Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » между нами ток


между нами ток

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

вспышки по телу пробегают быстро
https://i.imgur.com/fSlXJnp.gif https://i.imgur.com/sM62a9i.gif
https://i.imgur.com/ML6hGLR.gif https://i.imgur.com/7VIdkn8.gif
Надя & Антон

+4

2

Темный небосвод пещеры нависает над моей головой, так  что мне становится тяжело дышать. Грудная клетка поднимается настолько сильно, что кажется еще один вздох, и она замрет в состоянии панической атаки, которой я не могу дать слабину. Кажется, что еще один вздох, и мои небесно-голубые глаза, что ищут в этой темноте хоть какой-то проблеск света - станут стеклянными и замрут в одном положении, сделав из меня фарфоровую куклу, запечатанную во тьме. Но света нет, вокруг меня лишь тьма и тихий шепот, похожий на змеиное шипение. Аккуратно повернув голову, я цепенею от страха. Я не могу кричать, не могу шевельнуться, мое тело парализует страх, и я чувствую настолько сильную беспомощность, что буквально кончиками пальцев ощущаю приближение костлявой подруги, от которой мне всегда удавалось сбежать. Это будет ложью, если я скажу, что не боялась умереть. Умереть за Алину, за собственные идеалы и взгляды. И совсем не важно, что я храбрилась, показывая свою уверенность в действиях. Сейчас, когда передо мной появляется нечто белесое, безобразно чешуйчатое с длинным алым, будто бы уже измазанным в моей крови, языком - я боялась.

Я не могла пошевелится, не могла крикнуть, не могла вызвать свою силу, что не раз спасала мне жизнь. Я не могла ничего, и от этого кровь стыла в жилах. А существо подходило все ближе, протягивая ко мне свою отвратительную когтистую лапу. Я пытаюсь зажмурится, пытаюсь не смотреть, пытаюсь найти мысли, с которыми была бы не прочь погибнуть, но и этого сделать я не могу. Все что у меня получается - стоять ровно, словно загипнотизированная овечка, и ждать собственной участи. Когтистая лапа оказывается прямо возле моего лица, касается длинными, черными когтями моего подбородка, а после сжимает его со всей силы, поднимая над землей. Морда демона смотрит настолько плотоядно, что мне кажется, я даже вижу ухмылку на его пасти.

- Маленькая, бедная гриша, - шепчет демон, разнося по темноте шепот змеи. - И что ты сделаешь теперь? - он глухо смеется, приближая меня к себе, не давая ни дернутся, ни давая даже слова сказать, сильнее сжимая мою челюсть. - Пока ты боишься собственной сущности, я всегда буду побеждать...

Он сильнее сжимает челюсть, притягивает меня к себе и открывает пасть с громким ревом.

Я резко сажусь в постели, тяжело дыша, потеряв всякий ориентир и понимание, в какой из реальностей сейчас нахожусь. Был ли то сон и продолжение моей ночной пытки, или же все, что мне приснилось - осталось далеко позади. Этот кошмар повторялся уже несколько дней, после того, как мы с Алиной и Инеж вернулись обратно в малый дворец. Этот кошмар, который мог быть наяву, преследовал меня каждую ночь, после того как я заглянула в глаза демона. И я не могла от него избавится. Не могла избавится от ощущения, что не получись у меня тогда воззвать к своей силы, воззвать к тому, что нам шквальным было непростительно использовать, и мой кошмар был бы настоящей явью. Ведь никто так и не знал, что ждет тех, кого убил демон: просто смерть, или же извечные мучения где-то у него во чреве.

Судорожно дыша, я спускаю ноги с кровати, касаясь холодного пола. Это немного бодрит, но не так сильно, как солнечные лучи, что пробивались сквозь плотно закрытые шторы.  Подойдя к окну, я открываю окно, позволяя себе буквально на мгновение зажмурится от прохладного холодного солнца. Тут было не так много снега, как в Старице, и это не могло меня не радовать. Легкий снег, что припорошил землю, не выглядел глубоким, а значит там, за этими окнами, не было никакой пещеры, демона, что хладным трупом покоился теперь в своей обители. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить свое сердце и дыхание, понимая, что все то что я только что видела - сон. Я жива, Алина и Инеж тоже. А значит я справилась. Все остальное было не так важно.

Отправившись в ванну, я позволяю себе задержаться там чуть дольше, чем обычно, словно пытаюсь смыть с себя остатки ночного кошмара. Я позволяю себе не заплетать волосы в косы, оставляя их волнами обрамлять лицо и доставать до плеч, лишь прячу парочку прядей за ухо, чтобы они совсем мне не мешались. Приведя себя в порядок и надев голубой кафтан, я все же выхожу из своих покоев, сразу же забываясь в делах. Я бегаю по дворцу, решая собственные дела. Ближе к полудню я отправляюсь на площадку, мы частенько там пересекались с Антоном, но в этот день, как и предыдущие, мой старый друг не удосужил ее своим присутствием.
«Что-ж, наверное у него есть более важные дела» - проносится в моей голове.

Ждать его весь день я не могла себе позволить, так что посидев еще пару минут, я убегаю в мастерскую и успеваю помочь там Давиду, и не замечаю, как с раннего утра день неумолимо клонится к вечеру. Как солнце уже начинает заходить, как желудок напоминает мне о том, что нужно бы поесть. Попрощавшись с Давидом до следующего дня, я убираю все свои наработки и отправляюсь обратно, предпочитая идти дорожками, где было мало других гришей. Мне нужно всего ничего, чтобы добраться до столовой. Совсем немного, чтобы быстро перекусить, ведь аппетит ко мне так и не вернулся в полной мере. И все было неплохо, ровно до того момента, как я не подняла голову. и не встретилась взглядом с Антоном. Он только зашел в столовую, но заметив меня, отчего-то развернулся на пятках и пошел прочь.

Слегка нахмурив брови, я извиняюсь перед подругой, которая что-то там щебетала о предстоящих днях, и быстро выхожу за Антоном из столовой, пытаясь его нагнать.

- Антон! - пытаюсь окликнуть друга, но тот даже не реагирует.

Нахмурившись сильнее, я направляюсь прямо в сторону комнаты, которую ему выдали, оказываясь рядом с ней даже чуть раньше [я всегда любила использовать многочисленные коридоры дворца, чтобы сократить путь] Антона. Это даже на мгновение выбивает меня из колеи, но ровно до того момента, пока дверь не открывается за мной снова и в комнате не появляется старый друг. Я резко поворачиваюсь на пятках, встречаясь снова с Антоном взглядом и судорожно выдыхаю. Он все же не иллюзия, а я ведь уже была готова усомнится в здравости своего сознания.

- Я думала мы встретимся сегодня на тренировочной площадке... Ты не пришел. - я смотрю на него внимательным взглядом. - У тебя все хорошо?

+4

3

Скрыть что-то в Малом дворце бывает невероятно сложно. Особенно, если даже не пытаешься. Так довольно быстро я узнаю, что у Нади есть жена, и никакой радости от того не испытываю. Ни потому, что это Тамара, ни потому, что она вообще существует, в природе обычно жизни существует жена Нади Жабиной, а мне это не нравится.
Могла бы сказать.
Но не сказала.
И узнаю я об этом по сплетням, которые шепчут, что там уж не все так хорошо, хотя мне от этого ни холодно, ни жарко.

Обиды вспыхивает каким-то неровным жестом раздражения. Мозг четко выдает границы дозволенного - у меня нет права сердиться на Надю. Эмоции требуют своего: она не сказала, почему не сказала? По хорошему нам бы поговорить, но зачем, если все еще слишком острыми гранями ранит, мысли путаются, все нервирует. Я так и не поговорил с Дарклингом, у меня нет желания встречаться с Надей для тренировок [тренировки последнее, о чем я думаю], и все идет наперекосяк. По крайней мере, меня не отсылают обратно, не запирают в тюрьму, а представляют к дрессировке юных гришей. Это тоже так себе развлечение: гляжу на них, вижу себя, все мои планы, все разбитые реальностью надежды. Из меня хреновый учитель, который будет тренировать до кровавых мозолей на руках и сломанных ребер потому, что я знаю, что смерть реальна, а убежать от ее можно лишь будучи в себе уверенным. Я могу сделать из них тех, кто будет способен выжить, но так ли это нужно всем нам?

Встречи с Надей я пропускаю одну за другой. Делаю вид, что забыл, проспал, не успел. Уговариваю самого себя, что так будет лучше; вру самому себе, что это не банальная обида, а увеличение дистанций, как то было раньше; забываю, что сейчас в моде единая Вторая армия, а не разделение по Орденам. Это странно, это интересно, но дистанция все равно сейчас как спасение, и голос Нади за спиной режет слух [не удалось уйти вовремя]. Аппетит пропадает одним махом, я делаю вид, что не слышу, прикрываясь утренним шумом желающих общаться. Удобно, что ни говори.
Мог бы, наверное, остановиться.
Мог бы, наверное, объяснить.
Но тогда мне придется не только фыркать Наде в лицо, но и задать самому себе вопрос, почему меня так болезненно беспокоит, что у нее есть личная жизнь. Ответ мне не понравится, дружбу можно вынести из охваченного пламенем революции Малого дворца, а любовь спасти не удастся. Признания будут лишними, окутанными собственным предательством, верность заслуживает только избранный вождь, и тогда потянется череда выборов между ним и Надей, не уверен, что смогу выбрать ее без оглядки на Дарклинга - его без оглядки на Надю.
Тупик. Почти как собственная дверь перед носом.

За ней я жду прохладу собственной комнаты [от жара камина бросает в лихорадку и я прошу не топить так безумно, что задохнуться можно], а встречаю Надю. Интересно, конечно. На это я не рассчитывал, это словно удар под дых. Аккуратно закрываю за собой дверь, только потом выдыхаю. Нет, Надя, у меня не все хорошо потому, что я ни черта не понимаю, что тут делаю, а ты вообще замужем.
- Я думал, что в чужие комнаты у нас не вторгаются без разрешения. Этому тебя Тамара научила?
Можно ходить вокруг да около, но раз Надя здесь, то она хочет поговорить. Раз она хочет поговорить, то почему бы и нет? В конце концов, нет ничего проще решения проблемы: расставить все на места, чтобы висок перестало ломить тупой болью раздражения от ее попыток быть рядом.

Но признаться в том, почему это так важно, я все еще не готов.

+4

4

Его слова, подобно лезвию ножа, разрезают воздух и сбивают мое еле слышное дыхание. Я хмурю брови, не понимая такой реакции старого друга, не понимая его попытки сбежать и спрятаться от меня, от моего существования и желания наладить то общение, которое когда-то у нас было до войны. Наверное, я была слишком навязчива, наверное, я не имел права лезть в его жизнь, будто бы у меня в его сердце было персональное место. Забавно было думать, что у  сердцебита сердце бьется также, как у других. Забавно было полагать, что после всех их тренировок. там, за дверьми и узкими коридорами, в них оставалось хоть что-то человечное, не чуждое другим.

Но еще смешнее было полагать, что Антон не изменился. Был все тем же мальчиком, которого я когда-то повстречала в этом огромном, для тогдашней меня, дворце. Что его улыбка все еще будет предназначена только мне. Что я имею права требовать от него подобного, не открывая всей своей жизни, не рассказывая ему о том, о чем ему бы следовало знать. И само это понимание больно вонзается куда-то под ребра, мешая сделать вдох. А может, эта боль лишь от того, что я пыталась опередить его, нагнать, поймать за руку, что забыла во время бега как правильно дышать.

- Что?

Вопрос за вместо ответа сам срывается с губ, с судорожным выдохом, возвращая меня в реальность. Я внимательно смотрю на Антона, он кажется раздраженным таким нахальством с моей стороны, хотя раньше, кажется будто сотни лет назад, мы легко нарушали подобный запрет навязанный Дарклингом. Тогда, будто бы в прошлой жизни, мы не боялись наказаний, шли против правил и умели улыбаться. Сейчас же. я буквально кожей ощущала, что он не рад нашей встречи. Не рад, что вернулся обратно. Не рад, что я посмела ворваться в его комнату, без приглашения. А может, это все мои собственные мысли? Быть может я надумывала себе причины, не мысленные ответы, на незаданные вопросы, чтобы хоть как-то оправдать собственное поведение? Глупо. Как же это было глупо.

- При чем тут она?

Я искренне не понимаю, почему он упоминает Тамару, почему из его уст ее имя звучит как очередной кинжал, направленный мне прямо в сердце. Ответь я не так, скажи я не то что он хочет услышать - и этот кинжал вонзится в сердце. Но я не позволяю себе об этом даже думать. Не позволяю  себе показывать хоть малое замешательство, кроме глупых вопросов, что срываются с губ до того, как я успеваю подумать. Тихий вздох снова вырывается с моих губ и я на мгновение прикрываю глаза. Мне нужно перестать паниковать, мне нужно перестать пытаться намотать драму в своих мыслях, ведь все может быть куда проще. Вот только думать рядом с Антоном, особенно с его подобным тяжелым взглядом, мне невыносимо.

Я поправляю невидимые складки на кафтане, и снова смотрю на Антона. Нестерпимо хочется его коснутся, но позволит ли он мне? Вряд ли. Он избегал меня несколько дней, пытался сбежать и сейчас. Вряд ли ему понравятся, что я позволяю себе нарушить границы его личного пространства. Вряд ли ему вообще нравится, что я нахожусь тут и задаю глупые вопросы, вместо ответа.

- Антон, я не понимаю, почему ты... - я хмурю брови и обрываю свои слова на полу слове, когда до меня все же доходит, зачем и почему он упоминает мою жену.

Невольно прикусываю нижнюю губу и снова прикрываю глаза, а в голове проносится лишь одно: «святые...». Я не рассказывала ему о Тамаре. Я не произносила ее имя, когда мы общались с ним; я не упоминала о том, что жената, что у меня кто-то есть, и этот кто-то - не просто шпион, но глава разведсети Николая. Что этот кто-то не просто близкая подруга, но та в кого я была в люблена, кто согревал меня ночами и заставлял улыбаться. Я не рассказывала ему ничего о личной жизни, зачем-то предпочитая прятать этот маленький островок в секрете, будто бы кто-то мог это разрушить. Иронично было, что мы сами это разрушали, но Антону об этом не известно. По крайне мере не от меня.

- Святые... - повторяю я уже вслух, проводя пальцами по волосам, убирая непослушные пряди. - Тамара тут не причем. Я сто раз врывалась в твою комнату, даже когда ты был без трусов, ты забыл? - я вопросительно смотрю на друга. - Я и без нее умею вскрывать замки, если ты об этом. Я хотела поговорить, и если единственный возможный из вариантов заставить тебя говорить, это ворваться в твою комнату - то мне не жаль.

Тихо фыркнув, я качаю головой. Лучшая защита, это нападение, особенно когда не хочешь принимать причину всего происходящего. Я смотрю внимательно на Антона, не прекращая хмурится и едва облизываю губы. Мне так страшно задавать этот вопрос, но не узнай я это, не всковырни я эту болячку, он так и продолжит избегать меня, а после и вовсе уедет обратно на Фьёрду, оставив меня тут, как и в прошлый раз.

- Прошу, не говори, что ты избегал меня из-за нее. Из-за того, что я не рассказала... - мое выражение лица меняется на умоляющее, и я до сих пор не сдвинулась с места.

Я никогда бы не поверила, что моя связь с кем-то, что я позволю себе кого-то полюбить, так сильно сейчас будет выбивать землю из-под ног. И дело было даже не в том, кто это был. А в том, как среагировал на это Антон, заставая меня меня врасплох.

+4

5

Смотрю на Надю и жду. Она умная девочка, сама поймет, пусть и нужно несколько минут. Мой взгляд не сулит ничего хорошего, внутри распадается злость и сожаление. Злость на нее за то, что промолчала [мы же живем без тайн, да, Наденька?], сожаление, что я уезжал, я упустил, но иначе быть не могло. Мы вопреки всем запретам сохраняли дружбу [может, в ней было что-то еще?], а теперь ничего не остается, Надя чужая, Надя мне не принадлежит, и это ломает меня ударами в солнечное сплетение, гулким биением сердца, болью на вдохе, сипящем выдохе и еще в двух сотнях мелких реакций моторики.

Я не отвечаю. Ни на первый, ни на второй вопрос. В комнате прохладно, а мне жарко, и я расстегиваю пуговицы кафтана, они тугие, поддаются плохо [а может просто пальцы непослушные], минута-две-три, но все же пуговицы поддаются. И расстегиваю их, стягиваю кафтан, присаживаюсь на край стола, чтобы видеть Надю, ее непонимание, ее растерянность. Она гадает, что не так с Тамарой, лучше бы гадала, что не так со мной, впрочем, со мной все так, а этот разговор не должен происходить. Правильное решение: схватить штормовую ведьму за локоток и выставить вон из комнаты, но я не двигаюсь с места, пока она мечется.
Понимание на ее лице становится наградой, мне почти приятно, когда до нее доходит. Вдох-выдох, все сложнее, все проще. На потолке комнаты лепнина, в центре красочные рисунки из жития святых. Святые - это недооценённые гриши, умершие потому, что отказникам было... завидно? Обидно? Что именно?
Все мы были бы там, если бы не Дарклинг.

- Да, это ценное воспоминание, я и без трусов, - все же не выходит сохранить вид полной отрешенности. Это, конечно, и правда было замечательно, особенно учитывая, что под одеялом оставались милые девочки-гриши, а я надевал трусы и уходил в компании Нади, решать ее детские проблемы. Я никогда ей не рассказывал о тех, кого бросал ради нее, а она мне не рассказала о том, кого оставила для себя, при себе, в своей жизни. Мне хочется сжать пальцы на ее плечах, трясти ее до того момента, когда она поймет. Но на лице Нади и без этого уже отражает весь ее мыслительный процесс.
- И когда ты собиралась мне рассказать? - Сухо интересуюсь, все так же не двигаясь с места. Скрещиваю руки на груди. Никакого права требовать, звучит в голове отстойным демаршем возражение моим действиям. Но пока Надя выглядит виноватой, я продолжаю вдавливать ее чувство вины [ты же хотела, чтобы никаких секретов], где, дьявол ее забери, мое милое письмецо с "я вышла замуж"? Можно было бы сделать вид, что как лучший друг, я могу требовать подобного, но сейчас я не чувствую себя лучшим другом.
Вообще другом.

- И как, ты счастлива?
Я не знаю точно, как выглядят счастливые люди. Существуют ли счастливые люди или это миф? Может, такой должна выглядеть миленькая женушка Надя? А может ей не хватает того нежного блеска в глазах?
А может сплетни не лгут, что Тамара больше времени проводит за пределами Малого дворца, а то и Ос Альты.
- Не одиноко?

+4

6

Я должна была рассказать ему. В ту первую встречу, после нашей долгой разлуки. В той беседке, когда мы были скрыты от чужих глаз. Я должна была рассказать ему, что жената, что я не одна, что у меня есть крепкое [пусть и женское] плечо рядом. Что его место, человека на которого я могла рассчитывать в моменты собственного бессилия, было занято. Я должна была отправить ему письмо, в котором громко заявляла: "я влюблена." Я должна была, но не смогла. Не смогла отправить это письмо, как и многие другие, которые до сих пор хранились в моем тайнике в виде старой шкатулки, под полами собственной комнаты. Тамара о них не знала, да и я сама, признаться честно, почти забыла о них. Почти стёрла из своей головы все слова, что адресовывала Антону, все признания юной, глупой гриши, которой когда-то я была. Я почти забыла. Почти.

Сейчас эти слова с новой силой атакуют мой разум, возвышая желание оправдаться. Оправдаться за то, что полюбила другого человека, за то что не убилась, пока искала его, каждый день мирясь с мыслью, что он пал в бессмысленной войне. Наверное, мне тоже стоило погибнуть, сломаться, как ломались остальные. Я должна была остаться один на один со всеми кошмарами, что преследовали меня по ночам и до сих пор не отпускали. Антон давит на чувство вины, забывая о том, что я была для него лишь другом. Всегда была. Скольких его девушек я пережила? Скольких видела в его постели, но делала вид, что не замечаю? Я не говорила ему, не говорила о своей глупой ревности, на которую не имела тогда никакого права. Так какое право он имел сейчас всем своим видом вызывать во мне чувство вины, за то что я повзрослела, за то что пошла дальше, за то что не сказала? Ведь из всего этого, свою вину я могла признать лишь в одном — я не сказала ему о своём статусе, не кричала при первом удобном случае, стараясь отложить этот разговор в далекий ящик, в надежде, что нам никогда не придётся поднимать эту тему, не сейчас, когда на повестке дня были вопросы поважней того вопроса: кто с кем спит.

Неровный, раздражённый выдох срывается с губ и умоляющее выражение моего лица принимает совершенно другой вид. Я чуть вздергиваю носик, приподнимая голову, не свожу взгляда с Антона. Когда-то давно я не могла выдержать его тяжелый взгляд, я отводила глаза, пыталась спрятаться, сейчас же все было иначе. Я смотрела на него внимательно, отмечая закрытую позу, смотря на то как он три минуты не может справится с пуговицами, вызывая во мне желание помочь ему. Но я не двигаюсь. Я не позволяю себе присесть, не позволяю себе вальяжно расположиться в кресле, чтобы быть с ним на равне [глупо, он выше меня настолько, что это ему нужно присаживаться, чтобы удобнее было на меня смотреть]. Нет. Я не двигаюсь с места, позволяя себе лишь тихо хмыкнуть на его слова о ценном воспоминании.

Когда я собиралась ему сказать? Хороший вопрос, ведь письмо с этим известием никуда не делось. Я не выбросила его, как не смогла и отбросить глупую привычку писать в пустоту.
— Когда? — переспрашиваю я, внимательно смотря в глаза Антона. Только бы сердце не забилось быстрее, только бы голос не дрогнул. — Может быть никогда, не думал об этом? Не думал, что я не обязана оправдываться за то, что произошло, пока ты воевал? Как и ты не обязан говорить, сколько женщин побывало в твоей постели.

Я тихо хмыкаю, едва качая головой. Почему-то собственные слова о женщинах в его постели задевают меня сильнее, чем вероятнее заденут его. Почему-то сердце неприятно сжимается от одной только мысли, больно укалывая чувством ревности, на которую я не имела права. Которую я давным-давно изжила из собственного сознания. Видимо не до конца. Видимо появление Антона в моей жизни снова вносило свои коррективы, а я даже не успевала этого заметить.

— Не строй из себя святого, Антон. Ты полон тайн настолько же, насколько у меня секретов.

Я начинаю ему дерзить, хотя и планировал говорить с ним спокойно. Я начинаю защищаться, сама того не понимая, потому что он слишком ловко нажимает на больные точки. И это не удивительно . Он был сердцебитом, он мог заставить говорить любого, и этим любым была сейчас я. От его вопроса , я невольно замираю, теряя дар речи. Вот я была готова обвинить его во всех смертных грехах, а теперь не могла собрать мысли в единую цепь. Его вопрос застаёт меня в расплод, хотя не должен. И это замешательство, мое молчание затягивается на минуту, две, прежде чем я нахожу, что ему ответить.

— Я люблю ее, Антон. — ответ звучит не так, как он хотел услышать, это я понимаю и сама.

Он спрашивает меня о счастье, но я и сама не знаю, счастлива ли я. Что я чувствую именно сейчас, когда вспоминаю о Тамаре ? Что я испытываю, когда вижу ее улыбку? Улыбаюсь ли я на автомате, потому что так принято в обществе, или может быть искренн? Его вопрос выбивает меня из колеи, но я всем своим видом стараюсь сохранять ледяное спокойствие. Я все же расстегиваю верхние пуговицы кафтана, а после и остальные, поправляю подол и сажусь в кресло. Матушка всегда говорила, что в ногах нет правды, а этот разговор не обещал быть легким.

— Мое одиночество или его отсутствие не твоё дело. Как и не дело тех, кто распространяет слухи. — спокойно, возвращая дерзость своему голосу, отвечаю я. Снова хмыкаю, смотря на Антона с толикой напускного разочарования. — Неужели Антон Уваров, что привык проверять информацию, поверил слухам? Заместо того, чтобы спросить у меня, ты предпочёл собирать слухи по углам завистников, желающих увидеть мое падение.

Одна мысль о том, что эти слухи дошли и до Антона неприятно ранят. Сердце начинает биться чуть сильнее, выдавая мое беспокойство, но внешне я не проявляю никаких эмоций, кроме разочарования. Научилась этому за время войны, научилась строить стену, не подпуская к себе никого, не показывая собственную слабость. Только с ним это может не пройти, никогда не проходило.

+4

7

Надя показывает зубки. И это вызывает восторг, который я мело маскирую безразличием на лице. Но жаль, что она так быстро осознала отсутствие своей вины, и давить на нее теперь нет возможности - Надя вздергивает подбородок, гордая в своем желании отстоять право на личную жизнь.
- А тебя это беспокоило? Количество женщин в моей постели.
Надо же, замечала их. Значит, это я многое не замечал в ней. Не замечал того, как она выросла, как из гриша-подростка превратилась в гриша-девушку, способную влюбиться так сильно, чтобы связать себя узами брака. Я видела Тамару, красивая шуханка с золотистыми глазами, но не в моем вкусе. Никакого шовинизма, просто не мой вариант отношений, и сейчас мне очень хочется оттеснить от не то телохранительницы Ланцова, не то главной разведчицы Надю. Просто потому, что раздражает все это.

- Ну что ты, святая у нас всех одна, Алина Старкова, неприкосновенная, неподкупная и еще куча не. - Но сейчас Старкова меня интересует совсем уж мало, гораздо интереснее, куда приведет нас текущий разговор, которого я не просил, но Наде было нужно. Вот теперь мы говорим.
Вернее, молчим. Потому, что мой вопрос явно заставляет девушку призадуматься. Не так уж все безоблачно в ее жизни, стоит ли об этом говорить со штормовой ведьмой, которая тучи допустила на своем голубом и чистом небе.
Надя молчит, а ее сердце бьется быстрее, ритмично, сильно, но все быстрее [лжет?], я качаю головой, но оставляю за ней право все же придумать убедительный ответ. Но убедительности Наде не хватает.
А мне не хватает ума сделать вид, что я ей верю. Потому, что переломная точка разговора, где можно признать ее правоту и разойтись миром, делая вид, что все хорошо [лгу теперь уже я, уже самому себе], но я упорно гну свою линию, словно лишаюсь всякой точки опоры.

Я рою нам могилу в будущем. Я рою могилу ее браку. Я рою могилу для нашей дружбы.
Я хочу сказать ей, что счастливой Надя не выглядит. Те, кто в самом деле счастливы в своих отношениях, не прячутся за ответом, в котором нет смысла.
- Я не спрашивал о том, любишь ты ее или нет.
Может, и любить. Можно любить и быть несчастным. И Надя всем своим видом выражает откровенное сопротивление этой истине, когда остается, а не сбегает за дверь; когда усаживается, а не забивается в угол. Склоняю голову к плечу - между нам расстояние в вечность, а не в жалкие метры моей комнаты. Хочу подойти, но остаюсь на месте, запрещая себе поддаваться нотам слабости, желанию защитить Надю [она не слабая, она просто ранена, но не слабая].

- Я проверяю информацию, в разговоре с тобой. А ты не отвечаешь на заданные вопросы, из чего я делаю вывод, что жизнь твоя могла бы быть повеселее. Если бы ты в самом деле чувствовала бы себя на своем месте, то не устраивалась бы в кресле тут, чтобы доказывать всем своим видом, что я дурак, а ты права.
Может, я и дурак. Несусь на всех парах мордой в стену. Боткин бы сказал, что я просто болван, я бы расхохотался. Боткин был мертв потому, что принял не ту сторону, я - все еще жив.
- Знаешь, у меня нет времени на все эти милые расшаркивания. Жить вне Малого дворца хорошо, благодаря этому понимаешь, как много всего наносного в местных игрищах в интриги. Мне это не нужно, - поднимаюсь со своего места. - Хочешь изображать счастье - фальшиво, кстати, Надя, что-то слишком фальшиво - продолжай, но не трать на это мое время. Готова честно отвечать на вопросы, значит, отвечай. Третьего тут не дано.

+4

8

Война нас разделила. Она развела нас по разным сторонам, руша все то прекрасное, что когда-то было в нашей, в моей, жизни. Она отняла понимание, отняла искренние улыбки и чувство, что ты не одна в этом проклятом мире. Она оставляла за собой лишь боль и трещины, что были похуже Каньона, что когда-то создал «еретик». Она оставляла надрывы, которые не прекращали кровоточить, ломали людей изнутри, оставляя снаружи холодную оболочку. Наверное, со мной было также. Наверное, я зря кичилась ощущению, что я справлялась лучше, чем Сергей и остальные гриши. Наверное, я настолько глубоко закопала себя настоящую, что мне было отвратно даже подумать о том, насколько сильно меня изменила эта война, что была лишена всякого смысла.

Я начала понимать это в полной мере лишь тогда, когда в мою жизнь вернулся Антон. Лишь тогда, когда его тяжелый взгляд, скрещенные на груди руки были обращены ни к кому-то, но только ко мне. Когда его улыбка больше не была такой искренней, такой теплой и «домашней», а слова все больше наполнялись ядом. Он винил меня в том, что я не сказала. Он винил меня в том, что я не открыла «страшную» тайну собственного взросления, хотя была не обязана. Я не обязана была рассказывать ему про Тамару, не обязана была отвечать и на вопрос, насколько сильно меня беспокоило количество женщин в его постели. Не беспокоило, ровно до этого самого момента, ровно до этого самого, совершенно беспощадного, разговора о чувствах, которым не было тут места.

- Что ты, я давно потеряла счет и интерес твоим женщинам, а уж о тех, о которых ты не рассказывал - так подавно. - огрызаюсь достаточно мягко я, тихо хмыкнув себе под нос и закатив глаза.

Удобно устроившись в кресле, я рефлекторно прижимаю голову к высокой спинке сидения и прикрываю глаза. Этот разговор выматывает, хотя по сути он даже еще не начался. Он выматывает потому что я не любила говорить о своих чувствах. Не любила вытаскивать все свои переживания наружу, показывая насколько мне страшно, одиноко, больно. Даже разбитые в кровь коленки, когда ранки неприятно щипали, я проходила без пророненной слезинки, пока за мной не закроется дверь. И это выматывало. Антон хотел правды, хотел получить ответы на свои вопросы, хотел выпотрошить из меня то, что я глубоко зарывала внутри собственного тела, что, кажется, забывал о том, что мы не на допросе. Что я не враг, что я пришла сюда не для ругани, но для того, чтобы расставить точки над «i» и понять, кто мы друг другу.

Его слова об Алине раздражают настолько, что я открываю глаза и чуть ли не порываюсь подняться с удобного кресла. Чуть хмурю брови и сильнее сжимаю челюсть, раздраженно выдыхая воздух. Алина сейчас была не при чем. Алина вообще не имела никакого отношения к нашему разговору, но Антон упорно винил ее во всех смертных грехах. Будто бы статус «святой» сразу делал ее виновной во всех проблемах нашей жизни.

- Прекрати приплетать Алину ко всем своим проблемам, Антон, - через зубы, даже кажется с толикой угрозы, проговариваю я, внимательно смотря на своего друга. Только вот друга ли? - Она не имеет отношения к этому разговору, как и горячо тобой любимый Дарклинг. Или ой, - я касаюсь пальцами, что вечно были холодными, своих губ и слишком наигранно показываю удивления. - Дарклинг тоже был в твоей постели?

Мне даже не жаль, что я говорю об этом. Мне даже не жаль, что я пытаюсь Антона задеть словами, заставить его подняться со своего места, показать себя настоящего. Насколько я помнила, большинство мужчин не любили подобные шутки, они задевали их честь и достоинство. Но ведь сейчас Антон вел себя не лучше. Он спрашивает про Тамару, что была женщиной, не мужчиной. Он ведет себя так, словно будь она мужчиной и ему было бы проще совладать с информацией, под кодовым знаком: «Надя повзрослела». Я достаточно громко хмыкаю, закатывая глаза и тут же снова расслабляюсь в кресле, смотря на Антона чуть прищурено. Он подмечает неверно поданный ему ответ, подмечает что я не хочу отвечать на заданные вопросы и делает какой-то свой, определенный вывод, что начинает раздражать.

Раздражать, потому что стена защиты рушится под его натиском, будто бы могло быть иначе. Будто бы он не сердцебит, а я не какая ни шквальная. Раздражать, потому что он не отступает и ему не достаточно того, что я уже сказала. Это все вызывает лишь одно желание - устроить в его комнате беспорядок, натравить на него ураган, наслать на него молнию, чтобы та привела его в чувство. От одной этой только мысли, сердце делает кульбит с громким «ух», которое вряд ли уйдет от внимания Антона. Пальцы невольно сводит мелкой судорогой, и я перевожу на них взгляд, стараясь выкинуть из головы голос из сна. Прикрыв глаза на мгновение, я считаю до пяти, сжимая пальцы и растирая их о собственные ладони.
Мне хочется не слушать, не слышать Антона. но его слова долетают до моего сознания даже тогда, когда я этого не хочу. Его голос прорывает гул наступающего шепота, сначала эхом, а после все сильнее и сильнее возвращая меня в реальность. Как жаль, что возвращаюсь я в нее исключительно на словах о фальши. Медленно подняв голову, я смотрю уже на поднявшегося Антона, наклоняю голову к плечу, сама того не замечая, что за улыбка появляется на моем лице.

- Фальшиво значит. Что ж, признаю - я не актриса. Но давай поговорим о фальши, мой старый друг, - я поднимаюсь с кресла и делаю шаг к нему навстречу - Ты слишком фальшиво делаешь вид, что тебя не заботит то, с кем я. Хотя тебя это не касается. - еще шаг. - Ты слишком фальшиво делаешь вид, что тебя заботит мое счастье. Хотя счастлива я была лишь тогда, когда не было войны. - и еще один. - Ты слишком фальшиво хочешь, чтобы я ушла. Хотя уже сто раз мог бы выставить меня за дверь. - я подхожу к нему ближе, оставляя расстояние лишь вытянутой руки. - Так что не говори мне о фальши.

Наклоняю голову к плечу, рассматривая Антона. Только сейчас замечаю небольшие синяки под его глазами, напряженно сведенные скулы, и холодные глаза. Он пытается отстранится, или мне только кажется? Он пытается вывести меня на чистую правду, но сам скрывает то, в чем не может признаться. Для этого не нужно было быть сердцебитом, чтобы понять. Для этого достаточно было быть его старым другом, что знал все его уловки еще с раннего детства. И, к несчастью Антона, я была такой. И мне нужно было бы сейчас остановится, сказать что я ухожу, что он может уезжать в свою прекрасную Фьёрду дальше мерзнуть в палатках, но я не предоставлю ему такого удовольствия. Нет. Я начала этот разговор, и я его закончу.

- Хочешь ли знать счастлива ли я? Счастье не имеет никакого смысла, - проговариваю я, смотря на мужчину и бессовестно лгу. Лгу, позволяя сердцу стучать чуть быстрее, потому что любой человек хочет быть искренне счастлив, и я хочу верить в эту ложь. - Хочешь ли знать почему она? Потому что она была рядом, когда я была готова сломаться. Она вытащила меня, и я люблю ее, - едва пожимаю плечами, а после качаю головой. - Ты не в праве злится на меня за это. Не вправе отчитывать, не вправе упрекать. Тебя не было здесь, рядом со мной, слишком долго, Антон. Ты даже сейчас пытаешься сбежать от разговора, так и не ответив на мой единственный вопрос. Так как ты там сказал? Готов честно отвечать - значит отвечай.

Я не свожу с него взгляда, едва улавливая его запах. Но не двигаюсь с места. Я не выпущу Антона из его же комнаты, если придется, но получу ответы, которые мне тоже были необходимы. Необходимы, потому что в моей жизни и так был кавардак, потому что Тамара пропадала на заданиях и я сама пыталась разобраться в собственных чувствах к ней. И поведение Антона не добавляло ясности в происходящее.

Отредактировано Nadia Zhabin (2021-06-04 10:43:23)

+4

9

- И потому мы о них все еще говорим короткими фразами?
Если бы Надю не волновало количество моих любовных интересов, эта тема бы уже затухла по сроку давности. Но Надя продолжает, и я довольно улыбаюсь. Что ж, пора признать, еду по наклонной, спотыкаясь поминутно, без шанса затормозить. Вспоминаются катания на санках, когда разгоняешься, впрыгиваешь на них, и летишь вперед, не то в сугроб, не то в дерево.
Так и тут: санки разговора разгоняются, в голове отчетливая мысль, что соскочить не выйдет, а где-то внутри страх перемен [но это нормально], и я просто хочу закрыть глаза, а вместо этого смотрю на Надю. Которая вполне себе сойдет за стену.

Усмехаюсь на то, как Надя реагирует на упоминание святой.
Еще шире усмехаюсь на слова о Дарклинге.
- Если очень хочется знать, спроси у него самого, - многозначительно пожимаю плечами, оставляя ей выбор, что она хочет думать. Если Надя надеялась вывести меня из себя своим вопросом, то зря, а вот ее сердечко бьется загнанной в силки птичкой, где отбивается сбивчивым ритмом. Я вижу все признаки недовольство, их сложно не заметить. Надя хочет устроить мне тут ад, и если бы попробовала, то я бы останавливать не стал. Беспорядок можно убрать, смертью мне все это не грозит. Но гораздо интереснее наблюдать за внутренней борьбой, завершающейся на кончиках пальцев, чтобы взорвать все окружение. Я готов к тому, что мебель взлетит в воздух, что шторы сорвет порывом ветра. Я готов к любому варианту, вслушиваясь в сердцебиение маленькой штормовой ведьмы.

Но теперь уже мое сердце бьется сильнее. Когда Надя встает из кресла, первая моя мысль - уходит. Но нет. Очевидно, Надя решила что-то доказать не то мне, не то себе, и каждый ее шаг приближает ко мне, но я все еще не знаю, что делать. Фальшивости во мне нет, я не скрываю своего интереса, поэтому все еще мы говорим. Поэтому все еще не выставил ее из своей комнаты. Но тем не менее, я не начинаю ей ничего объяснять, я просто молчу. Потому, что мне уже не все равно [давно, но признаваться всегда не просто], я просто жду, что сделает Надя.
Уже мое биение сердца идет неровным ритмом, сбивается в ответ на каждый шаг Нади, я почти не слышу ее слов, но вижу каждое ее движение, жадно им внимая. Расстояние сокращается, напряжение возрастает, в моей голове стартует обратный счет какому-то решению.

Любит Тамару, значит?
- Зачем ты мне пытаешься доказать свою любовь к ней, Надя? Потому, что именно это ты и делаешь сейчас. Мне это не нужно. Я все еще не спрашиваю тебя об этом, о другом, но не об этом. Так кого ты пытаешься убедить в своей любви? Меня? Или себя?
Протянуть руки легко. Мои пальцы сжимаются на ее локтях, одно движение, чтобы притянуть к себе девушку. Я смотрю на нее сверху вниз, чувствую ее запах, скольжу кончиками пальцев по ее щеке. Это не развилка событий. Все развилки пройдены, неучтены. Это все еще бесконтрольные санки, которые мчатся куда-то вперед, в стену, в дерево, в сугроб. В финале один исход, разбиться о реальность, ранее непризнаваемую.

Я принимаю свое решение, не оставляя выбора Наде. Уйти сейчас она уже не сможет, и мне все равно, насколько ее это изломает. Потом я буду жалеть, не о решении, а о необходимости выбора и боли в ее глазах. Но сейчас я не жалею, когда склоняюсь к ее губам, когда целую ее, когда прижимаю ее хрупкое тело к себе так крепко, чтобы не смела пытаться выкрутиться. Чтобы не смела задавать вопросы. Чтобы ответила своим действием на все вопросы, уже даже не мои, а скорее свои.
Мне даже интересно, как после этого она вернется к своей жене.
Даже если это просто поцелуй.
Но что-то по ритму ее сердца подсказывает, что все это не свернется в минутную слабость. Для этого ей нужно просто ответить.

+4

10

Мне стоило бы остановится. Мне стоило бы перестать дергать большого льва за усы, требуя ответы на собственные вопросы, к которым Антон даже не имел никакого отношения. Мне следовало бы встать с кресла и уйти, не подходить к нему, а оставить его в одиночестве со шлейфом моих духов. Но я подхожу ближе, провоцирую, играю. Я требую ответов, в надежде что он даст мне их. Что он разложит все по полочкам, объяснит, почему мое сердце так безумно начинает стучать каждый раз. Почему я так боюсь, почему руки предательски мерзнут, хотя в его комнате нечем дышать. Пока он говорит о моих попытках уверовать его в своей любви к Тамаре, я чувствую как задыхаюсь. Чувствую, как хочется расстегнуть верхнюю пуговицу рубашки, жадно хватая губами воздух. Как хочется кричать, о том, какой же на самом деле он болван и что я...

А что я? Люблю его? Позволила себе упасть в воспоминания о прошлых чувствах, о которых не смела признаться никому, кроме скомканной и брошенной в огонь бумаги? Что его появление в моей жизни устроило бардак внутри меня, и все чего мне хочется сейчас - это исчезнуть, испарится, подобно теням Дарклинга? Смешно. С каждым новым подобным вопросом, я путалась в себе все сильнее, подобно птице попавшей в сети паутины огромного, доисторического паука. И этим пауком был Антон. Его глаза гипнотизировали, его ровное, с первого взгляда, дыхание нервировало больше, чем духота в его комнате. Каждое его движение, каждое его слово злило меня все больше, и мысль о том, чтобы прижать его к стене собственным даром уже не выглядели так безобидно, как казалось на первый взгляд.

- Ты не спрашиваешь, но твой вопрос это подразумевает, - спокойно замечаю я, позволяя уголкам губ приподняться, беря себя в руки и сдерживая раздражение. - Я не пытаюсь тебя убедить, хотя бы потому что ты не слышишь меня.

Слышит. Слышит мою ложь самой себе же, которую я принимаю за чистую монету. Которую, как мне кажется, должны принимать и остальные. Никто не должен видеть моих сомнений, никто не должен распускать слухи, что были лишь подтверждены в нашей с Тамарой комнате. Никто не должен знать, что в той, с виду, идеальной паре была трещина, которую я сама когда-то нанесла, собственными сомнениями. Я лгала, пыталась верить в то, что говорю, а Антон совершенно не помогал. Он молча наблюдал за моими движениями, молча соглашался [или мне только казалось?] с моими словами. В какой-то момент мне даже хотелось спросить, слушает ли он меня. Но я не успела.

Его горячие руки, подобно огню, касаются моего локтя, чем обжигает кожу даже под кафтаном. Он ловко, без особой силы притягивает к себе и касается пальцами моих щек, отчего я теряю дар речи. Всего секунду назад я была готова дальше атаковать его словами, доказывать то, что ему совершенно было не интересно, а сейчас не могла и слова выдавить из себя. Я даже не сразу понимаю, как его лицо оказывается напротив моего, как его губы касаются моих, а сам мужчина прижимает меня к себе, да так, что я не могу пошевелится. Его поцелуй обжигает губы, заставляет сердце сделать кульбит и остановится. Остановится на секунду, которая кажется мне вечностью. Остановится на секунду, которой достаточно, чтобы все мои заявления посыпались прахом, подобно хрустальной крошке от только что разбитого дорогого бокала. Я широко распахиваю глаза, пытаюсь отстранить его от себя, но хватка Антона не дает мне и пальцем пошевелить. И я поддаюсь...

Я ломаюсь, позволяя потаенным чувствам взять верх, позволяя едва протиснуть руки между нами, но только чтобы сильнее схватить его за кафтан и притянуть к себе, отвечая на поцелуй, о котором пожалею совсем скоро. Эта минутная слабость разрушает все, что я так хотела защитить, огородить от окружающего меня мира. Эта минутная слабость стоит моей уверенности в любви к Тамаре, но мысль о ней возвращает меня обратно. Я отпускаю кафтан Антона, опуская руки, но не отстраняясь от его губ. Позволяю себе укусить его, чтобы в следующий момент, сложить быстро печать и оттолкнуть мужчину от себя, не сильно, лишь чтобы тот отпустил меня. И тут же позволяю звуку звонкой пощечины заполнить комнату друга.

- Не смей. - голос дрожит, руку прижгло от пощечины, но я не свожу неуверенного [куда только подевалась вся моя уверенность до этого?] взгляда с Антона. - Не смей поступать со мной, как поступал с другими... Я не одна...

Я обрываю фразу на полуслове. Не одна что? Не одна из тех кого когда-то также соблазнил Антон? Я ведь видела, я знала,  как он действовал и всегда злилась на тех, потому что это была не я. Глупая детская влюбленность и сейчас отзывалась в моем сердце слишком яро, чтобы я могла сопротивляться. Глупая детская влюбленность, о которой Антон никогда не подозревал и вряд ли поймет сейчас. Поймет, насколько сильно он был мне дорог, насколько сильно я ревновала его, но никогда этого не показывала. Сейчас он ведет себя подобно эгоисту, но от этого не становится легче. Это не отрезвляет мой разум. Не отрезвляет разум и попытки думать о Тамаре, что слишком часто пропадала на заданиях, оставляя меня одну. Не отрезвляют мысли и о том, что я говорила ей о верности, обещала быть рядом. Вместо этого, где-то внутри появляется червяк сомнений, что потихоньку сжирает все адекватные решения, что подобно демону из подземелья шепчет мне лишь об одном. Я ведь видела его, но не предала тогда этому значения.

И мне стоило бы уйти, мне стоило бы громко хлопнуть дверью, но вместо этого я поддаюсь голосу, шипящему внутри, и подхожу к нему, чтобы в следующую секунду притянуть за ворот кафтана и впиться в его губы далеко не таким невинным поцелуем, как сделал это Антон. Я запускаю пальцы в его волосы, заставляя мужчину наклониться ко мне чуть сильнее. Эта слабость, этот порыв, будет стоить мне кучей неловких моментов в последующем. Но сейчас для меня это было неважно. Маленькая Надя внутри радуется, что некогда ее детская мечта сбывается, пока другая часть меня пытается достучаться до здравости мыслей. Как жаль, что здравость мыслей сегодня была недоступна. Не в эту секунду, пока мое сердце бьется подобно ритму барабанов, пока внутри все приятно сжимается от наслаждения простым поцелуем.

+2

11

Как же это бесит - попытки Нади прочитать что-то между слов моих вопросов и ответов. Причем ошибочных попыток, неправильных угадаек, зачем все это, лишние слова и глупые надежды спастись вне нашего разговора, который ломаной линией рвет обоюдное спокойствие. Я все еще могу держать лицо, но за ним буря собственных эмоций, которые не подлежат контролю. А Надя ломится в закрытые двери, ломает их в щепки [святые, да зачем все это?], и не видит ничего, что с ней самой происходит.

Мне хочется, чтобы Надя перестала ковыряться в бессмысленных словах. Они ведь в самом деле бессмысленны одними и теми же формулировками и попытками что-то друг другу доказать. Я это понимаю, когда ее целую. Понимаю так ясно, что точка невозврата практически пройдена, но еще есть шанс, если она меня оттолкнет, скажет, что любит Тамару, счастлива с ней, скажет искренне. Дело не в том, что я не хочу бороться за нее, но в том, что это все сводит меня с ума. Будь я уверен в ее желании жить долго и счастливо со своей женой, наверное, бы благословил.
Или нет.
Нет. Точно нет.

Круговоротом движений проходит момент. Почти болезненная хватка нежных пальцев на моем кафтане, следом отрезвление ударом, от чего на миг кажется, что дух выбьет. Но это лишь слабый поток воздуха, бьющий поддых, отталкивающий меня, как напоминание, что характер Нади забывать не стоит.
Я не успеваю перехватить ее руку, пощечина хлестко звенит, оставляет след на моей щеке. Запоздало ловлю тонкое запястье Нади, сжимая его немногим сильнее, чем следует, чтобы не ударила снова, чтобы снова не запустила поток воздуха ветром в лицом. Спасибо, удовольствия в этом нет.
Я злюсь. Злюсь на то, что мой порыв Надя губит на корню, злюсь на ее смелость и трусость одновременно. Мне она отпор дает, но саму себя загоняет в рамки надуманной жизни в счастливом [нет] браке. От чего сейчас хочу просто взять ее за шкирку и вытолкать ее вон из моей комнаты.

- Не одна из десятка других? Знаешь, девочка моя, их не так уж много, чтобы бояться попасть в их череду, вот только с ними я разговоров не веду. И по лицу они меня не лупят, - заставляю себя медленно разжать пальцы, отпуская из хватки запястье Нади [еще чуть-чуть, и мог бы сделать ей больно, мог бы переломать], выдыхаю. Вот дверь, вот ее свобода пустого мира, пусть валит в свою карамельную жизнь придворной изобретательницы. В мирок любви и покоя с уютной Тамарочкой, в мирок веры в свою святую.
У Нади сердце колотится, как бешеное; мое вот-вот выскочить из груди. Я качаю головой, но губы так и не произносят посыл за дверь. Неожиданно приходит осознание, что я дико устал в последние недели, а то и парочку лет, но мне все еще милее граница с Фьердой, чем эти разборки при дворе, Дарклинге, Старковой и Ланцове. По большому счету не правы все, но я выбрал сторону, а потому делаю вид, что все хорошо. Впрочем, эта сторона мне кажется все еще лучше любых иных.

Я отворачиваюсь от Нади. Не видеть ее взгляда, не видеть ее губ, которые только что целовал, не чувствовать ее податливого тела, которое только что было в моих руках. Но едва я успеваю дернуть пуговицы на манжетах рукавов, как все снова летит к демонам. Я не понимаю, что происходит, но я снова обнимаю Надю, и в этот раз уже жадный поцелуй становится ее инициативой, на какое-то время отпуская меня на роль второй скрипки. Ее пальцы в моих волосам, мои руки на ее талии, ее сердце, кажется, бьется уже в моей груди, но его заглушают слои одежды, а у меня пустеет в голове. Здравый смысл плавно уходит в сторону, оставляя лишь одно желание, и это желание доводит меня куда-то, где за пару шагов я прижимаю Надю к стене, аккуратно находя одну за другой пуговицы ее кафтана.
Я могу остановиться. Я могу это сделать, выставив ее разбираться сначала с Тамарой, а не падать в адюльтер, который выжрет Надю изнутри.
Я могу, но не хочу этого делать. Это для благородных. А я - какой есть. И уже мои пальцы зарываются в ее волосы, пока я отбрасываю полы ее кафтана в сторону и накрываю ее грудь ладонью, ощущая сквозь тонкую ткань рубахи жар ее тела.

+3

12

Я не реагирую на его слова. Пропускаю их мимо ушей, не заостряя внимания на колкостях, не даю ему и шанса сбить мою уверенность в собственных действиях. Уверенность. Кажется, я придумала ее сама, желая выплеснуть на Антона все то, что копилось годами. Все то, что хранилось в самом потаенном месте в моем сердце. Я любила его. Той самой детской влюбленностью, которая проходит или незаметно, или оставляя в сердце шрамы. Моя влюбленность оставляла шрамы. Мои надежды, что были разрушены несколько лет назад, осколками впивались в то, что принято называть девичеством, впивались в то, что я нежно хранила, оберегала от других.
Я любила его, когда он был рядом, любила, когда он был в был в холодных снегах Фьёрды. Я думала о нем каждый божий день, хотя того не желала. Я шла вперед, не оглядываясь, но не отпускала его. Хранила те воспоминания о днях, что мы проводили вместе. нарушая законы Дарклинга; о тех моментах, что принадлежали только нам двоим; о тех минутах, о тех взглядах что ловила на себе; о тех девушках, что всего его окружали. Я любила его все это время, но заставляла себя забыть об этом чувстве. Заставляла себя поверить в собственную вернуть Тамаре, заставляла себя идти дальше, называя все то, что хранилось в самом далеком уголке моего сердца - ребячеством, которое я давно переросла.

Я выросла, но что было с этого? Что было с этого, если ему стоило появится на пороге Малого дворца, чтобы мое сердце забилось сильнее, так, как раньше никогда не стучало? Что было с этого, если я искала с ним встречи и меня беспокоило то, как он избегал меня последние дни? Что было с этого, если сейчас я прижимала его к себе, целуя напористо, так, как не целовала никого другого. Его запах, его сильные руки на моей талии, заставляли внутри бабочек трепыхаться. Я прижималась к нему всем телом, и его руки на моей талии, не давали мне сбежать. Не то чтобы я пыталась, не то чтобы я  не поддавалась собственным мыслям о том дне, когда его не было рядом. Но я не пыталась сбежать от него так, как пыталась тогда сбежать от двух солдат.

Воспоминания о том вечере сами по себе возникают в моей голове, отчего я невольно сильнее вжимаюсь в стену, к которой он меня прижимает. Его движения мягкие, не такие как у тех солдат. Его прикосновения горячие, обжигающие, но  он не делает мне больно, отчего я оттаиваю, отчего я отзываюсь в его руках, не пытаясь контролировать бешеный стук моего сердца. Пока он справляется с пуговицами моего кафтана, пока его ладонь накрывает мою грудь, я нетерпеливо справляюсь с его пуговицами, резко, не отрываясь от его губ, сбрасываю с него кафтан. Позволяю себе оторваться от его губ лишь на секунду. Лишь для того чтобы сделать вдох, что отзывается стоном. И мне плевать. будет ли нас кто слышать за дверьми его спальни. Видел ли кто как я входила сюда. Мне плевать, что потом мне будет стыдно. Что я сбегу, что я спрячусь от него, что буду потом уверять - все это ошибка  и не более.
Сейчас мне было плевать на все, что происходило вокруг. Кроме него. Кроме его горячего дыхания, кроме того, что я теряла контроль над собой, позволяя себе быть настоящей. Быть той, какой я была до его отъезда. Быть той, какой я была до того, как после одного из балов была лишена девственности не по собственной воле. Но ему об этом сейчас знать не стоит.

Расстегнув его рубаху, останавливаю себя лишь на секунду, касаясь пальцами его щек и губ. Мне хочется запомнить этот момент, не для того чтобы корить себя за свершенное предательство жены. Нет. Но для того, чтобы это стало еще одним моментом, которое я сохраню в собственной памяти, в собственном тайнике под ключом. Я чувствую каждую его частичку, от его волос, до кончиков пальцев, и то, как я прикасаюсь к нему, заставляет меня забыть обо всем. О всех наших ссорах, о всех нашей недосказанности. О всех тех, кто когда-то был с ним, кому он когда-то принадлежал. Я опускаю руки ниже, забираясь пальцами под его рубах и снова целую, но в этот раз медленней, чувственней, заставляя его не торопиться, заставляя его прочувствовать весь этот момент. Ведь в отличии от него, я могу лишь чувствовать его сердцебиение, положив руку ему на грудь.

В какой-то момент мне кажется, что я становлюсь даже серьезной. Я не хочу говорить ему громких слов, нет, не в этот раз. Я не имею на это права. Вместо этого я лишь прищуриваю глаза, позволяя себе опустить руку ниже, коснувшись полосы над его штанами, подцепить ремень [форма у первой армии все же была удобна, как ни крути], чтобы расслабить пояс, а после снова потянуться к его губам. Но я не целую его, замирая в миллиметре от них.

- Хочешь большего? - я шепчу с легкой хрипотцой, улыбаясь, риторический вопрос, но лишь для того чтобы отвлечь его на мгновение. Уж я останавливаться была не намерена.
Поэтому вместо того чтобы дать ему ответить, я снова целую его, прижимаясь сильнее.

+2

13

Я не слышу ничего, кроме безумного биения сердца Нади. Слышу только его, оно взывает ко мне, взывает к моему желанию, взывает к реальности, в которой есть только двое, я и Надя. И больше никого. В этот маленький мирок сейчас нет хода ни Дарклингу, ни Алине, ни даже Тамаре. Их не существует, пока мои руки скользят по телу Нади, отделенные от ее кожи тонкой тканью рубашки под кафтаном. Мира не существует, проблем не существует, войны не существует.
Ничего.
Кроме нас.

Надя отзывается на мое желание, и радость трепыхается в груди, в солнечном сплетении, на кончиках пальцев. Я чуть сбиваюсь в ее приливе во все большую настойчивость, в неоправданную торопливость, но ровно на несколько минут, чтобы потом придти в себя - спешка нам ни к чему. Мне все равно, что Надю могут разыскивать [меня искать не будут], мне все равно, что где-то она нужнее [нет, больше всего нужна она мне]. Провожу ладонями по спине Нади, чтобы снова вжать ее в стену. Поцелуй растягивается странным чувством удовольствия и боли, что-то скрытое в нем есть, но сейчас я не хочу анализировать знаки, сейчас я хочу того, что мне может дать Надя, а все остальное подождет: все мысли, догадки, разговоры.
Мы вскрыли ящик Пандоры, мы вошли в запретные дали, из которых так просто не уйти. Банальная физиология не дает иного шанса, и я снова и снова целую Надю, пока она расстегивает пуговицы моего кафтана, помогаю сбросить его [наступаю на него, не думая о том, что это высшая мера непозволительного]. Тонкие пальцы на моей коже под рубашкой заставляют меня вздрогнуть, дыхание сбивается желанным вожделением. Сипло выдыхаю, на миг смыкаю пальцы вокруг запястий Нади с мыслью отвести их [не хочу отдавать ей контроль, не хочу терять этот момент и отдавать ей власть над собой], но все же справляюсь с этим неблагодарным желанием. Если чего-то хотеть, если чему-то быть, то честно и искренне, а не просто потому, что требуется удовлетворить примитивные потребности.

Надя справляется со всем так быстро, что только даюсь. Она отстраняется, а я улыбаюсь - надо сказать, моя девочка в самом деле выросла за последние годы. Вот так легко и просто растеряла все детское, став смелой даже в таких вещах, как личное, интимное и сокрытое тайной запертых дверей. Во мне нет ревности к ее знаниям и умениям, впрочем, мы оба жили эту жизнь как есть, и не стоило выказывать обиды.

Я лишь смеюсь, едва успеваю набрать легкие воздуха перед новым поцелуем.
Но в этот раз все ощущается иначе, в этот раз нет обжигающей торопливости, есть жадное желание владеть, но оно не ослепляет настолько, чтобы быть грубым, чтобы сломать все запреты одним махом. Я запрещаю себе терять контроль, я напоминаю себе, кто в моих руках. Отстраняюсь от Нади, тяну ее за руку к кровати [мы не будем заниматься этим быстро у стенки, словно крадем друг друга, хотя я именно что краду ее у Тамары], присаживаюсь на ее край. Смотрю на Надю снизу вверх, пристраиваю ладони на ее бедрах, притягивая ее к себе. И прошу:
- Покажи мне себя. Сними свою форму, сними с себя свою должность умной и правильной шквальной. Будь моей такой, какая есть на самом деле.

Медленно выдергиваю ее рубаху из-за пояса штанов, но все еще хочу увидеть то, как ее пальцы будут стягивать с себя рубашку из тонкой ткани, снимая с собой всю придворную шелуху Малого дворца.
Надя так ошибается. Она верит, что гриши стали свободнее после падения Дарклинга, ведь больше нет никаких условностей. Но это ложь. Это новый плен кафтанов, это новые правила, просто мягче, просто другие. Но придет время и всем нам снова напомнят, кто тут правит, из небытия восстанут правила, и единственный способ освободиться - отречься от разных цветов кафтанов, стать единым целым. Но до этого не способны дойти ни Дарклинг, ни Зоя, ни даже хваленый царь.

+2

14

Это было странно: пытаться осознать, что некогда твои мечты становятся явью. Что некогда то, что ты когда-то себе представляла перед сном, держа в тайне от всех - сейчас происходило взаправду. Его прикосновения, его смех, которые были предназначены мне одной, буквально сводили с ума. Буквально лишали всякого самоконтроля, которым я так славилась во Дворце. Разумная, тихая, умная Надя Жабина, сейчас совершенно точно не была такой, какой привыкли видеть ее все остальные. Тут, наедине с Антоном, я могла позволить себе быть той, какой была всегда рядом с ним: смелой, решительной, немного наглой. Тут, наедине с ним, мне нечего было стесняться и бояться, хотя бы потому что этот миг, эта самая секунда принадлежала только нам двоим. Только он и я, и больше никого не было на целом белом свете.

С каждым новым прикосновением мужчины, я забывала о том, что такое стыд. Забывала о том, что я была далеко не свободна, позволяя себе поддаться чарам, о которых, святые, была готова поклясться - забыла уже как несколько лет. С каждым новым поцелуем, я чувствовала, как внутри все сжимается в приятной истоме, отчего мой вздох был рванным, отчего мое дыхание сбивалось раз за разом, а пульс учащался с завидной скоростью. Я не сопротивляюсь Антону, когда тот берет меня за руку, уводя от стены. Я благодарна. Благодарна за то, что он дает шанс отдышаться, что он дает мне шанс взять себя в руки и не вести себя, как дикарка, ведь такой я не была. Даже то, что последнее время с Тамарой было не все гладко, не должно было проявляться в этот сокровенный, для нас обоих, момент. Я благодарна ему, что он не оставляет простора для мысли о быстром сексе возле стены, что он остается тем благородным рыцарем, которым я всегда его представляла. Его хитрая улыбка отзывается во мне улыбкой. Медленно облизнув губы, я останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки от мужчины, и чуть щурю взгляд.
- Показать значит?

Я прикусываю язык, нарочито так, чтобы он видел. Антон прекрасно знал подобный жест, что я позволяла себе показывать только при нем: в моей голове зреет план, и он ему может не понравится. Позволив ему выдернуть рубаху из-за моего пояса, я аккуратно убираю его руки и делаю пару шагов назад. Если он хочет посмотреть - я предоставлю ему такую возможность. Но он будет смотреть, без возможности дотронуться, ровно до того мгновения, пока не потеряет контроль. Пока его дыхание не станет снова сбивчивым, пока он не осознает до конца - всем этим он мог обладать еще несколько лет назад, если бы не уехал во Фьёрду, если бы не менял меня на каких-то других гришей, с чьей красотой, пожалуй,  я сейчас вполне могла посоревноваться.

Аккуратно расстегивая пуговицы брюк, я не свожу взгляда с Антона, ловя каждое изменение в его взгляде. И я не могу не признаться в том, что то как он смотрит на меня, заводило еще сильней. То, с каким желанием, то с какой нежностью во взгляде, я ощущала себя единственной. Не важно, будет это лишь раз, повторится ли позже, сейчас я была эпицентром его внимания и это льстило. Легкое шуршание одежды, и я открываю Антону взор на свои ноги. Где-то были легкие синяки, что свидетельствовали о долгих тренировках и собственной неуклюжести, подтянутые и длинные. И пока он рассматривает их, я медленно расстегиваю рубашку. что с таким же шелестом отправляется вслед за штанами.

Я делаю все нарочито медленно, ловя себя на мысли, что не чувствую страха. Стоя тут,  в его покоях, в одном нижнем белье из трусиков и корсета, я не чувствовала страха, не вспоминала первый опыт, не думала о том. чем это может обернуться. Более того. пожалуй сейчас я в принципе ни о чем не думала, кроме того, чтобы снова ощутить его горячие ладони на своем теле. От одной этой мысли улыбка касается губ, а я прикусываю на мгновение губу, делая к нему шаг. Всего несколько мгновений назад, я не хотела чтобы он дотрагивался, хотела его подразнить, а сейчас сама уже подхожу к нему.
- Быть твоей, такой какая я есть, - тихо повторяю его слова, - При одном лишь условии: ты будешь настоящим со мной. - я касаюсь его подбородка лишь на мгновение, чтобы в следующую секунду стянуть с него рубаху и откинуть ее в сторону. Провожу пальцами по его мощной груди и поворачиваюсь к нему спиной, тихо прося: - Поможешь?

Носить корсеты было не сложно, куда сложнее было их развязывать и завязывать. Но моя просьба - это лишь предложение не останавливаться. Это лишь предложение прикоснуться ко мне не через ткань и форму. Это лишь предложение насладиться моментом, которое, я надеюсь, он не упустит.

+2

15

Хитрое выражение лица Нади такое знакомое, такое родное: она что-то успевает задумать в столько короткие минуты общества друг друга. Но я не мешаю ее плану, каким бы он ни был, сам же попросил, чтобы она была настоящей. Такой, какой выросла, какую я не знаю, но хочу узнать, сейчас, завтра, через неделю. В эти минуты я не думаю о том, что у меня своя роль в планах Беззвездного, скорее всего, я не смогу сохранить то, что есть у меня с Надей, но это не повод отказываться от нее.

Откидываюсь назад, опираюсь ладонями на кровать позади, наблюдая за разоблачением Нади. Жадно ловлю взглядом движение ее пальцев, рассматриваю ее ноги, длинные, красивые, чуть хмурюсь при виде ее синяков [от тренировок или верховой езды], испытывая желание сосчитать их всех поцелуями. Но она стоит на расстоянии, и все еще не закончена, на ней все еще рубашка, которая слишком медленно обнажает округлые плечи, приподнятую корсетом грудь [дыхание аж сводит судорожным вдохом]. Я почти готов встать на колени перед Надей, готов обнимать ее бедра, целовать ее колени, но Надя сама делает шаг ко мне.
- Ты прекрасна, - шепчу, не слыша себя самого. Губы шевелятся, а мыслей нет, просто хочется протянуть к ней руки, но вот она, совсем рядом, ловит край моей рубашки. Ее руки теплые, даже горячие [или это моя кожа настолько горячая?], в комнате становится душно, но за ветер у нас отвечает Надя, а я не спешу к окну. Скольжу ладонями по ее ногам, от коленей верх к бедрам, где так и замираю, рассматривая ее лицо снизу.
Красивая.
Чистая.
Моя.

Мне почти невыносимо от мысли, что сейчас я вступлю на запретный путь, что могу сломать ее, могу ее предать - не потому, что хочу, но иногда так надо. Сейчас бы взять мозги в руки, а вместо этого в руки беру Надю, поднимаюсь на ноги с кровати, обнимаю ее за плечи. Справится с корсетом легко, пальцы пересчитывают петли, задевают каждую, распутывают; склоняюсь к ее плечу, оставляю один за другим медленные и сладкие поцелуи, идущие к шее. Корсет послушный пальцам, поддается и вот уже выпускает Надю из своих защитных объятий.

Ее грудь ложится в мои ладони, но мне этого мало. Я не спешу менять что-либо в столь интересном моменте, изучая почти обнаженное тело Нади, прижимаю ее к себе спиной, к своей груди, к своему животу. Все еще ласкаю одной рукой ее грудь, пока пальцами второй между ног наглаживаю. Губами добираюсь до шеи [это только начало, это то, чего я хочу], чувствую Надю в своих руках, выжимая из нее каждый нервный вдох, каждое желание застонать, пальцы уже забираются под ткань трусиков, но я не тороплюсь, не хочу срываться в бешеный ритм, ломая все удовольствие нашего нового знакомства.

+2

16

Мягкие прикосновения обжигают нежную кожу, что не успела огрубеть за все прошедшие годы. Я не была для этого на войне, в прямом смысле этого слова, предпочитая вести свой бой из крепости, которая теперь все чаще и чаще напоминала тюрьму. Его прикосновения - невесомы, мягки, будто он вовсе не касается моей кожи, а держит пальцы на расстоянии в миллиметр, заставляя воздух наэлектризоваться еще сильнее. Его прикосновения подобно перу, что медленно опускается вниз, отзываясь в моем сердце приятной истомой. Но при этом, я не слышу его. Не слышу стука своего сердца, концентрируя внимания на горячем дыхании Антона, на том, как он смотрит на меня, как блестят его глаза.
Он не торопится, предпочитая растянуть это мгновение, растянуть удовольствие, узнать меня лучше, касаясь изгибов моего тела, изучая их. А я не сопротивляюсь. Не сопротивляюсь его чертову обаянию, что сводит с ума. Не сопротивляюсь прикосновениям, предпочитая прижаться к его груди спиной, чувствуя стук сердца мужчины, которого любила всю свою сознательную жизнь, но боялась в этом признаться.

Боялась признаться не только ему, но себе. Ведь было куда проще загнать это чувство глубоко в сердце, не давая ей возможности выбраться наружу, не давая себе слабину, уверяя себя изо дня в день, что ничего не значу для него. Что для него - я всего лишь друг, надоедливый прилипчивый лист, который любил мешать ему в самых пикантных моментах. Я любила его детской любовью, не замечая как это чувство перерастало во что-то более серьезное. Во что-то, с чем мне было все труднее совладать; во что-то, что я пыталась найти в совершенно другом человеке. И я злилась на него. Злилась. что Антон уехал служить в армию; злилась на то, что он не писал мне письма, хотя сама была не лучше, предпочитая прятать написанное в тайник, вместо того чтобы отправлять их адресату.
Ведь сделай я это раньше, быть может не было бы и Тамары. Сделай я это раньше, быть может, все случилось бы раньше и сейчас было бы легче дышать.

Ладони приятно начинает покалывать, когда его ладонь накрывает мою грудь, заставляя меня выгнуться в его руках и тихо простонать. Я позволяю Антону изучать мое тело, тянуть удовольствие, дразнить меня, хотя сама бы уже уложила его на лопатки, поддаваясь желанию. Терпеливость никогда не была одной из главных моих черт, хотя последнее время я хорошо в этом натренировалась. Чуть наклонив голову, я открываю ему доступ к своей шее, шумно выдыхая от его поцелуев и закусываю губу, чтобы не простонать еще громче. Я не знаю, что будет дальше, не знаю, куда приведет мое решение поддаться желанию быть с ним в эту самую минуту, но  лишь хочу, чтобы он никогда не останавливался и не давал мне забыть, кто я есть на самом деле. Это было забавно, хотя бы просто потому, что с Антоном мне не удавалось притворяться, не удавалось быть кем-то другим.
С ним, я могла дышать полной грудью, и даже в этот самый момент, когда его разгоряченный торс касается моей спины - это не было помехой.

- Антон... - мой голос звучит немного протестующе, когда его пальцы оказываются под тонкой тканью, лаская мое тело.
Руки сами тянутся, чтобы остановить его, а разум начинает протестовать. Где-то там на задворках сознания, умная и разумная Надя пытается докричаться до самой себя, что мне нужно остановиться. Что меня будут искать, что Тамара может обо всем узнать, что моя жизнь полетит к чертям, и все только из-за безумно голубых глаз, что похожи на два осколка прекрасного сапфира. Она кричит, но я игнорирую ее, прижимаясь к мужчине сильнее, запуская пальцы в его волосы, сжимая их где-то на затылке. Повернув голову, я требовательно целую его в губы, тихо мыча от удовольствия.

Воздуха становится все меньше, а гул сердца затмевает весь рассудок, заставляя меня стать посмелей. Аккуратно все же убрав его руку, я ловко поворачиваюсь в его руках, обнимая Антона за шею. и не перестаю целовать. Маленькими шагами подталкиваю его кровати, заставляя упасть на лопатки. Корсет отправляется к остальной одежде, а я оказываюсь сверху мужчины, мягко целуя его губы, опускаясь ниже к шее, ключицам. Дразню, касаясь грудью его торса. Дразню, отбирая пальму первенства, зная, что в конечном счете с удовольствием ему поддамся.
Ему одному.
И мне плевать что будет дальше, как сильно я буду страдать, как сильно буду чувствовать неловкость. Сейчас Антон был полностью моим, настолько что я могла запустить руку под его брюки и тонкую ткань отделяющую его от меня. Настолько, что теперь пришло его время наслаждаться, сопротивляться желанию покончить с этой игрой.

+2

17

В звуке голоса Нади на мгновение слышится сомнение, кажется, что сейчас она придет в себя, выплывет из сладкого дурмана обоюдного желания и уйдет.
И задерживать я ее не буду. Не потому, что не хочу, а потому, что насиловать ее будет концом, даже если она получит удовольствие от того, что я ее остановлю. Я задерживаю дыхание, жду [показалось], выдыхаю, когда понимаю, что в самом деле это все не имеет значения. И она не будет останавливаться, она не будет уходить, никому не придется делать выбор, сейчас так точно.

Вместо того, чтобы уйти, Надя меня целует. И я отвечаю на ее поцелуй, надеясь, что больше сомнения к ней не вернутся. Все же, проще забыть о совести, у меня это выходит легко, у нее - наверное, нет. Потому, что мы слишком разные, но именно по этой причине я обнимаю ее крепче, я позволяю ей снова завладеть инициативой, когда она убирает мои руки. Все, что мне остается, лишь чуть возмущенно выдохнуть, но этот протест как нежелание тормозить на поворотах.
Я покоряюсь действия Нади, но на миг в моей голове возникает желание просто подхватить ее на бедра, уложить в объятие кровати, сократив прелюдию на пару томных вдохов и десяток сладких стонов. Я даже успеваю сжать пальцы на ее коже, но потом разжимаю, кровать толкает меня под колени. Равновесие рассыпается вокруг меня, я мягко опускаюсь обратно на матрац, откидываюсь на спину.

Тяжесть Нади приятно радуется, оглаживаю ее колени, поднимаюсь ладонями чуть выше, но мне уже интересно, как далеко [как глубоко] зайдет маленькая девочка, растерявшая свое детство в жизненных шагах по полметра каждый потому, что война-революция-новая страна, на самом деле старая, но кого это волнует, правда? Пока казна Равки пустеет, новоиспеченный царь делает ошибки, а Надя верит в светлое будущее, обещанное единым ликом хрупкой святой, вершатся судьбы мира, на фоне которых мое желание быть с ней хотя бы в эту минуту теряется. Но я все еще верю, что в пределах этих стен у меня есть право не только хотеть, но и поддаваться ее поцелуям, от которых становится слишком тесно в штанах, поддаваться ее горячей смелости.

Ее грудь щекочет мою, твердые соски ощущаются словно острые кусочки стекла, но это все возбуждение в своей наивысшей точке, когда все тело становится настолько чувствительным, а с губы срывается стон. Я сдерживаюсь, не обнимаю ее, впиваюсь пальцами в покрывало, но все самообладание летит к черту, стоит ей переступить границу ложной скромности. Я даже не замечаю, как ее рука оказывается в моих штанах, но что я точно знаю, что если мы продолжим в таком темпе, то все пойдет не так.
Изучать тела друг друга, исследуя пределы терпимости и дозволенного - особый вид кайфа, но не тогда, когда терпение бьется об углы желания.

- Нет, - аккуратно ловлю руку Нади за запястье, - не сейчас, иначе придется все начинать снова, - усмехаюсь ей, легко опрокидывая ее спиной на кровать. Я нависаю на ней, оставляя несколько поцелуев на ее груди, легко прикусываю правый сосок, обвожу кончиком языка его, а потом отстраняюсь ровно на столько, сколько необходимо, чтобы снять с себя, с нее остатки одежды. - Оставим десерт на другой день.
Банальное заявление о намерениях, о том, что это повторится - завтра, послезавтра, на следующей неделе.
Заявление о намерениях, что я не верну Надю Тамаре, как бы Тамара того не хотела. Надя может сопротивляться, Надя будет сопротивляться, но она здесь, в моей постели, подо мной, и это возбуждает все больше. Аккуратно наваливаюсь на девушку, помогаю себе рукой, стараюсь не торопиться, не сорваться, чтобы не потерять ни единой реакции самой Нади.

+2

18

Мне нравится, как он затаивает дыхание в ожидании дальнейшего моего шага. Мне нравится, как сердце моего [пусть и на это мгновение принадлежащее только мне] пропускает удар за ударом, и мне не нужно быть похожим на него, чтобы услышать это. Мне нравится думать, что Антон не использует на мне свою очаровательность, которой славятся все сердцебиты, что все то, что происходило между нами в этот самый миг - исключительно добрая воля и собственное желание. Мне нравится... Мне нравится касаться его тела, оно совершенно не такое, как я представляла себе когда-то. Его кожа отзывается на прикосновения, покрываясь мурашками, а руки мужчины сильнее стискивают простынь. Вены на его руках вздуваются, заставляя меня на мгновение замереть. Где-то в голове проскальзывает надежда, что он не заметил этого. Не заметил, как завороженно я смотрю на жилистые руки, на выпирающие вены, как прикусываю губу, выдавая с потрохами свою маленькую слабость.

Я не уверена наверняка, откуда эта слабость пошла. То ли из детства, когда я была еще совсем мала и не отдавала себе отчет во многих действиях, лепеча что-то на неизвестном никому, кроме матерей, языке. То ли она пошла позже, когда я начала взрослеть вдали от Антона. Но факт оставался фактом, помимо красивых глаз в которых можно было практически утонуть, Антон собрал бинго, если не полный карт-бланш, из моих слабостей. И я совершенно точно не желаю этому сопротивляться.

Касаясь губами его тела, аккуратно лаская его под штанами, в которых ему стало определенно тесно, я забываю о том, что такое стеснение. Я забываю о том, кто такая правильная Надя, верная Надя, если не святая, так точно не порочная. Рядом с ним, слушая его тихие стоны вперемешку с шумными выдахами, я забываю обо всем на свете, запирая совесть и мысли в далекий ящик, до завтрашнего утра. Я завтра буду думать о том, что совершила. Я завтра буду пытаться найти оправдание всему тому, что происходит в эту самую секунду. Завтра, хотя бы потому что сейчас я хочу позволить себе ощутить тепло. Я хочу позволить себе почувствовать себя желанной, и именно поэтому то, как Антон перехватывает мою руку, мягко сжимая запястье и заставляя прекратить его дразнить, вызывает во мне желание бунтовать.

- Так не честно, - оказываясь на спине, я нарочито невинно выпячиваю нижнюю губу, но лишь на мгновение, чтобы сладко улыбнуться. Улыбнуться и тихо простонать, выгибаясь в пояснице навстречу его губам. Не замечая как тот снимает одежду, да и по правде говоря не особо обращая на это внимание, я не перестаю улыбаться, когда он нависает надо мной. Аккуратно касаюсь пальцами его щеки, губ, смотря на него, наверное, даже слишком серьезно. - Какой уверенный сердцебит...

Голос хрипит, и хрип переходит в тихий стон, обхватывая его ногами, я невольно поддаюсь вперед. Он не торопится, за что я, пожалуй, очень ему благодарна. Я прикрываю на мгновение глаза, позволяя себе прислушаться к ощущением. прислушаться к дрожи, что отзывается в моем теле каждым новым движением Антона, и выгибаюсь ему навстречу. Открыв глаза и встретившись взглядом с Антоном, я буквально ощущаю, как мое сердце пропускает удар за ударом. Кто бы мог подумать, что мы придем к этому сегодня. Кто бы мог подумать, что ссора, на почве ревности [но ревности ли на самом деле?], приведет к тому, что я буду лежать в его кровати, поддаваясь каждому движению тому, о ком запрещала себе думать. Приведет к тому, что я буду дрожать в его руках, но не от страха, не от холода, а от желания, что вырываются из моей груди глухим стоном. Чуть подтолкнув его бедрами, я снова выгибаюсь ему навстречу, целуя его и прикусывая его губу, обвиваю руками шею. Хочу быть ближе. Настолько, чтобы между нами не оставалось и миллиметра свободного пространства.
Хочу ловить каждый его вздох, каждую капельку пота.
Хочу чтобы он был только моим, и плевать что будет после. Сейчас, в эту самую секунду, я позволяю раскрыться себе полностью, не стесняясь отвечать на каждое движение. Быть его без зазрения совести, быть его без остатка.

+2

19

Да, Надя была права - так было не честно, но сегодня все же последнее слово остается за мной. Просто потому, что иногда так должно быть. И я лишь улыбаюсь ей, наслаждаюсь ее прикосновениями к своему лицу, чувствую прохладу на кончиках ее пальцев [может, просто кажется]. Но все это лишь начало, все это лишь прелюдия, то, к чему мы шли так долго, следует дальше.

Сколько бы ни было легкой насмешки в словах Нади, она права - уверенный сердцебит, ни прибавить, ни отнять. Еще дома, еще будучи сыном своего отца, я усвоил необходимость проявлять уверенность, граничащую даже с наглостью [всегда при этом улыбаясь], и в Малом дворце убедился в этом еще больше. Алый кафтан достался за врожденные таланты, но дальше приходилось пробивать свой путь так, как умею. Интриг хватало - их сейчас хватает, но все лгут, что никто не интригует - и в их сплетениях нужно было не потеряться, не ошибиться, сделать правильный шаг, чтобы потом не жалеть о том, что чего-то не сделал.
Лучше так. Лучше ошибиться действием, чем мучиться от последствий бездействия.

Как и сейчас. Откажись я снова от соблазна, я бы пожалел - но теперь мне не о чем жалеть, не тогда, когда Надя стонет под моим каждым движением, ее ноги крепко обнимают меня, ее дыхание сбивается вместе с моим. Между движениями я оставляю рваные, чуть смазанные поцелуи на ее лице, ловлю ее губы, отвечаю на ее поцелуи. Ее руки мягким ожерельем обвивают мою шею, и я тянусь к ней, сокращая расстояние, убирая между нами миллиметр за миллиметр. На ее груди маленькие капельки пота [душно, но черт с этим всем], и я замираю, чтобы собрать губами несколько, чтобы вдохнуть, чтобы сменить ритм.
Потому, что нежность в солнечном сплетении имеет право на существование, но за нежностью тянется страсть, та самая, что вспыхла ссорой на повышенных тонах, и ей я уступаю, не имея больше никакого желания сопротивляться.

Я начинаю двигаться резче в Наде, хотя и стараюсь прислушиваться к ее реакциям, к ее стонам, к языку ее тела [последнее, что я хочу, сделать ей больно и неприятно], но не улавливаю ничего, что стало бы поводом к беспокойству. Но собирать мысли все труднее, все труднее осмысленно реагировать, все проще отдаваться захлестнувшей страсти, навалившимся эмоциям, которые звенят в каждой мышце тела [моего - ее]. Движениям становятся более хаотичными, сознание раздваивается, остается лишь желание, инстинкте владеть желанной женщиной, чей голос, чьи стоны подстегивают двигаться быстрее, резче, глубже.

...это могло не быть.
Или случиться еще тогда.
Но, возможно, всему свое время. Тогда бы все закончилось быстро, никакая любовь, вскормленная телом, не переживет боли предательства, а вот то нежное чувство, от которого так умело мы оба отказывались, не осознавая его в полном мере, сумело выжить в буре революции, снова проклюнуться свежим ростком зелени даже сейчас, в преддверии зимы, которая неизбежно наступит вместе со снегом и всеми праздниками.

Мне хочется прошептать Наде люблю. Вместо этого я жадно испытываю ее новым поцелуем, постепенно доводя нас обоих до финального пика. Слова материальны, слова нас свяжут крепче действий, а к этому мы не готовы: ни я, ни она. И я вкладываю в поцелуй все, что чувствую. Сплетаю свой стон с ее в единое целое.

+2

20

Когда в твоей груди кажется образуется целая вселенная из эмоций, начинает казаться - еще чуть-чуть и ты взорвешься. Тебя разорвет от теплоты, нежности, радости, что воюют со смятением, сомнением и совестью. Тебе кажется, не смотря на это, что в данную секунду - ты эпицентр целой планеты. Ты - главное звено, главный герой, главная персона в этой небольшой комнате Малого дворца, что когда-то стал домом. И не было больше никого и ничего вокруг. Ни политики, ни слов о том, что мы с Антоном находились по разные стороны баррикад и этот вопрос все еще оставался нерешённым. Не было ни слов о том, что когда-то потом, не сейчас, кому-то из нас придется переступить через собственное горло и принять сторону другого названного лидера, либо и вовсе образовать третью сторону.
Сейчас, вся эта канитель  из решений и политических взглядов была совершенна не важно. Сейчас были важны его прикосновения к моей коже. Его поцелуи. Его ритм  и то, как мое тело отзывалось на каждое движение, заставляя порой выгибаться навстречу, ощущая наслаждение, которое, как мне казалось, тело давно позабыло.
Сейчас был важен лишь он, я и смятая постель под нашими телами.

Его дыхание обжигает мою шею, но я давно не ощущаю этого. Руками цепляюсь за его плечи, когда он ускоряет темп, сжимая его внутри настолько, что выбиваю стон с уст мужчины. Он хотел командовать парадом, хотел взять всю инициативу в свои руки, но это совершенно точно не означало, что я так просто сдамся ему. Так просто позволю победить, украсть меня у той, кому когда-то обещала верность. И пусть, после этой теплой постели я не смогу смотреть в глаза Тамаре, не смогу говорить ей «люблю» - это совершенно не значило, что я в тот же миг буду подле Антона. Да, он будоражил сознание и заставлял мое сердце биться сильнее. Да, я утопала в его глазах, его улыбке. Но я была упряма, своевольна, и желание ощутить глоток свободы - все же немного отрезвляло. Я не была готова сказать ему те слова, что когда-то писала на бумаге черными чернилами, запечатывая воском от свечи. Я не была готова признать, что Антон пробирался не только в мой разум, но и сердце, и глубже, под кожу и мышцы, будоража все мое настоящее «я», притягивая и связывая меня невидимой красной нитью.

Я боялась потерять себя в этом чувстве, но теряла себя сейчас каждый раз, как тихий стон срывался с губ. Каждый раз, когда мои пальцы сжимали его плечи, спину, оставляя после себя легкие царапины, что не сравняться со шрамами после войны, как видимыми, так и не видимыми. Его движения становятся резкими, но он не причиняет боль, а я не пытаюсь его притормозить. Наоборот поддаюсь новой волне страсти, что накрывает с головой и выбивает все лишние мысли из нее. Отдаюсь жгучему желанию, что теплым комком застревает где-то в солнечном сплетении и подталкиваю Антона не останавливаться, только не сейчас. Только не в этот самый момент...

Волна наслаждения одна за одной проходит по моему телу, пока в конечном счете я не прижимаюсь к мужчине всем своим телом, судорожно дыша и не отпуская его из своих рук. Сначала громкий стон становится все тише, поцелуи все мягче, эмоции чище. Я притягиваю Антона за собой, откидываясь на кровать и тяжело дыша.
Говорить не хочется, да и я не могла ничего сказать. Голова остается настолько пустой, что я отчетливо слышу бешенное сердцебиение, что заставляет грудь вздыматься сильнее, будто бы мы сейчас пробежали марафон. Я позволяю себе лишь удобнее устроиться на его кровати, не в силах подняться. И плевать, если кто-то будет искать. Плевать, если сегодня я не буду спать в своей кровати. Сейчас, в эту самую минуту, мне хочется лишь прижаться к Антону, положив голову ему на плечо и тихо уснуть, что я и делаю.

Я покину его покои, когда на улице уже будет глубокая ночь, осторожно выбираясь из его объятий, чтобы не разбудить. Ночные кошмары не дают мне спокойно спать, да и если кто-то утром увидит, как я покидаю, растрепанная, его комнату, слухи поползут по дворцу раньше, чем мы успеем с кем-то поздороваться. А интриг и сплетен мне сейчас хотелось избежать. Или, быть может, я так просто оправдывала свой поступок,  свою вину, что обрушилась на мое сознание сразу, стоило мне открыть глаза.
Единственное, что я не чувствовала, так это сожаления о случившемся. И пока его поцелуй не остыл на моих губах фантомным прикосновением, я предпочитаю скрыться в ночи, в своей комнате, пытаясь привести свои мысли в порядок.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » между нами ток