потому что Манфред определённо может являться объектом для какого-нибудь стиха, даже оды. Пока не откроет рот. И тогда всё рушится, обваливается кусками к нему под ноги, возвращая к куда более прозаичной реальности и заставляя чувствовать себя... странно. Это ощущение настолько ему непривычно, что он не может до конца подобрать ему название и определение.

- Пообедать так пообедать, - коротко резюмирует Адам, глядя на свою бывшую постель. - Есть что-то на примете?

+2

20

Манфред лишь цыкает языком в ответ на ремарку Адама о фасаде здания.
Он и сам прекрасно понимает, что его тяга к роскоши, граничащей с откровенным китчем, явление совершенно непрактичное в нынешнее время. Как будто моментами Стоун забывается, что вокруг вообще-то происходит практически апокалипсис – только тот не единомоментный, а растянутый по времени. Наверное, было бы куда легче, если бы их просто пришибло каким-нибудь астероидом – и сразу насмерть, чтобы окружающая реальность перестал существовать (интересно, конечно, есть ли у бессмертных при таком раскладе шанс переродиться – или же с концом всего мира все закончится и для них тоже?).
И поэтому Манфред вздыхает, качая головой – сложно быть единственным человеком в этой богадельне, у которого есть какой-никакой вкус.

– Детка, это не гедонизм, – со снисходительным смешком произносит Стоун, вставая на ноги, а затем добавляет: – Ну, окей, ладно – немного гедонизм. Но по большей части это всего лишь долбанная эпоха потребления во всей своей красе, которая началась лет сорок назад и продолжается и по сей день. Кому как не тебе знать всю подноготную человеческой природы – мы всегда любили тратить бабло на бессмысленные штуки.

И эта самая эпоха в конечном итоге и стала причиной все надвигающегося апокалипсиса – а, точнее, люди, конечно же. Всегда и во всем виноваты люди.
Манфред нисколько не отрицает тот факт, что и сам является членом этого общества потребления, его непосредственным активным участником. Но также понимает, что его лепта – всего лишь капля в море на фоне того, что сейчас разворачивается. И таких капель десятки и сотни тысяч.
С другой стороны, есть ли какой-то смысл попробовать провернуть этот процесс вспять? Остановить это движение по накатанной? И кажется, что вибрации с каждым днем становятся все сильнее – а затем их ждет бешеная трясучка, как при турбулентности.
А после – грандиозное падение с огромной высоты. На самом деле, они уже падают – только пока что это не настолько сильно ощутимо.

Да, различия у них с Адамом прослеживаются четко и ясно – для одного бессмертие является возможностью попробовать новое, а другой уже пресытился всем этим за две тысячи лет.
Но, если так подумать, это даже забавно. Манфреду точно не помешает тот, кто будет сдерживать его порывы, а сам Стоун обязательно найдет, чем удивить Адама.

О, я не знал, что ты настолько сентиментален, хочет ответить Стоун, но ему элементарно не дают этого сделать, утягивая в поцелуй – поэтому остается только фыркнуть себе под нос. Адам не касается шрамов, но к ним Манфред относится уже не так, как несколько месяцев назад, когда только-только привыкал к этому новому элементу на своем лице. Прикосновения к шрамам уже не вызывают резкого желания отстраниться и всеми силами увернуться от контакта. На это понадобилось время – и если шрамы затянулись быстро, то вот внутри еще долгое время творился полный кавардак.
Да уж, и правда – история знакомства достойная того, чтобы пересказывать ее детям за обеденным столом во время всеобщих сборищ по праздникам. Такое вполне могло бы быть в какой-нибудь параллельной вселенной, задумывается вдруг Манфред.

Однако ему вполне комфортно здесь и сейчас, пока они целуются в номере заброшенного отеля, который собираются приводить в божеский вид, и планируют пообедать где-нибудь в городе.
И пусть апокалипсис наступает им на пятки – сейчас об этом хочется думать меньше всего. Хотя, Стоун и не задумывается об этом нюансе слишком сильно. Скорее, принимает как данность – потому что едва ли у него (или у кого бы то ни было в принципе) получится этот конец света предотвратить. И поэтому он перманентно чувствует себя как пассажир Титаника, который медленно, но верно идет на дно.
Тоже в достаточно степени поэтично, если так подумать.

– Давай двинем куда-нибудь в даунтаун – там была пара нормальных заведений, – отвечает Манфред, вытаскивая из кармана пиджака коммуникатор, чтобы вызвать Uber.

И примерно в эту же секунду ему приходит сообщение от Хоббса – короткая отписка. Как раз в его духе.
– Чау видели в Сан-Франциско, – задумчиво тянет Стоун, поднимая взгляд на Адама. – Этот сукин сын решил вылезти из-под своего камня?

Вряд ли это ошибка и люди Хоббса обознались – Ганнибал Чау выглядит слишком антуражно, чтобы его можно было с кем-то спутать.
– Мы будем с этим что-то делать? – вдруг спрашивает Манфред, все так же внимательно глядя на Адама. – Или пусть пока этот мудила гуляет и радуется, что ему все так сошло с рук?

Отредактировано Manfred Stone (2021-09-16 20:42:56)

+2

21

Ответа действительно не следует, но Адам уже не придаёт этому особого значения. Он вспоминает слова Стоуна про мир, на гибель которого он согласен смотреть вместе, и, собственно, другого ему и не требуется. Времени с тех пор прошло пусть и не то чтобы очень много, но мнения и решения своего его партнёр так и не изменил, а без поэтичности он как-нибудь обойдётся.

Сам он к предложению поесть относится холодно, но и возражений не имеет: всегда можно со скучным видом повертеть в руке бокал вина, растягивая то до бесконечности, или же пива, если Манфред предпочтёт заведение несколько иного толка или настроение будет соответствующее. Для него он готов сколько угодно таскаться по всем этим злачным и не очень местам, изображая того, кого в тот или иной момент нужно больше всего - партнёра, клиента, дорогого (?) любовника - иными словами, любого, кого душа пожелает, хоть всё разом одновременно.

Его собственный гедонизм, видимо, отвалился где-то в пучине веков, приелся, а затем и стёрся совсем за ненадобностью. Если так подумать, Адам обратился в очень странное существо в своём нынешнем полураспавшемся виде ещё больше состоящее из контрастов, чем до истории с Морганом. Апатия в нём идёт рука об руку с горячими выпадами, пассивная обречённость легко сменяется пламенным отчаянием, сводящая скулы скука уступает место почти обсессивной увлечённости; за отрывком жизни, который он помнит, следует ослепляюще белый провал или серая, почти как потолок в этой комнате, матовая пустота. Что Стоун нашёл и, кажется, продолжает находить в нём? Возможно, как раз ту самую контрастность, эту экзотичность, среди прочего имеющую корни в бессмертности. Чтож. В его время фаворитами делали и за меньшее.

Адам не успевает задуматься о том, что в данном случае может быть "нормальным заведением" и как дальше в даунтаун им стоит погрузиться - у него складывалось впечатление, что примерно там "Артемида" и располагалась: коммуникатор в руке Манфреда урчит от принятого сообщения, и акценты происходящего снова смещаются.

Имя Чау заставляет правую руку почти непроизвольно сжаться в кулак при одном только воспоминании о том дне в чёртовом Four Seasons, о всех тех событиях, о всех тех ощущениях, о тех кошмарных образах, застывших в янтаре его памяти и болтающихся там до сих пор несмотря на сменившиеся - слава богам - оттенки. И есть уже не так хочется, и бокалы с лёгким алкоголям выглядят не так привлекательно, но гнев, ярость, эмоции, импульсы - всё это очень плохие советчики, ему ли не знать. Здесь требуется иное, то, что, по идее, за долгие годы существования он мог отточить до идеала и возвести в абсолют - терпение и расчёт. Правильно говорят, что месть это блюдо, которое лучше подавать холодным - тогда у него воистину иной вкус и эффект.

Медленно обернувшись, он ловит турдно-читаемый взгляд Стоуна, но так и продолжает молчать ещё с несколько секунд.
Сан-Франциско это не город ли, где расположена основная резиденция Акапулько? Подтексты у этого конкретного факта его не очень устраивают, совсем даже не нравятся, если быть точным, но? Крайне удачно, что они сами сейчас не там, неправда ли? И не подозрительно ли хотя бы слегка? Не содержит ли какой-то очень важного, пусть и не вполне уловимого намёка?

- Он позарился тогда и на нашего общего знакомого с не меньшими пунктиками на тему контроля, чем твои, - Адам осторожно пытается рассуждать вслух, и чтобы не молчать, и чтобы получать фидбэк тоже сразу, крайне аккуратно меж тем подбирая слова. - И следы он замёл в тот раз хорошо. Я не думаю... что он бы отважился высунуть голову из-под камня, под которым прятался всё это время, как минимум без разрешения Франклина, как максимум... без достижения определённых соглашений с ним.

Их собственное положение во вселенной Короля Волков всё ещё остаётся лично ему не до конца понятным, пусть у них и был с Орионом на этот счёт короткий разговор в прошлый раз. Стоун ему интересен, Стоун ему в каком-то смысле даже нужен - пусть и в самым обычном, шкурном, как удобная и привычная затычка в нужной бочке. Но какие у них привилегии? Какие у них права? Помимо этих вот, на "Артемиду"? С другой стороны - а чего им обоим теперь бояться, если вдруг они задумают перейти черту? Это Франклину нужно бояться и рассчитывать всегда исключительно на то, что он их возможный переход выдержит.

- Я считаю, - снова заговаривает он негромко, делая пару шагов обратно к Акапулько и беря его за руку, - что нам стоит дождаться первых ходов Волка, а потом сориентироваться. Но, Мэнни, - Адам чуть сильнее сжимает чужую руку и заглядывает прямо в глаза Стоуну, на мгновение снова возвращаясь в тот едва ли не первородный ужас, за секунды до того, как он узнал, что Манфред такой. - Тогда я обещал ему всю боль, на которую только способно человеческое тело. Если ты хочешь... Одно твоё слово, и я вскрою его, медленно и методично, как распускается кровавый цветок.

Отредактировано Adam (2021-10-05 16:47:56)

+1

22

На самом деле, если так подумать, то Манфред как-то и не успел нормально прожить эту ненависть по отношению к Чау. Оно было как-то смазано – в тот момент осознание собственного новоприобретенного бессмертия значительно перевесили, так что как-то и не хватило ресурса на то, чтобы как следует позлиться.
Какое досадное упущение. Незакрытый, мать его гештальт.
Правда, даже сейчас новость о том, что этот мудила находится в зоне относительной досягаемости не вызывает каких-то слишком яростных эмоций. Возможно, если они столкнутся лицом к лицу, все это загорится по новой – и у Стоуна появится желание выстрелить ему в лицо из дробовика. Это как минимум.
Сейчас же мысль о Чау отзывается колючим раздражением, заставляет скривиться – как будто бы он глотнул дерьмового вина, которое ему подали к аппетитному стейку.

За всю жизнь у Манфреда, естественно, бывали моменты, когда ему приходилось мстить. Хотя, конечно, слово «приходилось» тут не очень подходит – Стоун делал это с неподдельным удовольствием. Пусть и не своими собственными руками, но важен же сам результат – да и потом ему всегда присылали подробнейший отчет с красочными фотками.

Но в случае с Чау он, конечно же, не станет привлекать каких-то посредников – еще чего. И неважно, что эта месть, скорее всего, абсолютно бессмысленна и, наверное, немного абсурдна – ведь в итоге Манфред же не умер, а наоборот – обнаружил собственное бессмертие. Хоть и обнаружил абсолютно отвратительным образом – он до сих пор то и дело чувствует эту фантомную прошивающую боль. Благо, что это бывает очень редко – в основном во сне, когда подсознание выворачивает в какую-то не ту сторону. Такие ночи Манфред ненавидит особенно сильно.

В общем, разобраться с Чау – это дело принципа. Стоуну хочется увидеть выражение на лице Ганнибала, когда тот увидит их с Адамом – живых и здоровых, без всяких царапинок.
Он бы мечтал увидеть его лицо в тот момент, когда они внезапно испарились из номера Four Seasons – но тут уж, к сожалению, приходится полагаться лишь на собственное воображение.

– Господи, мне что, до вечера ждать этот блядский Uber? – цыкнув языком, риторически бормочет Манфред, хмуро взглянув на коммуникатор, а затем обращает взгляд на Адама и сжимает в ответ его ладонь, кривя уголок губ в мягкой усмешке:
– Ты бы знал, насколько это сейчас сексуально прозвучало…

Стоун нисколько не сомневается в том, что Адам так и сделает – помчится убивать Ганнибала тотчас же, стоит только попросить. На мгновение именно так и хочется сделать, но Манфред знает, что потом будет чертовский жалеть о том, что не присутствовал на этой импровизированной казни.
Мелочно ли это? Стоуну кажется, что нет – было бы до жути опрометчиво никак не расправиться с Ганнибалом, раз уж есть такой шанс.

Когда они, наконец, усаживаются в такси, их обдает прохладой кондиционера – на контрасте со знойной духотой улицы. Порой Манфред задумывается, какого хрена они все еще торчат в этой парилке? Когда они разберутся с «Артемидой», то точно нужно будет свалить куда-нибудь в прохладу. Наверняка, к тому моменту, когда они наведут там красоту – предварительно сотню раз поругавшись с Медсестрой и испытав на себе весь спектр гневных взглядом Эвереста – им совершенно точно понадобится какая-нибудь разгрузка.
И, с другой стороны, Стоуна слегка забавляет тот факт, что даже сейчас, будучи бессмертным, он все равно мыслит такими категориями, как какие-то временные сроки и дедлайны – но такова уж реальная жизнь.

– На самом деле, мне бы тоже хотелось в этом поучаствовать, – продолжает Манфред начатый разговор, укладывая ладонь на коленку Адама и мягко ее сжимая. – Все-таки этот урод пальнул в меня, так что и разобраться я хотел бы с ним лично. С твоей помощью, конечно же. Хотя, конечно, я могу и просто рядом постоять – но вот врезать ему по роже или пырнуть ножом я буду только рад. Ну, или пулю в лоб пустить.

Есть в этом что-то такое – вести подобные разговоры в присутствии таксиста. Те не ставят Манфреду низкие оценки только потому, что он всегда щедр на чаевые – а иначе его бы уже точно забанили в приложении.

– Можно вообще устроить какую-нибудь дикую многоходовочку и, например, похитить этого урода. Запереть в подвале, подержать так пару дней, – пожав плечами, добавляет Стоун, на мгновение переводя взгляд на проплывающую за окном улицу. – Хоббс и не такое может провернуть, если что. Понятное дело, что этот мудак ходит всюду с отрядом охраны, но при желании можно и президента из Белого дома похитить. Так что, можем поручить Луи разработать какой-нибудь супер план.

В конце концов, не хочется вытворять что-то до жути банальное – если уж мстить, то от души, как говорится.

0


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » межфандомное » american sports