Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » habibi, light is yearning


habibi, light is yearning

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

حبيبي النور يشتاق
[indent]
In the Middle East, spiritual journeys, abreactive trances, otherworldly expeditions, explorations, wayfaring, even political rallies and mysterious missions for obscure objectives, take place through dust and deserts. This yellow sand - his own pain and torment - fell  behind the collar, cut and knitted his tongue, clogged his eyes. He thought he would be bogged down in this desert forever
until she saved him.


medusa & perseus; basra, iraq; gideon & iman


Золотой век богов и героев отголосками отпечатался на страницах исторических книг, больше напоминающих помнящим, знающим сказки, легенды и мифы, чем правду. Но Рок, как и тогда, тысячелетия назад, остаётся неумолим, сталкивая и переплетая судьбы тех, кто уж однажды встречался, в новых местах, в новых ролях, но с одной неизменной целью - испытать волю тех, кто берёт на себя право выносить приговор.

https://i.imgur.com/XJhZVgJ.jpg

Отредактировано Perseus (2021-05-04 21:44:20)

+8

2

[indent] Солнце клонилось на запад — вязкое, жаркое, — лучи его продолжали жечь, знал Гидеон, всякий раз до последней минуты, пока пламенный диск окончательно не скрывался за занавесью гор, оставляя шумный город под сенью сумерек ещё на добрую пару часов — таким ярким было оно, таким жгучим здесь, в Басре.
[indent] Гидеон не мог похвастаться длинным списком изъезженных мест и обильным туристическим прошлым: он родился в семье простых работяг и впервые пересёк границу, отправившись сначала в Пакистан, а оттуда в Афганистан, в свою первую армейскую командировку. За годы службы он достаточно изучил восточный колорит, чтобы различать культуры по тому, как в каждом конкретном месте женщины повязывали платок, следуя заветам Пророка, но нрав этих людей по-прежнему был для него загадкой. Он не понимал, как можно продолжать вести праздную жизнь в бесконечном ожидании неминуемой - судя по новостным сводкам, ежедневно оглашавшим сотни и тысячи погибших - смерти от шальной пули или неожиданного артобстрела; Гидеон не понимал, но видел, что она, жизнь эта, ни на секунду не останавливалась ни там, в Кабуле, ни здесь, в Ираке. Возможно, дело было в опыте: ни у подножья Памира, ни на берегах Шатт-эль-Араб война не была в новинку; она прививалась здесь с молоком матери, рассыпала патроны, ставшие теперь заменой детским игрушкам, по улицам, неумолимо раскрашивала каждый день тревогой, рано или поздно сменявшейся и без того присущим всем мусульманам фатализмом. «Будьте терпеливы, ибо Аллах — с терпеливыми», — пишет Священный Коран, и они, эти люди, не знавшие свободы веками, повинуются тысячелетним словам, будто нет у них выбора, будто война — вечна, так же, как и вечна сама жизнь, и обе они — сестры, неразрывно следующие друг за другом.
[indent] Гидеон не мог понять их, этих странных людей, рождавшихся и умиравших по законам, ему не ведомым, и не было возможности у него их узнать. Он приходил к ним - на их земли, в их дома - с оружием в руках, и они видели в нём завоевателя, инородца, а потому не открывали ему своих сердец, не говорили о том, как думают и чем дышат, но не мешало это Гидеону восхищаться их простотой и умением радоваться — даже самому обыденному и незначительному.
[indent] Вот дядя Хусейн, торговец специями, так же, как и, вероятно, в эпоху споров Саддама с имамом Хомейни, сидит на пороге своей лавки и в потрясающей всякого чужестранца беспечности продолжает курить кальян, попивая турецкий кофе со своими друзьями из соседних лавчонок. Он где-то, когда-то за свои долгие — это было видно по морщинам, изъевшим его лицо, по невесёлости его взгляда —  годы умудрился выучить английский достаточно сносно, чтобы изъясняться с пришельцами из-за моря. Все из Гидеонова полка вскоре после прибытия, как только было выяснено об этой весьма удобной его способности, стали обращаться к Хусейну за помощью: где купить винограда послаще, где раздобыть сладости подешевле, у кого из торговцев золотом качество лучше, чьи украшения не стыдно в подарок жене привезти. Так и сейчас, входя на территорию городского базара, Гидеон ни преминул окликнуть старого араба: он искал настоящие персидские ковры, ведь мама так давно мечтала постелить подобный дорогой подарок на полу гостиной их домишки в далеком теперь Корнуолле.
[indent] Почти всему личному составу дали отгул — фронт был далеко, да и тамошнее затишье давало руководству моральное право перестать журить молодых мальчишек и отпустить их — хотя бы на вечер. Кто-то предпочёл остаться в части, устроив праздник в армейском клубе, кто-то решил отоспаться, ведь никто не знал - может, завтра поступит приказ о многокилометровом марше через пустыню, а кто-то, как Гидеон, выбрал вечер за забором военного лагеря и отправился туда, где всё текло своим чередом, почти как в мирное время, а люди, пусть и так сильно отличавшиеся от знакомых жителей Лондона, Бирмингема, Манчестера и Ливерпуля, продолжали предаваться своим маленьким страстям - будто войны в их стране совсем не было.
[indent] Центральный базар, как и всегда в предзакатные часы, особенно шумен: людская река растекается потоками в переулках между шатрами на городской площади, ручьями уходя в ближайшие улочки меж близко поставленных косых стен рядом стоявших зданий. Всяк сюда входящего встречает цветастая палитра, жалящая прямо в глаза яркостью на фоне однотонных пейзажей пустыни и подобного ей города цветом в песок; пряности в больших тряпичных мешках с таможенными штампами - Исфахан, Молуккские острова, Калькутта - стояли прямо на пыльной земле, мелкий порошок специй раскрашивал её, просыпаясь через край: ярко-жёлтая, но никак не пахнущая куркума, почти такая же кроваво-красная паприка, а рядом перемолотая зира, которая и несёт в себе тот самый запах востока, соцветия аниса, палочки ванили, семена кориандра. Закрой глаза, вдохни этот воздух, вслушайся в этот гомон - и даже покажется, что война не здесь, а совсем далеко. Гидеон проходит в глубь, и тогда лишь становится ясно, что она, война, а с ней разруха, ужас и смерть, - прямо под боком: об этом напоминают разбитые витрины, закрытые деревянные ставни лавок, изукрашенные арабской вязью. Тут и там - на захлопнутых дверях, на пустующих стенах - читается: [1]الحرية للوطن. Местные жители смотрят на Гидеона исподлобья, с плохо скрываемой злобой в глазах: даже сними он британскую форму, едва ли смог бы вписаться в здешний пейзаж. Женщины сторонятся его, прячут лицо за чёрной тканью паранджи, мужчины вглядываются с недоверием, гордо вскинув голову, только дети - точно такие же, как и на улицах афганской столицы два года назад - не боятся его, окружают, перекрикивая рыночный шум просьбами о лишней монете. Гидеон хотел бы помочь им, мальчишкам с измазанными лицами, но знает, как быстро слава расходится среди попрошаек: если дашь одному, придётся потом отбиваться от целой армии. Резко - «чересчур» скажут потом - он их осекает, и вскоре толпа ребят остаётся за поворотом, принимаясь за новую, более знакомую, а потому и более жалостливую жертву - молодого арабского парнишку, судя по всему, студента, вернувшегося всвязи с нынешним положением домой к родным. У Гидеона эта картина, впрочем, не вызывает ничего, кроме сожаления.
[indent] Лавка ковровщика оказывается как раз там, где и говорил Хусейн. Хозяин, как и все арабы, донельзя гостеприимен: завидев в Гидеоне потенциального покупателя, а не просто очередного прохожего, он предлагает ему чай - тут так принято. Изъяснение, тем не менее, происходит на языке жестов: Гидеон почти не знает арабского, а те малые крохи, которые ему известны, разбиваются о барьер жутчайшего иракского диалекта, мало напоминающего каноничную фусху; сам же торговец предсказуемо не может вымолвить на английском и слова.
[indent] - Кям?[2] - говорит Гидеон, указывая на ковёр, висящий в центре стены слева от входа чуть выше стройных рядов разного размера скрученных рулонов, и в ответ слышит лишь набор звуков, отдалённо напоминающих числительные в классическом их варианте. Спустя несколько мгновений он всё-таки высчитывает: за выбранный ковёр просят втрое больше, чем он на самом деле стоит, и вдвое больше, чем Гидеон готов за него отдать, но неспособность свободно говорить служит значимым препятствием для того, чтобы начать торговаться. С трудом складывая слова в предложения - вернее сказать, их обрывки - Гидеон пытается продавить более адекватную цену, то и дело отхлёбывая уже успевший подостыть чай - в горле от натуги и жары пересыхает, разговаривать сложно. Вся надежда, как и всегда, единственно на Господа Бога. И Аллах оказывается скор в расчётах, как говорят мусульмане.
[indent] В душное помещение входит девушка: чёрные волосы, выбивающиеся из под платка, в закатных лучах сияют вокруг головы ореолом, почти золотым нимбом. Её голос звонок, он прорезает уличный гомон - едва уловимо, но всё же по-странному знакомо.
[indent] - Мáрхабан[3], - Гидеон встаёт на ноги, кивает головой, но руки́ не протягивает - трогать мусульманку нельзя, пока не получишь на то разрешение. Смотреть - по-хорошему - на неё тоже не полагается, но Гидеон не может оторвать взгляда. Странное ощущение дежавю волной накатывает и почти топит.
[indent] На долю секунды ему кажется, что он её помнит.
[indent]


[1] - !الحرية للوطن - с араб. «Свободу Родине!». Звучит как [хури́йя лиль-уа́тан];
[2] - كم؟ - с араб. «сколько?». Звучит как [кям];
[3] - مرحبا - с араб. «здравствуйте». Звучит как [мáрхабан].
[icon]https://i.imgur.com/pcFSpBv.png[/icon][nick]Gideon Cochrane[/nick][status]alas[/status]

Отредактировано Perseus (2021-05-06 14:45:18)

+12

3

إِنَّ الْأَبْرَارَ لَفِي نَعِيمٍ
وَإِنَّ الْفُجَّارَ لَفِي جَحِيمٍ
يَصْلَوْنَهَا يَوْمَ الدِّينِ
وَمَا هُمْ عَنْهَا بِغَائِبِينَ

поистине, благочестивые окажутся в блаженстве.
поистине, грешники окажутся в огне,
они будут гореть там в день воздаяния,
они не смогут избежать этого.

         сура 82 «Аль-Инфитар’ = Раскалывание», аяты 13—16.

[indent] Иман улыбается. В ее темных глазах ифритами пляшут огоньки кованых светильников, свисающих с потолочных балок, а за ее спиной пламенеют закатные лучи, насыщенно алые, как свежая кровь или нагретый диоксид азота. Она одета по последней исламской моде: в брючный костюм из неокрашенной чесучи нежного песочного оттенка. Тонкое запястье украшают золотые часы от Версаче. Продавец — владелец? — радостно поднимается ей на встречу, но Иман улыбается не ему.
[indent] У мужчины в форме британского офицера светлое лицо и бесстыдный взгляд. За такой взгляд он должен бы был получить по лицу, но Иман только лишь улыбается. Ей не нужно вглядываться в черноту его глаз, чтобы увидеть собственное манящее отражение. Она знает, у нее расширены зрачки — физиологическая реакция на переполняющее ее нетерпеливое нервное волнение и тусклое освещение лавки, но он, точнее его мужские отточенные тысячелетиями эволюции инстинкты, интерпретируют это иначе: как признак возбуждения. Иман улыбается, потому что это именно та реакция, на которую она рассчитывает.
[indent] Что он тот, кто ей нужен, она понимает, едва войдя. На мгновение картина всего сущего будто бы размывается, отдаляется, в ней происходят множественные трудноразличимые смещения, как при смене увеличения в микроскопе, а затем мир приобретает неестественную четкость, словно чья-то невидимая рука наконец-то настроила фокус. Кто-то другой мог бы усмотреть в этом руку провидения, однако Иман по-настоящему не верит ни в бога, ни в предначертание (порой она об этом жалеет: было бы проще просто признать себя инструментом божественной воли и переложить ответственность за свои решения и действия на кого-то другого, а не нести их груз на своих плечах). Есть какая-то особая ирония в том, что свой ответ она находит накануне ночи Рагаиб, будто небесный отец и впрямь решил откликнуться на молитвы страдающих детей своих.
[indent] — Здесь ты безбожно переплатишь, — произносит Иман по-английски с безупречнейшим британским акцентом. Он бы и сам это понял, если бы раскрыл глаза. Такая лавка посреди охваченного смертью города — конечно, цена завышена, но пришельцы — экспаты ли, солдаты, неважно — живут в отдельном мире с чистой водой и электричеством, и этот мир не имеет ничего общего с тем, в котором их милостью приходится жить иракцам. Раствор не получается — самое большее, взвесь.
[indent] — На соседней улице есть хорошая палатка, лучше наведайся туда, — говорит Иман, отдавая себе отчет, что лишает торговца заработка, которого могло бы хватить на содержание его семьи в следующие несколько недель. Пытаться помочь каждому — все равно что заклеивать гангрену пластырем. Каждый день, выглядывая в окно или идя по улице, она видит вывернутые кости домов, пестрые оспины артобстрелов, чернеющие язвы взрывов. Ее народ умирает — не только от пуль и снарядов, но даже от банального отсутствия питьевой воды (полицейские на блокпостах давно уже принимают бутылки с водой в качестве мзды). Ирак, как смертельно раненый человек: если его не убьют полученные ранения, то добьет начавшееся заражение — стервятники с Запада только того и ждут.
[indent] — Извините за беспокойство, — обращается она по-арабски к хозяину лавки, избегая смотреть тому в глаза. — Я зайду в другой раз.
[indent] Она выходит. Останавливается у прилавка с посудой и ловит свое отражение в большом круглом блюде, отполированном до зеркального блеска. Кажется, что кровяные лучи закатного солнца пронзают ее голову насквозь, и все потаенные мысли, все жестокие мечты, насколько кошмарные, что приходится скрывать их даже от себя самой, высвечиваются у нее на лице. Торговка в химаре смотрит неодобрительно. Иман делает вид, что поправляет свой зеленый, как небо праведников, хиджаб, наблюдая за тем, как распахивается позади нее дверь ковровой лавки. Ее лицо расслабляется и наполняется робким радушием, которое было невозможно представить на нем всего секунду назад.
[indent] Ее народ истребляют. И она готова на что угодно, чтобы этому помешать.

Отредактировано Medusa (2021-05-13 13:05:19)

+5


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » habibi, light is yearning