POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » family issues


family issues

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1948/251246.gif

— alcina dimitrescu
для матери миранды понятия "семья" и "эксперимент" равнозначны. жаль, что до того, как стало поздно, это понимал только хайзенберг. что ни делается - все к лучшему, ущемленная и разбитая вампирша может оказаться сильным союзником, пусть они друг друга и ненавидят.

karl heisenberg —

http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1948/860519.gif

Отредактировано Karl Heisenberg (2021-05-16 16:11:53)

+8

2

Кровь капает на пол, пока она ворошит руками в кристаллизованных остатках одной из дочерей. Алые слёзы срываются с щёк, капают на холодные осколки, которые она по одному берёт, в отчаянии пытаясь почувствовать жизненный импульс, хоть слабое биение. Что-нибудь.

- Белла, моя девочка, - шепчет, едва слышно. Но потом горестный вой всё нарастает глубоко в груди, срывается с алых губ, заполняя весь замок, сливаясь с ветром, что теперь гуляет в коридорах. И затихает так же быстро, как и появился, впитываясь в стены, что знают уже достаточно горя. Достаточно ненависти и слёз леди Демитреску, которая сидит на коленях в тишине, преследуемая яростью, виной и печалью.

В голове нарастает гул, похожий на навязчивое жужжание. Альсина не знает, последствия ли это её неконтролируемого превращения или разум пытается заполнить себя белым шумом, чтобы отвлечь. От того, что они все мертвы и она это позволила. И матерь Миранада это позволила. Ради...

В Альсине разгорался новый пожар ярости из тлеющих углей предыдущего. Только сильнее. Концентрированнее и направленный гораздо более конкретно. Матерь Миранда жертвует её детьми, жертвует своей названной дочерью ради чего? Ради ребёнка, который умер век назад?

Жужжание нарастало. Можно подумать, что только у Миранды когда-то умер ребёнок. Можно подумать, что только она познала это горе. Альсина потеряла не только своих трёх дочерей. Жизнь никогда не была лёгкой или справедливой, даже до того, как превратилась в нечто совершенно отличное от нормального.

Жужжание доносилось из-под осколков, а не было в только в голове. Только это осознание остановило Демитреску от дальнейшего погружения в воспоминания. Осколки тут же стали отбрасываться в сторону с таким остервенением, будто до этого их не брали трепетно в руки.

- Не может быть! - пара прозрачных крыльев настойчиво, но ослаблено трепыхалась под кристаллами. Она взяла вялое и едва живое насекомое, чувствуя, как оно гудит в узнавании. А потом ещё жужжание и вот в руках у леди Демитреску оказывается добрый десяток чудом уцелевших мух.

Рослая фигура практически бегом направляется подальше от дыры в стене, всё глубже заходя в тёмные подземелья. Ищет место как можно теплее, пачкая подол в грязи и крови. Находит камеру, выпускает насекомых из ладоней: они тут же сползаются в кучу, даже не двигаясь. Альсина не теряет времени: притаскивает один из трупов, что оставался в подвалах. Мухи медленно переползают на него, лениво ощупывая лапками подгнивающую плоть.

Леди Демитреску выбирается из подвала оглушаемая собственным запахом: кровь, гниющая плоть, сырой запах плесени и земли гонят окружают плотным куполом.  Всё платье в крови и грязи, держащееся лишь каким-то чудом. Но ей не до этого. Срочно, надо добраться до Каду.

Следующие несколько часов она проводит за грязной работой: вживляет каду в труп, смотрит, как мухи окружают место вторжения, громко жужжа. Идёт искать места, где погибли Кассандра и Даниэлла. И там находит пару насекомых, но в гораздо меньшем количестве и более ослабленных. Их она тоже бережно относит в подвал, повторяет процедуру. Лучше бы за ними проследить, но на это нет времени. Либо дочери восстановятся, либо Альсина вновь останется одна.

Демитреску отмывается в реке, практически не чувствуя холода воды, потому что на роскошь ни времени, ни сил не находится. Будто во сне, она вспоминает свою молодость, как сбегала ночью из замка на речку, надеясь, что родители не узнают, окуналась в парной летний поток в белоснежной ночнушке. А теперь она отмывает с тела запах трупов, свою и чужую кровь. И вода ужасно холодна. А замок болезненно пуст.

В подземной церкви пусто. Длинный чёрный шлейф, тянущийся хвостом, слишком громко шуршит. Альсина пришла сюда только потому, что хотела одновременно и одиночества, и ответов. Ведь Миранда не пришла к ней в замок. Не передала весточку, ничего. Будто никогда и не было хвалёной семьи, будто Мать не чувствовала ярость и боль собственной дочери, не слышала горестный вой. Это всё равно, что стоять над колыбелькой с младенцем - твоим ребёнком - и смотреть, как он надрывно кричит от боли. Это бессердечно. Это жестоко.

Шорох перьев, тёмная груда воронов, образующая фигуру прямо на месте алтаря. Демитреску уже чувствует, как раздражение от того, насколько наплевательски к ней отнеслись, поднимается внутри. Пришлось самой идти на место собраний и ждать. Слишком долго ждать ту, которая называла себя Матерью.

Рот затыкает скорбь и усталость, преданность, но их не хватит надолго.

- Матерь Миранада, - голос не дрожал, когда она поприветствовала закутанную в перья фигуру. Альсине не было страшно: ей было противно. Внутри, готовый в любое время вылиться наружу, кипел гнев. Но всё было будто в тумане. Слабо осознавалась реальность происходящего. До сих пор все действия совершались сами по себе.

- Я разочарована, - холодный голос прозвучал скучающе, безэмоционально. Будто бы Миранда делала одолжение, что вообще стоит здесь. И ни слова о том, что ей жаль. Ни одной даже самой банальной фразы о том, что она рада видеть названную дочь живой. Хотя и правда: какое ей дело? Альсина с внезапной ясностью осознаёт насколько просчитана была вся затея с "семьёй". Насколько этой крылатой твари плевать на всех них. Живы ли, умрут ли - не важно. Не дети, но оружие.

Альсина стоит перед матерью, сжав руки в перчатках, чтобы не сделать глупости. Чтобы не покромсать эту расчетливую тварь на месте.

- Я тоже разочарована, - глубокий и спокойный голос совсем не чета бушующей внутри буре. Матери Миранде совсем не обязательно знать, что Альсина на самом деле чувствует. Бледное лицо не выражает ни одной эмоции.

- Ты провалила своё задание, Альсина, - хлёстко, словно удар кнута, но Демитреску лишь внутренне усмехается. Если бы задание действительно было провалено, то вряд ли они бы просто мило разговаривали. Разговоры ничего не значат, особенно для таких, как матерь Миранда. И до того из её рта лились разные речи: ласковые, злые, карающие, гордые - но это было всего-то спектаклем. Игрой, чтобы на момент начала партии фигуры стояли на своих местах и не смели шагнуть не на свою клетку. - Я больше не могу тебе доверится, поэтому отныне ты не участвуешь в происходящем и ритуале.

У Демитреску даже получилось изобразить разочарование на лице после этих слов. Но Миранде действительно не было никакого дела: она даже не взглянула, а сразу обернулась стаей воронов и взмыла в грязно-серое небо, видневшееся в проломе подземного зала. Золотистые глаза лишь смотрели ей вслед, пытаясь осмыслить, что делать дальше.
Её дочери мертвы. Бэлле, может быть, повезёт и она каким-то образом восстановится из того десятка мух, но нет никакой гарантии, что Кассандра и Даниэлла смогут так же. Итан Уинтерс. При мысли о нём, в голове лениво скользит мысль о том, что он тоже игрушка в руках Миранды и умрёт. Но этого недостаточно. И Роза никогда не должна достаться этой крылатой бестии. Она не заслуживает воскрешения своего ребёнка.

А что остальные? Впервые у Альсины что-то заворочалось внутри при мысли о них, принося дискомфорт. Сейчас внезапно до них стало дело, когда в голове обосновалась мысль о том, что их ждёт то же самое. О том, что все они в одной лодке: братья и сёстры по несчастью. Правда, Донна и Моро никогда не поймут подвоха. Одна была очень тихой и очень странной из-за своих отклонений, а другой был настолько прост, если не сказать туп, что просто физически не сможет прийти к выводам и осмыслить. А вот...

- Помянешь чёрта, - с оскалом шипит Демитреску, поворачиваясь к внезапно появившемуся Хайзенбергу лицом. Должно быть увидел стаю воронов. Или предугадал. Или просто терпеливо ждал. В любом случае весь он раздражал. Бесил. Очередной мужлан, что действовал на нервы столько лет. И теперь он может оказаться единственным шансом на достойную месть за пережитое. Кажется, невозможно было ненавидеть Карла больше, но в эту секунду получалось. Даже запах горелой резины мешавшийся с тяжёлым ароматом масла и насыщенным железом ржавчины, приправленной дымком сигары, вызывал отвращение. И какое-то болезненное, отторгаемое облегчение. - Если ты пришёл поглумиться, то не утруждай себя. Дальше унижать некуда. Поэтому убирайся вон.

Альсина поджимает губы и отворачивается, давая понять, что не настроена препираться с "братом". Траурное, полностью закрытое платье тоже говорит само за себя: она в горе и не желает сейчас ничего, кроме свободы от бесед. Судорожный вздох, поиск отсутствующей сигареты в руке и сгорбившиеся плечи. То, что Гейзенберг увидит её такой ничего не вызывало внутри. Она просто хотела, чтобы он ушёл.

Отредактировано Alcina Dimitrescu (2021-05-23 21:19:05)

+8

3

[indent] - тебе не идет черный, знаешь? и так бледная, как amanita phalloides, - карл сжимает зубами кубинскую сигару, дым буквально обволакивает его, запахом смешиваясь с машинным маслом и кипящими котлами плавленого металла. хайзенберг без приглашения (даже напротив, игнорируя желание альсины его прогнать) садится напротив сестры на раздолбанную подгнившую церковную скамью и вальяжно раскидывает руки на перемете, всем своим видом демонстрируя, что не намерен проваливать.
[indent] карл выпускает изо рта густой дым, не без удовольствия отмечает, как альсина неприязненно морщится, и ухмыляется.
[indent] - что, мамочка отшлепала непокладистую доченьку?
[indent] карлу не надо говорить, что он слышал каждое слово их короткого разговора - его названная сестра и без этого все прекрасно понимает и злится оттого еще сильнее. это не может не нравиться, но он сейчас находиться здесь не для того, чтобы поскандалить или просто поиздеваться - цель у него совершенно иная.
[indent] только вот хайзенберг просто не может удержаться, чтобы не уколоть побольнее.
[indent] - а я думал, что ты ее любимица, разве нет? такая послушная марионетка, которую одно удовольствие дергать за нитки, - карл снова затягивается сигарой и смотрит на альсину поверх очков, ему даже не нужно напрягать мышцы рта, чтобы показать удовольствие, его усмешку сложно не заметить в хищном взгляде.
[indent] хайзенберг в принципе не разделяет восторга от такого понятия, как “семья”. он воспитан другим временем, другими идеалами и другими приоритетами. тогда слова “брат”, “отец”, “сын” были равноценны одному единственному слову “мясо”, и всех все устраивало - другого выбора не было. только вот то время миновало, а мясо так и осталось мясом.
[indent] поэтому хайзенберг не понимает альсину, питает только животный интерес к каждому нервному движению ее рук, поджатым, чтобы унять дрожь, губам и взгляду, который она старательно прячет.
[indent] карл готов поклясться, что видит на ее лице разъеденные слезами полоски макияжа.
[indent] - надеюсь, теперь-то ты видишь, что на самом деле мамуля класть на нас хотела? или все еще не сняла свои розовые очки?
[indent] карл резко поднимается на ноги и за пару широких шагов оказывается рядом с поглощенной горем женщиной. она подавлена настолько, что даже кажется меньше, чем обычно - наверное, потому что не держит осанку и сутулится в немом отчаянии, ее плечи беспомощно опущены и трясутся, будто пряча где-то в груди плаксивый рык.
[indent] - не будь дурой, сестренка, ты должна понимать! - он кричит на нее, будто пытаясь достучаться до последних остатков рассудка, погребенных где-то под грудой руин и в пепле ее горя. сейчас она уязвима, слишком сильно ранена, чтобы закрыться и уперто встать в позу. - миранда просто использует нас как оружие. ей поебать на то, что с нами станет, мы просто ее гребаные солдаты без воли!
[indent] он знает, что такое быть гребаным солдатом без воли.
[indent] хайзенберг схватил бы ее за плечо, если бы дотянулся, но остается только буквально рычать, задрав голову, надеясь, что она его услышит. их вражду стоит оставить в стороне - она бессмысленна перед общим врагом, и по отдельности они чертовски беспомощны.
[indent] - твои дочери заслуживали большего, чем просто стать прахом в ее игре в дочки-матери.

Отредактировано Karl Heisenberg (2021-05-25 16:12:09)

+7

4

- Мне не интересно твоё мнение, - беззастенчиво огрызается на безобидную фразу о том, что чёрный ей не идёт, хотя от Карла она слышала и слова похуже, перенося их с холодным спокойствием или отвечая колкостью на колкость. Давно ей не приходилось агрессивно отбиваться от чужой фразы, будто бы, произнесенная, она бьёт не хуже пощечины и причиняет физический вред. Альсина никогда бы раньше не приняла сказанное так близко к сердцу, но сейчас хотелось хотелось огрызаться, хотелось защищаться даже от такой мелочи. Будто бы сейчас слова резко стали значить что-то большее.

А, может, дело было в прошлом и воспоминаниях о том, что это не первая их встреча, когда леди Демитреску носила траур. У жизни явно есть чувство юмора, если она повторяет подобные ситуации до мелочей, будто специально давя на больное, заставляя отчаянно вырываться из обстоятельств, оставляя позади разодранные чувства.

Походка Карла лёгкая и непринуждённая, пружинящая. Конечно, он счастлив, чего бы не быть? Сестрица разбита, унижена. Деморализация врага полная, жалко, что достигнута не им, верно? Но достаточно самого факта, чтобы вальяжно развалится на скамейке, сминая зубами сигару.

Альсину тошнит от довольного лица, она морщится, когда густой табачный дым разносится сквозняками по зале, а у нежеланного собеседника на лице расцветает улыбка Чеширского кота, который, однако, видел лучшие дни и превратился в последнего ублюдка на этой земле.

В руках чувствуется назойливое желание стереть усмешку с лица. Желание исполосовать когтями похоже на зуд и Альсина чудом сдерживается, сжимая зубы и чувствуя, что в горле начинает клокотать рычание.

Было бы правильно для самой себя развернуться и уйти. Не слушать Хайзенберга, ни секунды не терпеть издёвок. Тихо вернуться в свой замок и сидеть рядом с трупами, неотрывно следя: вдруг всё получится и дочери вернутся? Но Демитреску была слишком горда. Уйти - значит признать поражение, показать, что всё бьёт по больному слишком сильно, чтобы была возможность терпеть. Проиграть в негласной борьбе - то, что она не могла себе позволить, когда у неё осталось столь мало обычных точек равновесия.

- Замолчи, - шёпот проталкивается сквозь зубы тихо и понемногу, без возможности перекрыть самодовольный, громкий голос. У неё нет возможности закрыть глаза, чтобы не увидеть довольство на дне глаз за тёмными стёклами. Цепкий взгляд Хайзенберга настолько раздражает, что Альсина чувствует, как сначала закипает разум, а вслед за ним и кости, мышцы и кожа, превращаясь в один сплав, ослепительную вспышку гнева. Она пронзает насквозь, заставляя выпрямиться до дрожи в спине и ногах, замирая на месте.

На каждое слово в голове лишь: замолчи, заткнись, замолкни. Замолчи, заткнись, замолкни. Поперхнись своей сигарой, которую я затолкаю тебе в горло.

Альсина не желала слушать свои выводы из уст брата, понимая, что он уже давно всё осознал. Давно в это верил. Внутри зародилась практически детская обида в дополнение ко всему, что между ними и так стояло стеной уже долгое время.

Разум плывёт, Альсина зарывается в собственные мысли, закрываясь, слушая лишь краем уха. Но Хайзенберг захватывает всё пространство, им занятно всё: слух, зрение, обоняние. Просто уйти. Она просила просто уйти и оставить в покое.

После слов о дочерях всё происходит стремительно, будто по щелчку: женская фигура дёргается и начинает дрожать, сжимая кулаки. Когти растут, пока не врезаются в ладони своей же хозяйки. Пара капнкль крови успевает стечь, прежде, чем ещё оглушенная способность к восстановлению всё заживляет.

- Ублюдок, - на второй половине слова голос срывается на высокую ноту, которая повисает в воздухе. А потом рука вцепляется в шею Хайзенберга, отрывая от земли. Ничтожество. Ей было откровенно плевать, если её сейчас закидает железными обломками, пронзит штырем: просто хотелось бить и бить его тошнотворным лицом об пол, пока голова не превратится в кровавый фарш. - Что ты можешь понимать?!

Но она просто швыряет его в колонну, с которой облетают залицовочные плиты от удара, а само основание идёт трещинами. По всему залу проходит робкая дрожь.

- Заткнись. Ещё слово и я убью тебя первым, - с губ срывается что-то среднее между криком и рыком. Демитреску сходит с ума от злобы и горя, но она услышала его слова. Отходит подальше. Ближе к алтарю. Шаг за шагом. Дальше от удушливого присутствия Хайзенберга, ближе к пролому в крыше, к свежему воздуху.

Вдох за вдохом. Он не виноват ни в чём, кроме своей отвратительной натуры. На него не стоит тратить время, пытаясь убить - может быть полезен. Сейчас надо сосредоточиться и взять себя в руки. Ради дочерей. И ради действительно справедливого возмездия.

Перед глазами белёсое небо, Альсина смотрит на него и вспоминает столько всего, что хотела бы забыть, что может лишь дышать.

Раньше она думала, что её вечная жизнь - это дар. Вновь обретённые дочери - дар, хотя похожи они на настоящих лишь внешне. Будто бы такое существование принесло счастье, а не растянуло боль, скрыло за красивым фасадом.

- Не смей говорить о моих дочерях. Не смей играть на тех чувствах, что тебе самому не знакомы, - после продолжительного молчания слова звучат устало и глухо. - У меня и без твоих увещеваний достаточно мотивации. Только на что тебе ненавистная сестрица? Самому не противно переманивать меня на свою сторону, потому что слишком слаб?

Леди Демитреску поворачивается лицом, где вновь расцвела кровавая полуулыбка. Будто ничего и не случалось. В голове звучат наставления матери и няньки:
"Настоящая леди всегда сумеет обуздать свои чувства". Обуздать - сможет. Оставить - никогда.

- Неужели ты готов наступить себе на горло?

+4

5

[indent] ноги отрываются от земли слишком резко, чтобы карл успел хоть как-то среагировать. не то что бы ярость альсины неожиданна - напротив, даже слишком ожидаема, банальна и предсказуема - но отчего-то карлу казалось, что она сейчас слишком раздавлена, чтобы хоть что-то сделать.
[indent] ан нет, сильна и яростна, бешена и агрессивна.
[indent] карл поднимается с трудом, хрустит спиной - позвонки повылетали к хреновой матери, и теперь через страшную боль приходилось вставлять кости на место, карл рычит злой побитой псиной, пока не находит в себе сил ответить - одного движения руки хватает, чтобы вырвать из искрошившегося потолка арматуру и воткнуть ее альсине в оба плеча и в ноги, прибив к ближайшей стене.
[indent] - это, блять, было неприятно, - продолжает озлобленно рычать карл. он тяжело дышит, кряхтит, щелкая выбитыми суставами, и кажется, что его свирепость сродни той, что испытывают ликаны - как говорится, с кем поведешься. его регенерация не настолько выдающаяся, как у сестренки, чтобы в тот же момент забыть о травмах - с другой стороны, он не трехметровая озлобленная сука, чтобы из-за этого переживать. - не распускай руки, пока с тобой разговаривают умные люди! стой и слушай!
[indent] карл думает, что от следующей атаки стоит прикрыться обрушенным куском алтаря - если, конечно, эта атака последует, и торчащая из ключиц арматура не сбила с сестренки спесь. карл думает, что следующий удар не даст ему подняться с земли еще несколько минут, если вообще не лишит возможности шевелиться. карл думает, “вот бешеная сука! не умеет решать вопросы языком”.
[indent] карл стряхивает со шляпы осыпавшуюся с колонны бетонную крошку. альсина раздражена, но берет себя в руки. на ее теле не остается и следа безобразных кусков железа, которые еще полминуты назад торчали из нее. карл подбирает с земли тлеющую кубинскую сигару, сдувает с нее пыль и снова зажимает зубами, глубоко затягиваясь. горьковатый дым сигары перебивает металлический вкус того, что должно быть кровью.
[indent] - если тебе льстит, что я пришел к тебе, то не обольщайся.
[indent] не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать, насколько она права. достаточно самого незначительного движения шестеренок в голове - и становится ясно, насколько тяжело карлу дается союз. он не верит никому, он считает, что просто обязан справиться сам, ведь то, что творит миранда с его мозгом - это настолько личное, что посвящать в такое до банального страшно.
[indent] он физически чувствует вонзенные в его голову вороньи когти. они прямо сейчас разрывают его сознание, сжимают и царапают - боль от удара об колонну ничто по сравнению с сопротивлением влияюнию миранды. альсина еще ощутит это на своей шкуре, раз уж в ее голове зародилось зерно сомнения - и вот тогда посмеется карл.
[indent] - срать я хотел на тебя, “ненавистная сестрица”, - огрызается хайзенберг, - ты не пуп земли, чтобы сейчас стоять и улыбаться. тебя поимели так же, как и меня, только я это понял лет на пятьдесят раньше.
[indent] карл садится обратно на скамью, протирает от пыли очки и внимательно следит за плотно сомкнутыми губами леди димитреску - она думает, не без удовольствия теша себя мыслью о слабости братца. пускай. пускай думает об этом, хоть в своей кровавой ванной обмазывается этой мыслью.
[indent] да, хайзенбергу самому от себя противно. ему проще пустить все к херам, чем попросить о помощи названую сестру, проще начать с оскорблений, чем с вежливой мольбы. только все меняется, когда возникает катализатор.
[indent] м и р а н д а.
[indent] - не ты та тварь, которую я больше всего ненавижу в своей жизни, альсина. так что да, я готов наступить себе на горло.

+4

6

- Мне это не льстит. Не сейчас. Вот если бы ты пришёл ко мне буквально день назад - польстило бы. И я бы, конечно, вдоволь посмеялась над тобой, - поводит плечами. Организм ещё не совсем пришёл в себя после ударной дозы яда с кинжала: всё заживает чуть медленнее и гораздо более ощутимо. Да и в голове настоящий ад.

Находится под влиянием Матери Миранды всё равно, что быть укутаным в тёплое одеяло. Тебе постоянно хорошо и уютно, мысли о том, что некоторые поступки главы семьи неправильные или подозрительные текут медленно и где-то на задворках. Ты даже не думаешь о том, чтобы не подчиниться, но стоит только перебороть эту плотную дымку, как появляется настойчивая боль. Будто тебя пытаются затолкать обратно в это забытие с такой настойчивостью, что всё горит огнём. И некоторые воспоминания меняются на совершенно противоположные, настоящие эмоции наконец-то могут вырваться на волю. Альсина уже устала перебирать в голове всё, что когда-то происходило, чтобы понять: это реальность или удобный Миранде обман? Это смятение заметно невооружённым глазом, потому что практически всё, чем она была - это то самое "удобное". Единственное, в чём она была уверена: дочери и любовь к ним. И в том, что больше она не позволит накинуть на себя одеяло и задушить самостоятельность на корню.

- Ох, только не начинай старую шарманку о том, как ты всё понял раньше всех, - Альсина едва сдерживается от того, чтобы закатить глаза. Он не меняется, сколько бы лет не прошло. Даже в такой ситуации Хайзенбергу надо выпендриваться, показать, насколько он умнее и лучше. - Знаешь, когда ты приходишь договариваться - это не лучшая стратегия.

А Демитреску, как и раньше, его поучает. Её разбирает смех, самый настоящий. Почему-то ситуации любят повторяться с абсурдной точностью. Сейчас, внезапно, всплывает воспоминание, которое было где-то в глубине сознания, будто бы специально туда упрятанное. А Альсина всё гадала, почему это фраза показалась знакомой и всё внутри свернулось от узнавания и глубокого разочарования.

Знаешь, тебе не идёт чёрный цвет.
Тебе не идёт чёрный, знаешь?

У Демитреску всё-таки вырывается полузадушенный смешок. Забавно.

- Я знаю, - хотя точнее было бы сказать: "я помню". Альсина спускается с бывшего алтаря и медленно проходит к своему стулу, который тут всегда и стоит в ожидании хозяйки. Напротив Карл, как всегда с сигарой и развалившийся на церковной скамье. Она, изящно для своего сложения, садится на место, расправляя юбку на коленях и складывает на них руки. Кажется, вновь настал тот момент, когда им надо работать сообща. - Я знаю, что не самое ненавистное создание для тебя.

Альсина пристально смотрит на Карла, курящего свои сигары. Эта привычка ничуть не изменилась. Даже сигары те же. Интересно, а на фабрике тоже всё по-старому? В голове возникли чистые, кристально ясные воспоминания о тёмных коридорах, в которых постоянно что-то стучит, пыхтит, шкворчит и шипит. Запах фабрики тоже хорошо знаком, хотя бы потому что его она вдыхала чаще, чем бывала у Хайзенбергов. Но хоть свет работал без перебоев. Сейчас, наверняка, всё не так радужно.

- И что же ты задумал, братец? - спрашивает, прикрывая глаза. У неё теперь будто вечная мигрень, всё больше нарастающая в интенсивности. - Какой гениальный план родился в твоём больном сознании? Выступить против Миранды вдвоём не самое лучшее решение. Уверена, ты не сидел без дела на своей фабрике все эти годы, но, чтобы ты там не сотворил - всё равно недостаточно. Надо иметь козырь в рукаве, иначе с Мирандой никак. Но, я думаю, ты уже и над этим подумал и снова что-нибудь изобрёл.

Демитреску даже не начинает дразнить Хайзенберга тем, как ему приходится унижаться, чтобы получить помощь. Она даже не говорит, что тоже согласна поступиться своей гордостью и старыми обидами, а сразу приступает к делу. У неё нет желания унижаться так же, как это сделал Карл, поэтому проще сразу нырнуть в обсуждение деталей, чем признать, что он ей тоже нужен, чтобы заставить всех виновных заплатить. В этот раз одной не справится, даже если очень захотеть. Альсина гордая, но не дура.
Хотя Карл бы поспорил с этим утверждением.

Отредактировано Alcina Dimitrescu (2021-06-06 13:13:38)

+2


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » фандомное » family issues