POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » the tale would keep turning


the tale would keep turning

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

на бетонный вечер скатилась обморочная луна
и             море             замерло

https://i.imgur.com/6ph7oZv.png https://i.imgur.com/rYydL72.png https://i.imgur.com/YykUkef.png https://i.imgur.com/QrNAai4.png
иван тонет улле весело

за магию нужно платить, за спасение — тем более.

[icon]https://i.imgur.com/bipJ4c3.png[/icon]

+13

2

Смерть, как оказалось, была лёгкой и нежной: убаюкивала мягкостью пуховых постелей, заползала в уши умиротворяющей тишиной, ласкала закрывшиеся - думалось, что навек - глаза бархатом темноты. Умирать было даже приятно: да, сначала немного саднило в районе сердца, которому магией запретили биться, но та боль кончилась быстро (ровно в тот миг, когда прозвучал последний напряжённый вдох), и на её место пришла благословенная лёгкость спокойствия. Прежде неведомое чувство расслабило мышцы, разгладило напряжённые черты лица, искажённые маской предсмертных мучений, вытравило всякое переживание изнутри. Последнее, что Иван почувствовал на борту корабля Штурмхонда, это как каменело его тело вслед за тем, как уходило из него тепло и охлаждалась кровь в венах. Холод захватывал клетку за клеткой - Иван ощущал, как жизнь вытравливается и изгоняется оттуда, где миг назад ещё горела и теплилась. А потом всё в миг исчезло - и Иван рухнул в пропасть.

Жизнь его в результате подошла к концу совершенно нелепо, как-то неловко или даже стыдно - такая кончина была недостойна такого бойца. Но сожалеть об Ивановом бесславном уходе было не за чем и, более того, некому: завороженное смертью тело выбросили за борт, повинуясь жестокому приказу, будто мусор, мешающий груз. По нему не лили слёз, о нём не пели прощальных песен, единственное, что сказано было - скупое «жаль» устами чёрного генерала. Иван всегда знал, что так будет. Мертвых нет нужды жалеть, жалеть нужно живых.

Сизые воды Истинноморя, в отличие от старухи с косой, не были ласковы: волны вскидывались дугой, обращались бурей, а затем обрушивались почти каменной лавиной, терзали то, что осталось от ещё мгновение назад живого человека. Ткань кафтана гришей могла выдержать металл пули, но против морских пучин оказалась бессильна: скоро кефта разметалась красными лоскутами, вышивка посерела, мех, окаймлявший ворот и подол, пошёл проплешинами. Время остановилось: бесконечные часы путались с несчётными днями. Неясно было, сколько он пробыл в солёных северных водах; когда она нашла его, кожа уже давно посинела, губы окрасились чёрным, ранее резкие черты лица переплавились морем в нечто иное, лишь отдалённо напоминавшее того Ивана, которого знал этот мир. Чайки выклевали ему глаза, острыми клювами изъели щёки - утопленник выглядел ровно так, как говорили фьерданские сказки. Души в нём тоже уже давно не было - за мёртвое не цепляются. Море стало ему могилой.
sun may shine
just right now it won’t rise
in your sullen gaze
i see no care for this place

Он очнулся на изломе дня - так, по крайней мере, ему показалось: небо, едва видное в крохотном окошке под деревянным потолком, низко висело, утяжелённое грозовыми тучами. Где-то далеко слышался гул шторма - дрожь прошла по его телу током, когда сонное ещё сознание обработало этот звук. Море звало его, просило вернуть украденное, но возвращаться туда ему совсем не хотелось.

Веки открывались с трудом, медленно ползли, очерчивая глазные яблоки - новые? - вода, опутывавшая прежде, казалось, всё ещё делала движения сложными, будто бы вязкими, мешала резко сбросить с себя лишние сети и цепи и убежать. Взгляд фокусировался тоже долго: вылавливать отдельные предметы на неясном фоне было тяжело, когда всё что ты видел за последние дни - месяцы? годы? - это всепоглощающая, нескончаемая, вечная темнота. Но картина всё же постепенно складывалась по кусочкам: место, в котором он оказался, было похоже на описание из старых легенд про древнее зло, живущее в лесной чаще. Стены - деревянные или каменные, он разобрать не мог - поросли мхом, по полу пушистым ковром тянулся лишайник. Пахло сыростью, откуда-то веяло холодом, хотя у противоположной стены он всё же видел неясные блики огня. Костёр в камине хоть и горел, но не грел, будто боялся перейти границы, нарушить негласные правила; тепло, если оно и было, не достигало Ивановой кожи, всё ещё ледяной, несогревшейся. Кровь натужно пробивала себе дорогу по венам, сердце билось устало, будто бы нехотя, словно его завели против воли. Иван попробовал ускорить пульс, но для того нужно было хотя бы сжать кулак, а пальцы обеих рук всё ещё оставались неподвижны, онемевшие в смертельном параличе.

Чувство времени надорвалось где-то внутри: Иван не мог, как раньше, отсчитывать минуты, а неясный и сбивчивый ритм биения сердца только усложнял задачу. Он не знал, сколько пролежал так, изучая доступное возвращающемуся взору, пролежал неподвижно, не двинув ни единой мышцей, позволяя двигаться лишь глазам. Должно быть, прошло много времени, прежде чем он увидел её.

Вопросы зароились в голове слишком резко, от чего боль пронзила тело, откликнувшись даже в конечностях. Думать, а не просто наблюдать, было непривычно, сложно и неприятно. Слова не хотели складываться в предложения, мысли скакали, наталкиваясь друг на друга, сбивая порядок.

Иван попробовал открыть рот и вымолвить что-то, однако вместо привычных звуков с губ сорвался лишь обрывистый выдох.

- Где я? - вторая попытка оказалась удачнее. Голос хлюпал одеревеневшими связками, сбрасывавшими свои оковы, хрипло шуршал, как бывало всегда после очень долгого молчания, - и кто ты такая?[icon]https://i.imgur.com/tXLkHuV.png[/icon]

Отредактировано Ivan (2021-05-08 18:26:03)

+11

3

[icon]https://i.imgur.com/bipJ4c3.png[/icon]у всех внутри крючки говорила улла рыбаку в зёндермейне — загнанные наживую, кожа болтается, подгнивает сочащаяся сукровицей ранка; их можно разглядеть если постараться. под языком, над нижней губой, по центру ладони; у крючков разные форма с размером, а назначение одно. секретное. кто-то поддевает намеренно — подсекает, как рыбу во время клёва, долго глядит потом (не без наслаждения) как вздрагивает поплавок. жабры смешно трепыхаются, глаза закатываются, шире раскрывается рот. улла видела таких рыб — прямоходящих и ещё только ползающих; из них торчали крючки, кто-то склонялся к ним чтобы поцеловать в лоб или погладить по волосам.
других поддевают случайно, итог один — мимо прошёл, крючок сорвался с присмотра, зажил собственной жизнью; забрался в кровать, устроился под ребром, под сердцем, под слоем жира на животе. все с теми крючками маются потом, ходят по берегу, ищут кого-то — и не находят. спутываются друг с другом, тянут за крючки чтобы вытащить — чаще загоняют ещё глубже.
в зёндермейне больше никто не живёт — улла не помнит, сколько лет прошло; помнит только, что одним махом всех от крючков избавила. море вырвало их с мясом и корнем, раны почернели и не затянулись. у утопленников синие губы и синие ногти, тонкие веки, похожие на крылья летучих рыб. у рыбака, с которым она разговаривала, внутри ничего не было: но он всё равно утонул.

улла с морем не спорит — заигрывает. они по очереди играют в покорность: море ластится к чёрному хвосту, приносит ей раковины с жемчужинами, обрывки разговоров, одежд, собирает букеты из анемонов. улле нравятся розовые. потом приходит её очередь — спасать утопленников чтобы стребовать с них для моря подарков, расспрашивать о крючках, запахе хлеба, последних новостях. улла заучивает на память имена королей чтобы забыть их сразу после; теряется в догадках — подле которого из сейчас в поклонах склоняется ученик прорицателя. иногда она просит описать ей равку — упоминают полевые цветы, тяжесть одежд, белила, вайду, шафран, марену. улле нравятся незнакомые слова, диковинные символы на страницах, размазавшиеся от воды и расползающиеся в её пальцах.
одиночество уллы ничем не пахнет — разве что солью; воздух над морем всегда тяжёлый, особенно перед штормом. густой как человеческий запах, плотный как парусина. улла черпает его ладонями, поднимаясь над водой — тянет носом, но он в неё с трудом помещается. в людей не помещается совсем — быстрые, суетливые, они снуют вдоль палубы, ощущая касания кожей, ойкают, если шторм добирается до крючков.
корабли иногда огибают шторм — смертные сами сбрасывают тела за борт, и улла, порой, ловит их у самого дна, штопает истончившуюся подо всей океанской тяжестью плоть. истиноморе уступает ей если довольно, если улла хорошо просит — одиночество знакомо всем.

шторм не приходит сегодня — обходит краешком, но кто-то всё равно падает за борт.
вода выигрывает когда попадает в лёгкие и оказывается слишком тяжела для них. их мозг, знает улла, не справляется первым. перестаёт слышать сигналы, отключается от реальности. она бы ему не понравилась — бледная, темноволосая, у её реальности есть драгоценный воздух. улла целует синие губы — делится.
продевает крючок.

я стал старше шрамов, царапин, ран, горше
мне уготованной же отравы -
и отбыл туда где никто не прав
и никто не равен

под кожей у уллы огонь — облизывает внутренности, временами проступает отчётливо, словно темноту заменили пламенем или выковали из него новую. липкое тепло взбирается по позвоночнику, жар оседает в человеческих лёгких. слабость. улла уже почти не трясётся при ходьбе, мышцы держат её на весу — но ощущение медлительности невыносимо. пространство сужается, душное, узкое — прохлада не добирается до деревянной хибары, от волн остаются одни воспоминания. иногда улла приходит сюда одна, иногда вместе с братом; у неё есть чёрное платье, разорванное, чтобы не сковывало движений, тонкий пояс, висящий в ножнах секирн. улла не глядит на огонь; сжимает пальцами костяную рукоять.
на свежем воздухе дышится легче. она выходит из хижины, зарывается в прибрежный песок босыми пальцами ног. воспринимается странно — чем подвижнее её тело, тем острее скованность. сильдройры легче и грациознее смертных, улла расправляет плечи — она не сильдройра. ветер растаскивает волосы по разным сторонам, бросает пряди прямо в лицо и сдувает их обратно, ведьминская кровь холодная, циркулирует медленно. улла никогда не мёрзнет, жар ощущать тошно — ей не хочется возвращаться в дом.

смерть у уллы в лучших подругах, одиночество водит её за руку; поэтому им обоим смешно когда улла отодвигает смерть, выигрывает у моря жизнь. жизнь подкрадывается к хижине на цыпочках, осторожно заглядывает внутрь и оборачивается к улле. та морщится, отводит глаза.
гриш просыпается долго и медленно, будто хочет навсегда остаться в море — улла улыбается. он больше не там. она цепляется за него взглядом когда прикрывает за собой дверь, впитывает чужую слабость, боль, непонимание. эмоции сворачиваются вокруг неё кольцом и их становится много в один момент — он ещё не раскрывает рта, а улла уже сомневается в принятом решении.
одиночество — тихое, безмятежное, — гладит её поясницу.

— в северных морях фьерды.

слова надрезают окружающую тишину, улла с трудом вспоминает язык — он вязнет во рту, словно очень давно оставался неподвижным. голос звучит тихо, и она подходит ближе, опускается на край грубо сколоченной кровати.

— меня зовут улла.
его щека под её пальцами тёплая на ощупь. улла морщится.
— я спасла тебе жизнь, человек.
кораллы. ракушки. водоросли. улла вспоминает чешую под ногтями, волны под позвоночником, прохладу камней в гроте и выдыхает.
— назовись.

она склоняется ниже чтобы услышать.

Отредактировано Ulla Morozova (2021-05-15 01:02:10)

+10


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » the tale would keep turning