POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » пожалуй, бог не знал


пожалуй, бог не знал

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://i.imgur.com/oNPaAWb.jpg

спустя год после разрушения небесной столицы и победы над безликим баем

+2

2

Любому пиршеству настает пора завершиться - однажды сказал ему Се Лянь, не подозревая, что есть одно, которому не будет конца.

Поэтому, ощущая, как его физическая оболочка растворяется, высвобождая дух, Хуа Чэн совершенно спокойно улыбался и негромко отвечал, стараясь осушить чужие слезы, частыми прозрачными дорожками расчерчивающими лицо:

— Я всегда буду с тобой.

Должно быть, в его положении эти слова казались не больше чем утешением. Но он не был способен уже объяснить больше - обещание вернуться щекочет язык, но от чего-то не может сорваться с губ. Пусть сейчас Се Лянь и оплакивал своего друга, но все же сказать ему самонадеянные слова он был не вправе - боясь оскорбить еще сильнее, чем сделал недавно, когда принцу стала известная вся правда, которую Хуа Чэн не смог оставить тайной там, в пещере десяти тысяч божеств.

Как бы то ни было, это ничего не меняло: в бою против Безликого Бая он без колебаний передал всю свою духовную энергию, обосновано полагая, что Его Высочество как никто другой способен распорядиться ею и повергнуть бога и демона в одном лице, недруга и лицемера, точно гадюка притаившегося рядом с ним. Теперь, оставшись без ничего он сам угасал и в конце концов рассыпался роем бабочек.

Сознание померкло и для кого-нибудь другого это означало бы только одно - смерть. Но демонов держало якорем в этом мире то, что создало их из невыразимого отчаяния и страданий: цель, одно-единственное желание.

Это желание ни угасло ничуть и поэтому в следующий миг мир расцвел красками обратно. Только теперь иссохшие листья, ярким желто-алым покрывалом усыпавшие землю обратились нежной зеленью, а хрупкие лепестки только-только распустились на ветвях. Он не знал, сколько минуло времени, прошли ли годы, но всем существом устремился вперед, даже не утруждая себя четким пониманием куда и зачем, лишь когда пейзаж стал знакомым, а на холме впереди стал виден бедный маленький домик... нет, монастырь, ощутил странное подобие облегчения. Просочившись внутрь бесплотным отголоском духа, настолько бледным и слабым, что у него нет формы даже крохотного призрачного огонька, он замер в самом уголке, не смея шелохнуться. Дни напролет дух находился там, наблюдая за живущим в монастыре человеком: хлопочущим по хозяйству, готовящему, время от времени уходящему, надев бамбуковую шляпу. Иногда к нему приходили другие и они говорили о чем-то, но он никак не мог понять ни слова, не запоминал лиц, кроме одного, от которого с трудом мог отвести взгляд. Однако с каждым днем дух набирался силы, возвращая разрозненные воспоминания, как маленькие клочки разорванной картины, по которым никак нельзя понять, что на ней было изображено.

С течением дней он понял, что нахождение здесь, рядом с этим человеком помогает восстанавливать память и само его существо, а потом и вовсе жадно ловил каждое слово, оброненное в монастыре, наконец ставший способный их понимать. Так было до тех пор, пока однажды, глядя ровно в "его" угол тот, кого звали Его Высочеством не спросил негромко:

— Сань Лан?

Имя отозвалось в глубине самого себя, но затем за волнением его накрыла паника, заставившая в ужасе опрометью покинуть уютные стены. Не зная отчего возникла эта убежденность, тем не менее он ощущал, что никак нельзя быть обнаруженным. Лишь спустя еще несколько недель, бесцельно слоняясь по миру, но больше не чувствуя такого же умиротворения, что было в бедном монастыре, Хуа Чэн - вспомнивший уже достаточно о себе, понимает и причину: больше всего его пугала перспектива вновь предстать в глазах Его Высочества опасным безумцем, не оставляющим его в покое даже в посмертии. Теперь, когда он убедился, что все в порядке и, восстановивший монастырь Водных каштанов Се Лянь живет без тягот и забот, не было причин докучать своим присутствием. Эти мысли разумеется совершенно неискренне, потому что будь воля Хуа Чэна, он вовсе не покидал бы монастырь, но он не смел рассчитывать на то, что борьба с Безликим стерла из памяти Его Высочества неудобную правду. И, хоть тот милостиво не заговаривал о том, что обнаружил в пещере, Хуа Чэн понимал, что то легкое доверие, установившееся между ними, утрачено и Его Высочество больше не взглянет на него так, как смотрел прежде. Теперь в его взгляде будет смятение, опасение и...

Нет, отвращения он малодушно не желает видеть.

Даже будь оно тысячу раз справедливым.

В конце концов, входя в силу и обретя пусть еще и бесплотный, но завершенный облик, он возвращается в Призрачный город, забурливший как вскипевший котел. Инь Юй мог бы быстро и умело угомонить демонов и те бы прикусили языки, а не пустились тут же сплетничать на каждом углу о возвращении градоначальника - но его здесь не было. Его подчиненный, как и сам Хуа Чэн пережил участь быть разрушенным, но, несмотря на то, что у него была мысль о том, как вернуть душу и помочь ей восстановиться, эту идею еще следовало реализовать. До тех пор разбираться приходилось самому. Почти - недостатка помощников у Хуа Чэна не было, просто не все они были такими способными.

Поэтому он лишь отдал лаконичные приказы, велев удержать весть о том, что он вернулся в пределах Призрачного города, а сам заперся в храме Тысячи фонарей, чтобы полностью восстановиться. Лишь единожды он покинул его - распорядиться о подготовке фонарей для праздника средины осени и лично запустить их, не в силах устоять перед возможностью выразить свое почтение. Конечно, фонари могли привлечь внимание, но Хуа Чэн предположил, что Его Высочество не обязан будет как-то реагировать - он продолжал наблюдать за ним время от времени, отправляя бабочек следить поодаль, чтобы быть уверенным в благополучии.

И когда некоторое время спустя после праздника в дверь закрытого храма забарабанили, Хуа Чэн и не подумал связывать эти два события, лишь с досадой бросил, даже не потрудившись встать и открыть:

— Разве я не велел не беспокоить меня?

— Гра...градоначальник, — запнувшись, залепетали снаружи, — к-к-конечно, но дело в том, что... старший дядюшка...

Не дослушав, Хуа Чэн в одно мгновение распахивает двери и - так и есть - взглядом находит фигуру в простом белом одеянии. Давным-давно переставшее биться в груди сердце, будто ожив, болезненно сдавливает и ему почти кажется, что сейчас оно снова пустит по венам кровь. Тщательно скрывая волнение, он заводит руки за спину и небрежно сдвигается, приглашая внутрь:

— Гэгэ решил навестить меня, — беспечно улыбаясь, произносит он, не решаясь больше взглянуть на Его Высочество, — Прошу, будь моим гостем.

+1

3

"Неужели, это ты?" вертится в голове тревожная, беспокойная мысль, когда он смотрит на взмывающие в небеса фонари.
Кто угодно. Это может быть кто угодно, повторяет себе Се Лянь. Но отчетливо понимает, что врет себе. Это может быть только один. Он стискивает кулаки, поджимает губы, но даже когда пальцы немеют, а губы превращаются в тонкую белую линию, чувствует, как они дрожат.

"Когда же ты придешь? Почему ты медлишь?" Все это время ему удавалось держать себя в руках, проживая день за днем, наполняя их делами, рутинными, но очень важными - все, чтобы отвлечься, не вспоминать, не думать. Это должно быть не так уж трудно, он стольких уже потерял, что научился принимать и смиряться, научился жить, оплакивая потери глубоко внутри, и никого не смущать своей печалью. Это не в первый и не во второй раз, он давно должен бы перестать считать - просто еще один. Еще один, отдавший ему свою жизнь. Еще одна жертва на алтарь его победы.
У Се Ляня никогда не получалось смотреть на это так. И никогда уже не получится. Тем более, что этот не просто умер за него.
"Он не просто посвятил тебе свою смерть - всю жизнь до капли - день за днем, год за годом. Восемьсот лет - ты взял из них каждый миг, даже не зная об этом.  Он отдал тебе все - а ты не мог его спасти. И память - все, что тебе остается теперь..."
Восемьсот лет беззаветной преданности - долг, который никогда не вернуть. Память - такая мелочь в сравнении с целой жизнью.
Верно поэтому он ищет Сань Лана везде, куда бы ни шел - и солнечные блики на яркой осенней листве отзываются в сердце воспоминанием о красных одеждах, а в стуке капель по крыше он слышит голос, зовущий его: ласково, требовательно, отчаянно. Нежно и строго. Тихо и напевно. "Гэгэ!" слышит он сквозь сон и вырывается из тревожной дремоты с тем самым именем на устах, захлебываясь слезами, стоящими в горле, - чтобы никого и ничего не увидеть в темном углу.
Он давно понял, что ждать ему нечего, но все равно ждет. Надежда придает ему сил. Но Сань Лан не появляется ни в тот день, ни на следующий.

"Почему ты не приходишь?" вопрошает Се Лянь отчаянно, оглядывая отстроенный заново монастырь: добротная хижина, бедная, но чистая. Здесь пахнет благовониями, свежими досками и травами, здесь все новое, и только на стене напротив входа красуется странно неуместный в новеньком доме, наполовину обгорелый рисунок. Несведущий и не разглядит что там когда-то было, но для этого монастыря и его служителя потрепанное изображение - главная святыня, самая дорогая реликвия. Ничто не займет ее место тут.

"Мне так не хватало тебя", вертится на языке, когда он шагает по улицам Призрачного города, и горло перехватывает от волнения и тревожного ожидания.
Он не пришел. Он не вернулся... во всяком случае, не к нему. Он не захотел?
Пальцы, болезненно-влажные и ледяные, загребают по горлу, цепляя край Жое, словно привычная на шее удавка внезапно сжимает хватку. Мелькает мысль, что его сюда никто не звал, что лучше бы ему уйти, что возможно - и от этого "возможно" все сжимается внутри - Сан Лань и правда не хочет его видеть, и тогда ему придется уйти.
"Но ведь фонарики... Но ты ведь обещал всегда быть со мной..."
Нет, больше никаких обещаний - он вздрагивает, обрывая течение мыслей. Если Сань Лан жив, он больше никогда и ничем не позволит ему жертвовать. Если он жив и хочет остаться один, Се Лянь никогда его не побеспокоит. Если он жив, и позволит остаться рядом...

"Я просто хочу убедиться, что все в порядке. Увидеть тебя своими глазами. Просто знать, что ты жив, больше мне ничего не нужно", повторяет он про себя, но когда двери мощным толчком распахиваются, являя взгляду стройную фигуру - конечно, в красном, как же иначе - он не говорит даже этого.
- Сань Лан, - вот и все, на что его хватает, пока взгляд жадно ощупывает знакомые черты - все тот же, словно никуда и не исчезал. И улыбка, и голос и то, как прячет руки за спину, избегая прикосновений. Словно в самом начале их знакомства.
- Это правда ты!
И все обещания, которые он себе давал: быть деликатным, не трогать, не беспокоить своим присутствием - мгновенно покидают его голову. А ноги сами собой несут навстречу, а руки обхватывают крепко, смыкаясь на талии.
- Я знал. Чувствовал.
Но он, конечно, не мог знать. И лишь теперь действительно, чувствует. И наконец-то верит своим чувствам.
- Теперь все будет хорошо, - произносит он уверенно, зная, что приложит для этого все усилия.
"Теперь все будет хорошо. Теперь я буду защищать тебя".
Ты только позволь.

+1

4

Он пришел - пришел сам. Фонари стали поводом, но ведь если бы он хотел забыть, если бы больше не нуждался и желал бы оставить все как есть... мысли скачут, обрываются и опаляют изнутри, Хуа Чэн успевает найти десятки объяснений за доли секунды и все-таки все они ведут только к одному. Се Лянь здесь, потому что хочет здесь быть. И это объяснение пугает как ни одно другое, потому что, соблазнившись желаемым куда сложнее...

Его сомнения и мысли Его Высочество обрывает в одно мгновение - его лицо искрится радостью, он бросается навстречу и обнимает, влетев в сами собой раскрытые ему руки. Насколько смешными и самоуверенными кажутся еще недавние намерения не тревожить, довольствоваться наблюдением со стороны и тем, что с ним все в порядке. Что Се Лянь живет, проводит время со своими знакомыми с небес, все так же, как и прежде рвется кому-нибудь помочь. Как можно довольствоваться этим, теперь, когда блестящие глаза смотрят так, будто только Хуа Чэн в целом мире имеет значение?

Ты погубишь меня. Ты уже меня погубил.

Будь у него такая потребность - вздохнул бы сейчас судорожно, задержав дыхание перед этим и забыв о необходимости в воздухе. Хуа Чэн действительно тихо вздыхает, заключает в объятия жадно и крепко, но с величайшим почтением и лаской, все еще огорошенный, не уверенный, что все это не снится. Прячет улыбку в мягких волосах, склонив голову.

— Гэгэ понравились фонари? — шепчет тихо, склонившись еще, прямо в ухо и взглядом цепляет, как пришедший с Се Лянем демон понятливо пятится и скатывается со ступеней, оставляя их наедине. Небрежным взмахом руки Хуа Чэн захлопывает двери и возвращает ладонь на талию, ощущая тепло даже через слои грубой ткани.

Ему стало легче. Даже... может быть это чувство, согревающее изнутри можно назвать надеждой. Его Высочество не ненавидит и не презирает его. И как бы страшно ни было - кто бы поверил, что непревзойденный князь демонов еще способен испытывать это чувство - он все-таки решается:

— Я не был уверен, что ты захочешь видеть меня.

Никому и никогда, даже в детстве он не показывал свою слабость и страхи, не признавался, с большей охотой бросаясь драться - это лучше, чем сломаться, а уж с наращённым могуществом и силой Хуа Чэн способен без тени неуверенности смеяться даже над небесным владыкой (пусть никогда не выбирается из-под своей горы). Но открыть свои мысли Се Ляню - совсем другое. Ему он доверяет всецело и даже если тому нечего будет сказать и уж тем более - ответить взаимностью, Хуа Чэн понимает, что отказ вынесет тоже. Если ему будет дозволено служить как прежде и быть подле.

Он осекается, подумав о том, что разговор может и подождать еще - неизбежный и неотвратимый, но подталкивать Его Высочество к нему несправедливо. Ведь Его Высочество такой счастливый сейчас, как можно омрачить эту радость? Поэтому Хуа Чэн с большим внутренним облегчением тоже позволяет себе тут же добавить, словно сказанное только что - лишь случайная фраза, а совсем не то, что гложет его все прошедшее время:

— Но гэгэ пришел повидаться сам, значит, я был неправ. Как видишь, я почти восстановился и переживать не о чем. — чуть отклонившись, чтобы взглянуть на все еще крепко обнимающего его Се Ляня, он улыбается снова и немного поворачивает лицо, будто демонстрируя себя, заверяя, что все в полном порядке и совсем как новенький.

Сколько бы раз смерть не настигала его, он обречен возвращаться раз за разом, потому что в мире все еще остается тот, о ком он заботится. Может быть Се Лянь не помнит многое из коротких встреч прежде, но теперь, когда он знает все, то понимает и сам в чем кроется невероятная живучесть князя демонов, что позволяет ему чувствовать себя поистине непобедимым.

Может быть Его Высочество и погубил его, но и дал жизнь - тоже.

Бесчисленное число раз, бесчисленные дни, что новый сорванный трепетный цветок - подношение статуе - держал в худеньком теле волю к жизни. Нет, Се Лянь стал его смыслом еще до того, как сказал те слова, что восемьсот лет спустя кажутся ему такими глупыми и смешными. Он мог перерасти их, мог отказаться, мог смеяться или сожалеть, но и в наследном принце Саньлэ и в мусорном боге Се Ляне, каким бы он ни был, что бы ни говорил Хуа Чэн видит внутреннюю чистоту, достоинство, искренность, доброту. Совершенство. Черты, даже доли которых не в силах перенять все прочие за все восемьсот лет. Как это может не восхищать?

— Разве Ваше Высочество еще не понял, что со мной никогда ничего не случится, пока в этом мире есть ты? - дрогнувшим и поневоле севшим голосом спрашивает он, но твердо не отрывает взгляда от взволнованного лица, обратившегося к нему.

+1

5

Он что-то говорит: про фонарики, кажется. А может и нет - Се Лянь не уверен. Он слышит только интонации - ласково-дразнящие, вкрадчивые, знакомые. И вздрагивает, когда внутренности скручивает от этого узнавания: только сейчас понимает, как по этому скучал. Нет, не так: как боялся никогда больше не услышать.
Только теперь, когда он здесь - держит, вцепившись мертвой хваткой, тянет носом, уткнувшись куда-то в плечо, и ощущает смесь запахов Сань Лана, а знакомые крепкие объятия смыкаются за спиной, он наконец-то отпускает себя. И весь водоворот боли, дурных предчувствуй и страха утраты затапливает его с головой. Все, от чего он бежал этого год.
Что, если бы в той битве Сань Лан отдал ему и последнюю каплю своей силы? Что, если бы его мятущаяся душа не нашла дорогу обратно? Что, если бы он навсегда остался где-то там, в небытии - россыпью серебряных бабочек в его памяти, яркими картинками далекого прошлого? Голосом, что слышится в дроби ночного дождя. Что, если...
Отчаяние бьется в нем, как потерпевший поражение демон в теле одержимого - мечется, бьется в виски. И вырывается через рот - одним коротким задушенным всхлипом, а Се Лянь что есть силы утыкается лицом в складки алой ткани на груди, не позволяя Сань Лану получить это запоздалое свидетельство его слабости. Особенно теперь, когда он и правда может все изменить...

Ответ Сань Лана - словно удар под дых.
- Что? - повторяет Се Лянь тихо. Он не поднимает голову, не разжимает объятий. Открывает глаза, но видит только красный рукав обнимающей его руки. Слова отдаются в ушах колокольным звоном.
Сань Лан думал, он не захочет видеть? Был настолько в этом уверен, что даже не сообщил о возвращении.
"Почему ты..." у него не хватает мужества закончить вопрос вслух. Не нужно объяснять причины, причина может быть только одна: десять тысяч божеств, тщательно скрытых от посторонних глаз в заброшенной пещере.
Как глуп он был, уверенный, что справился со всем. Думал, сумел принять невозмутимый вид, надеялся, удастся все списать на суету и шок Му Цина и Фэн Синя.
Сань Лан не купился, зато понял, что его изо всех сил стараются утешить, и подыграл. Сделал вид, что получилось. "Опять ты меня перехитрил", думает Се Лянь. И цепляется за эту мысль, потому что расставшись с образом Сань Лана-победителя, придется принять другой. Сань Лана разбитого и сломленного, оставшегося один на один с мыслью, что его не принимают. Боятся. Презирают.
"Насколько же одиноко тебе было". Он отрывается от плеча, чтобы заглянуть в лицо. На губах Сань Лана играет улыбка, что никак не вяжется со словами, сорвавшимися с ним еще миг назад.
Все это время. Один на один со своей болью. Как будто восьмисот лет было мало.
- Почему ты так решил? - спрашивает Се Лянь осторожно, так тихо, словно боится, что стены обрушатся от звука его голоса. Брови, судорожно сведенные к переносице, дрожат, и он разжимает объятия, но не отпускает Сань Лана, не опускает руки, словно боится, что тот сбежит.
И правда боится, признается он себе. А в голове бьется один-единственный вопрос.
"Что ты увидел тогда, что заставило тебя бежать от меня?
Растерянность?
Ужас?
Непонимание?
Или хуже того, осознание. Осознание того, что я с тобой сделал".
Самовлюбленный юнец, по недоразумению ставший богом, и осмелившийся нравоучать.
Неужели, ты понял?
- Сань Лан, - шепчет он, а рука сама собой взмывает вверх, коснуться щеки. - Сань Лан, я никогда...
Горло стискивает таким спазмом, словно Жое вдруг решила доделать то, в чем однажды ему было отказано. Он просто не может договорить.
Растерянность, ужас, непонимание и снова ужас - все это было. Но лишь оттого, что он понял, что именно сотворил.

Отредактировано Xie Lian (2021-04-26 19:32:11)

0

6

Испуганный вздох срывается с губ и Хуа Чэн понимающе ему улыбается: опрометчиво верить, что Се Лянь, его невероятно умный, принимающий близко к сердцу чужие трагедии и не щадящий себя самого бог пропустит прозвучавшие слова. Может, дело не в том, что Хуа Чэну не хотелось принуждать к разговору, а в том, что он все еще боится его, как огня. Особенно сейчас - в тепле обвивших рук в точности как перед храмом, где строгий даос отшатнулся от него, как от чумы, повторяя слова о том, что его рок - приносить несчастья и страдания. Но если тогда руки наследного принца лишь сомкнулись на нем крепче, не собираясь отдавать, то сейчас их хватка, дрогнув, ослабевает.

Хуа Чэн сжимает челюсть, потому что сжать кулаки не может - лежащие на талии ладони все еще непринужденно обнимают Се Ляня, под страхом смерти он не разомкнул бы рук. Хочет убедить его, судорожно вздыхающего, почти дрожащего от радости и тревоги, которую не позволял видеть другим, что обещание быть рядом нерушимо, что ему не стоит переживать.

Он изо всех сил старается, но под пристальным взглядом улыбка угасает и губы подрагивают, на мгновение болезненно изогнувшись, прежде, чем удается совладать с собой.

В пещере после освобождения от опеки своих неожиданно ретивых слуг, Се Лянь мгновенно сделался молчаливым и бросал, когда, вероятно, полагал, что он не смотрит, взгляды от которых ему с каждым мгновением делалось все тяжелее. От потрясения Его Высочество совсем забыл о бабочках, которые позволяли Хуа Чэну ни на миг не отрывать "пустого" глаза от его лица. Его реакция оказалась вполне справедливой, но все же невыносимой.

Эти двое успели навоображать невесть чего и с радостью делились соображениями вслух!.. Но чем он лучше, сам подкинул дров в собственный костер - статуи, фреска... от одной мысли какое лицо было у Его Высочества, когда он смотрел... Как он смел вообще изобразить нечто подобное!

Кем он предстал несложно догадаться, тем, кем в сущности и был - преследующим Его Высочество безумцем, следящим за каждым шагом, с нечестивыми помыслами. Не другом, чудовищем.

Сказать в свою защиту Хуа Чэну было нечего, даже если бы его и спросили. Но Его Высочество не спрашивал, шел следом, пока они пытались оторваться от Безликого Бая. Этот враг хуже всех и разумеется оставить Се Ляня наедине с давним кошмаром он не собирался, даже если бы вместо молчания его гнали прочь. Все же вместе они нашли выход и решение, объединив силы. Ему приятно думать об этом "вместе", о том, что им все подвластно. Снова позволять себе больше, чем имеет права.

То, что Се Лянь пришел к нему давало надежду, что им можно будет остаться добрыми приятелями - ведь о мертвецах говорят только хорошее, забывая о сотнях статуй, расставленных в системах пещер, куда никто кроме него не должен был никогда попасть.

Сейчас в глазах, обращенных на него тоже смятение, а касания руки, взметнувшейся к лицу Хуа Чэн избегает почти инстинктивно: если Его Высочество пострадавший, то как можно сметь позволять утешать того, кто его оскорбил?

— Ваше Высочество, — заговаривает он, тщательно подбирая слова, а потому очень медленно и напряженно, будто каждое из них дается с невыразимым усилием, — Это ничего. О чем бы ты ни думал, ты прав - я все из того, что ты видел. Но я всегда на твоей стороне и не сделал бы ничего... — голос, дрогнув, все-таки прерывается, Хуа Чэн замолкает как ученик, не выучивший урок, ожидавший в наказание как минимум сотни ударов палками, а вместо этого - встречая взгляд теплый и искренний.

Ему бы заверить, что он может не беспокоить или же вновь сделаться "правильным", просто дурачащимся со скуки Непревзойденным, немного больше обычного симпатизирующего Се Ляню - так все выглядело со стороны, вероятно, но Хуа Чэн не может: ложь ложь ложь ложь. Даже не сомневается, что Его Высочество все понимает. Но боится, что не найдет в себе силы простить его.

— Ваше Высочество... — беспомощно и почти умоляющие начал он снова и снова замолк, даже не зная, о чем просит.

Чтобы забыл о том, что увидел? Чтобы не испытывал вины за решения, которые его упорный последователь принял сам? Чтобы позволил быть рядом? Он умирал с легким сердцем, ощутив, что несмотря на все свои ошибки, все же смог послужить Его Высочеству и помочь в борьбе, а теперь, возродившись, ощутил вернувшийся груз всех недосказанностей. Но теперь и Се Лянь знает о них. И конечно не воспользуется тем, что будет предлагать ему Хуа Чэн, потому что он не таков.

Тогда я не позволю ему узнать, почему остался.

Потому что теперь он не испуган, он - расстроен.

А я не дам ему заметить, что оберегаю его.

— Ваше Высочество, прости меня. - почти беззвучно выдыхает.

+1

7

Он уклоняется от руки. Сань Лан уходит от его ладони. Пальцы, тянувшиеся погладить щеку, ловят пустоту.
Се Лянь хватает ртом воздух, зовет по имени мысленно, но губы шевелятся беззвучно, а повисшую в воздухе руку он опускает сам, так и не осмелившись еще раз попытаться коснуться.
"Не отталкивай меня", умоляет он беззвучно. Сан Лань и не отталкивает. Вообще не двигается, не считая слабой попытки уйти от нежеланной ласки, и от этого уже совсем не по себе. Да что с ним? Почему в одночасье... Ведь встретил, был рад, улыбался. Ведь фонари...
"Забудь ты эти фонари!" приказывает он себе, но не может забыть. Сань Лан не пришел - но не хотел скрыться по-настоящему, иначе не было бы фонариков. Он знает все, и боится того, что видел, но на самом деле не хочет оттолкнуть. Не хочет ведь?
"Или не осмеливается?" шепчет внутренний голос, и от того, насколько правдивой может быть эта догадка, его бросает в дрожь. Насколько он вообще владеет собой - вручивший ему свою жизнь столетия назад, и распрощавшийся с ней дважды - по его вине. Насколько он принадлежит себе теперь, спустя почти тысячу лет и десять тысяч каменных изваяний - считает ли себя вправе действовать по своему усмотрению? Прислушиваться к своим собственным желаниям?
"Сань Лан, бедный мой Сань Лан". Се Лянь больше не пытается коснуться его лица, и если и ощупывает болезненно заострившиеся черты, то только взглядом, так погружается в это, что вздрагивает, когда слышит голос. Другой, чем привык, не бархатный, вкрадчивый и насмешливый - надломленный и глухой. Голос зовет его "Ваше Высочество", и хотя прежде в этих устах слова казались ласковым прозвищем, теперь - официальный титул, безупречно вежливый и совершенно пустой. Одно это заставляет Се Ляня молчать - и слушать.
- Сань Лан... - губы двигаются, но тот, к кому обращены слова едва ли слышит свое имя. Он слишком занят, подбирая осторожные слова для своего приговора.
"Нет, нет, ты не должен! - хочется ему перебить. Как же так? Он не должен видеть это так ясно, чувствовать так четко. - Почему я слышу это о тебе? Почему от тебя?!"
А Сань Лан продолжает, все увереннее, все четче, и в сердце боль мешается с нежностью от того, как легко, с какой обреченностью, тот признает все, в чем не обвиняли, сдаваясь на его суд. Казалось, нет ничего страшнее, чем понимать, что отнял смысл чьей-то жизни и забрал его себе. Но похоже, есть кое-что худшее. Когда тот, кто живет тобой, боится, что его лишат и этого смысла жизни.
Так почему ты все еще мучаешь его?!
- Ваше Высочество, - повторяет Сань Лан, как заведенный, и Се Лянь перебивает его:
- Сань Лан!
На этот раз его голос звучит уверенно и громко, но тот все равно успевает пролепетать что-то следом - просьбу о прощении, конечно.
- Сань Лан, - повторяет Се Лянь мягче, и чтобы не дать смятению на лице того обратиться в новый поток ужасных слов, вскидывает руку снова и прикладывает пальцы к его губам. - Остановись.
А когда сухие губы под пальцами замирают, продолжает:
- О чем бы я ни думал, я прав, не так ли? - он жадно вглядывается в лицо, перехватывает взгляд единственного глаза и сам кивает - не станет же тот отпираться от собственных слов. - Я думаю, ты очень нужен мне. Я думаю, ни один человек в мире не заботился об мне так, как ты. Я думаю, что больше никогда и ни за что не хочу тебя потерять. Поэтому я здесь.
Он говорит медленно. Голос то падает, то взлетает от волнения, но Се Лянь не сдается, пока не скажет все, что хочет сказать. И какое бы смятение ни царило у него в душе, он точно знает, что каждое слово - искренне. А закончив, уже не сомневаясь, обхватывает Сан Ланя за шею и притягивает к себе, пока губы не оказываются прямо напротив уха.
- "Ваше Высочество" звучит хорошо. Но могу я попросить снова называть меня "гэгэ"?

+1

8

Cе Лянь пробует вмешаться, но он, будто смертник перед казнью, все же договаривает, хотя вернее будет сказать - пытается выговорить то, что мечется роем мыслей, таким же вертким, как серебряные бабочки. Пока голос, зовущий по имени, не становится требовательнее, а губы не накрывают пальцы - немного огрубевшие за века возни со всяким хламом, но все равно кажется слишком тонкие и нежные, обманчиво заставляющие думать о музыкальном инструменте или - если угодно - цветке, а не мече в руках принца.

Он видел его и с тем, и с другим и испытывал одинаковое восхищение.

Поэтому умолкает мгновенно, не решаясь ослушаться, завороженный его теплом и взглядом, обращенным на себя. Лишь изумленно округляет глаз, когда Се Лянь уверенно и твердо продолжает говорить - слова, настолько неожиданные, что даже думается, будто он сам их вообразил, или спит, или в самом деле умер и видит сладкий мираж. Прежде, особенно в юности, он часто смел фантазировать о том, что Его Высочество обратит на него взор, одарит милостью… большей, чем уже одарил.

Хуа Чэн застывает каменным изваянием, боясь случайно вспугнуть этот морок. Ловит каждое слово и все удивляется - оно правда ему, о нем? Его Высочество... так просто?.. И он, наконец, сдается, убаюканный ими, позволив себе окунуться с головой в этот нарастающий восторг, убежденный взволнованным голосом и взглядом и, наконец, пальцами, обхватившими шею. Хуа Чэн вздрагивает от неожиданности, но склоняется, уже побежденный. Се Лянь верит в то, что говорит - понимает он, по какой-то причине все-таки теперь - теперь смотрит иначе. Желает быть с ним.

Опаленный этой мыслью, не меньше, чем жаром пальцев на холодной коже, он непроизвольно сжимает объятия крепче, скользит по грубой ткани, поглаживая по спине. Беззвучно выдыхает. Неужели он не понимает, что делает с ним сейчас?

Снедаемый опасениями, что неправильно понял, услышал, почувствовал в обнявших со всей нежностью руках, он все же немного отклоняется: плавно и мягко, показывая, что не отталкивает, а ладонью ловит лицо. Оно пылает, от волнения Се Лянь совсем раскраснелся и этот нежный румянец хочется зацеловывать, проверить, так ли горяча кожа, как кажется со стороны. Поэтому он ведет вскользь по скуле подушечкой пальцев, убеждаясь, что и правда - горяча. Склоняется еще немного и без слов сминает губы поцелуем, нежным и любовным, не в силах выразить своих чувств иначе. Какими бы сладкими и притягательными они не были, поцелуй не длится долго - почти сразу лицо опаляет такой жар, что Хуа Чэну становится стыдно смущать принца - теперь он знает, что это не гнев - столь сильно. В конце концов, в этот раз для подобных касаний нет ни единого оправдания передачи воздуха или же духовной энергии, лишь поцелуй.

Он заглядывает в глаза, улыбается и в конце концов тихо смеется, обнаружив, что и сам полон волнения, от которого пальцы подрагивают, так что снова сжимает объятия, льнет щекой к виску и почти готов никогда не разжимать рук.

— Гэгэ, не бойся, — наконец послушно произносит, когда молчание, которое могло бы быть неловким, если бы они не вцепились друг в друга так жадно и крепко, точно безумцы, которым больше ничего и не надо, — Пока мой дух восстанавливался, я нашел тебя. Не помнил ничего и не различал речь, но мы не разлучались, ты вернул меня. — голос снова обрел силу, а он все никак не может перестать улыбаться, перебирает пальцами кончики волос, ощущает и слышит дыхание и все еще помнит о сказанном. — И та картина - я нарисую тебе новую.

Хуа Чэн думал, что рисунок стал главной причиной, почему он решился пустить фонари. Несмотря на то, что он почти весь - горелая бумага, а все же Се Лянь оставил его на месте. Но на самом деле, даже если бы рисунок был смолот в труху и развеян по ветру, он не смог бы удержаться. Побывав так близко, испытав так много вместе, не приди сегодня Се Лянь, рано или поздно Хуа Чэн не выдержал бы довольствоваться лишь наблюдением издалека.

— И если ты хочешь... что-то спросить или узнать, то Сань Лан ответит на все. Я старался утаить правду о пещере и обманывал гэгэ, но лишь от того, что боялся, что он подумает... — запнувшись, будто его дыхания вдруг не хватило для окончания фразы, он почти сразу продолжает спокойно и небрежно, — Теперь у меня нет от тебя секретов.

+1

9

Дыхание пропадает. Он бессмысленно ловит ртом воздух, но тот не попадает в грудь. Касание было невесомым, Сань Лан уже отстранился и кажется, все померещилось ему, привиделось от всех волнений встречи и этого пристального, жадного взгляда. Но след поцелуя все еще горит на губах, и долгие мгновения Се Лянь может только смотреть перед собой широко распахнутыми глазами.
Похоже, он все же не поверил этому до конца. Десять тысяч статуй не были достаточно убедительными или он уговорил себя, что такого не может быть. Му Цин и Фэн Синь, конечно, преувеличивали, они всегда преувеличивали, чтобы убедить его, в чем им хотелось. Статуи могли означать что угодно: преданность в служении, излишек свободного времени, желание добиться наилучшего результата... Любовь к скульптуре?
Нервный смешок, сорвавшийся с его губ, к счастью, больше походит на всхлип, который не нужно объяснять, но Се Лянь все равно сжимает объятия крепче. Что бы там ни было, он действительно больше никогда не отпустит Сань Лана, и все же ему нужно понять, что именно означает "не отпустить" сейчас.
"Ты все-таки..?"
Хорошо, что Сань Лан уже льнет к нему снова и не может видеть его изумленный, уставленный в стену взгляд: даже теперь Се Лянь все еще не верит в происходящее. Но легкое касание губ, не имеющее под собой ни оправданий, ни предлогов может значить только одно. Или он все еще чего-то не понимает?
- Больше никогда не оставляй меня, - шепчет он, пока слишком яркий, горячий румянец медленно сползает со щек.
Он гладит Сань Лана по голове - густые, упрямые локоны послушно прогибаются под ладонью, словно ластятся к пальцам, так похоже на их обладателя. В один миг рука сама собой останавливается у шеи, медленно перебирая волосы, оттягивая момент, пока придется встретиться взглядами. Се Лянь поводит головой, утыкаясь лицом за ухо, вдыхает запах - знакомый, зацепившийся в памяти слишком хорошо.
Сань Лан, милый Сань Лан. Верный Сань Лан, столько раз спасавший его и в конце концов, расставшийся с жизнью ради него.
"Если бы ты знал..."
Их первые встречи так волновали. Сань Лан - загадочный и скрытный, тот, кто всегда рядом, приходит на помощь без зова и ничего не просит за это. Он - рука, поддерживающая в тот самый момент, когда вот-вот упадешь. Он весь - смеющийся взгляд и самоуверенные повадки. Всезнайка, способный без устали дразнить Му Цина и Фэн Синя даже под их неумелыми масками. Друг, готовый следовать за тобой в любую переделку. Хитрый мальчишка с блестящими глазами. Градоначальник Призрачного города со снисходительной улыбкой... И тяжело и сладко сжималось в груди от незнакомого щемящего чувства, которому Се Лянь не мог и не хотел искать объяснение.
Теперь... Он не знает, что делать с этим теперь.
- Даже не знаю, готов ли я отказаться от этого рисунка. Он очень дорог мне... по ряду причин, - и улыбается безмятежной улыбкой, отстраняясь, чтобы заглянуть в лицо Сань Лану. Буря чувств, что бушуют внутри - сильных, противоречивых, не прорвется наружу.
Рисунок был первым подарком человека, которому открылось его сердце - вот почему Се Лянь так дорожил им с самого начала. Но после, когда узнал, что рисунок - лишь мелочь в бесконечной веренице подношений, включая смерть и долгие годы вечной демонической жизни, появилась и другая причина хранить его. Он стал напоминанием о том долге, который ему никогда не вернуть до конца.
Сань Лан отдал ему свою жизнь без остатка. И он не знал иного способа отплатить, как только посвятить в ответ свою. Это казалось правильным настолько, что иначе просто нельзя. Но почему теперь он растерян?
"Ты желал быть рядом с ним каждую минуту, даже если не признавался себе в этом. Теперь у тебя есть и повод и причина и его разрешение - нет, его желание. Так что же не так?"
Се Лянь не знает. И не сможет понять прямо сейчас. Но след поцелуя горит на губах, как ожог.
- Тебе стоило бояться лишь того, что я подумаю, будто и правда так красив, как Сань Лан меня изобразил, - тихо смеется он, наконец, разжимая объятия. Но тут же находит руку и вкладывает в свою, переплетая пальцы.
"Зачем ты это делал?" "Неужели и правда?" "Чего ты на самом деле хочешь?" Сотни вопросов роятся в голове Се Ляня, но вслух он спрашивает только одно:
- Ответь честно, раз уж теперь у нас нет секретов, ты практиковался в письме? Я не готов расстаться с рисунком, но новая вывеска монастырю точно не помешает.

Отредактировано Xie Lian (2021-05-01 17:51:18)

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » пожалуй, бог не знал