Гостевая
Роли и фандомы
Нужные персонажи
Хочу к вам

POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » pacify her


pacify her

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

https://i.imgur.com/n4E0ySF.png
pacify her // sinthea schmidt and brock rumlow;
- синтия шмидт, которую знал я... она даже не чувствовала боли.

[nick]Sinthea Schmidt[/nick][char]синтия шмидт[/char][lz]в моем сердце больше не осталось того зла; все, что потеряла, я обратно обрела.[/lz][status]that's not my name[/status][icon]https://i.imgur.com/23um5NQ.png[/icon]

Отредактировано Yelena Belova (2021-09-28 16:37:05)

+8

2

[nick]Brock Rumlow[/nick][status]Crossbones[/status][icon]https://i.imgur.com/XAJmHsO.png[/icon][fandom]marvel[/fandom][char]Брок Рамлоу[/char][lz] I'm Crossbones. My girlfriend's known as Sin... We'll be your murderers today[/lz]

суки.

он перелистывает страницы досье в четвертый раз, скоро он выучит эту хуету наизусть, строчки отпечатаются на внутренней стороне век, буквы заполнят рот так, что он будет блевать ими.

лукин не обманул - закрытую информацию щита броку принесли на блюдце. смазливая телка в форме агента отрапортовала словно рядовой гидры, положила на стол, чуть ли честь не отдала - он только кивнул в ответ. а начав читать, пожалел, что отпустил сучку - захотелось свернуть ей шею, ей и каждому, кто работает на щит за то, что они сделали.

лукин тот еще мудозвон, брок всю его болтовню делит на четыре, но дело свое он знает. с тех пор как доктор фаустус заделался в щите штатным мозгоправом, работать с их агентурой стало не в пример проще. брок сначала поржал, как услышал: на хера агентам психоаналитик? о чем они с ним разговаривают вообще? ах, им пришлось убивать и они прорабатывают проблемы, не в силах сами справиться с муками совести? блять, пусть пойдут убьются, больше толка будет, агенты, епт, секретной службы размазывают сопли в кабинете психолога, и он им помогает вернуться в форму - уржаться, ага.

но доктор фаустус, как выяснилось, помогал отлично, агенты выходили от него успокоившиеся и довольные, как монашки от отца-настоятеля. и немедленно шли выполнять приказы - без сомнения, без вопросов, без рефлексии, без страха. в какой-то степени доктор делал их идеальными солдатами.

пальцы брока сминают заламинированную страницу. эрика… сука, они дали ей имя эрика. с таким же успехом могли назвать ее моникой. или джейн. или долбанной кристиной. да хоть линдой - ЭТО, БЛЯТЬ, НЕ ЕЕ ИМЯ - сволочи ответят за это, он им предъявит счет по полной. терпение точно не числится в добродетелях брока рамлоу, но здесь он согласен потерпеть - и разворошить осиное гнездо, называемое щит, выжечь дотла отдел, занимающейся нейро-программированием, лично убить каждого яйцеголового умника, который прикасался к ней, придушить своими руками, предварительно сломав все кости в их бесполезных телах.

подожди, детка, брок придет за тобой, обещаю

охраняемое исправительное учреждение охраняется, естественно, херово. щиту на фиг не сдался отработанный материал - девчонка с прополощенными мозгами угрозы не представляет, искать ее некому, поэтому и заботиться о ее безопасности на хуй не надо. брок словно делает себе еще одну мысленную пометку: суки, во всем, что делают, за что берутся - ублюдские суки.

чувака в карауле он выносит раньше, чем двое дозорных успевают прервать треп о супергероях, он с вышки слышит, как увлеченно они пиздят. шлак - в гидре бы таких отдали новичкам для отработки навыков. ему пленные без надобности, они еще только тянутся к рации, выпучив на него испуганные зенки, но он уже вытирает лезвие ножа об их же куртки, оставляя эту доблестную охрану валяться под забором. надеюсь, вы тут и сгниете, заслужили, подростковая колония - это вам не рафт.

дверь в ее комнату он бы нашел с закрытыми глазами - по звериному чутью, запаху боли, ауре ненависти - но то, что ждет его за дверью, заставляет лишь бессильно сжимать кулаки. разбросанные на столе тетрадки, плюшевые игрушки в кровати, плакаты с тупыми девочковыми бойзбэндами - это все настолько не про нее, что броку хочется взять огнемет и уничтожить каждый сантиметр этой блядской комнаты, этой пародии на настоящую жизнь. фальшивка, засунутая в ее мозги, ложь, отравившая ее существование...

я верю, ты боролась, крошка, ты бы не сдалась без боя, они не победили

растянутая футболка, нелепые хвостики, веснушки на юном лице - брок видел фотографии, но реальность обрушивается на него бетонной плитой. огромные перепуганные глаза, дрожащие пальцы пытаются натянуть одеяло, словно оно может защитить, она смотрит на него, не отводя взгляда, и она кричит от ужаса - у брока сносит крышу.

он знал это, он готовился к этому - и он оказался не готов. в один прыжок он оказывается рядом и отвешивает девчонке оплеуху - голова дергается, зубы лязгают, на скуле остается отпечаток, маленькая сучка давится своим криком.

- лучше закрой рот, если хочешь выйти отсюда живой.

он берет ее за подбородок и чуть приподнимает голову, глядя в зареванное лицо, плещущийся в глазах ужас и непонимание. быстро отпускает - еще не хватало в ярости сломать ей челюсть. приходится напоминать себе, что это все еще она, там, где-то в самой глубине, куда подонки из щита не смогли добраться, это все еще его девочка. он ее вытащит.

вытащит или убьет.

- одевайся, мы уходим, - он кидает ей джинсы и предусмотрительно качает головой. - пикнешь, я сломаю тебе руку. веди себя правильно и никто не пострадает. почти.

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-28 16:38:23)

+6

3

эрика? эрика? она убирает за ухо прядь рыжих волос (они на ощупь сухие и похожи на солому) и вежливо отвечает: "простите. я задумалась".

в комнате слишком яркий стен и нейтральные бледные стены, глазам не на чем остановиться - в чужие смотреть не хочется, - поэтому эрика складывает перед собой ладони и внимательно, как в первый раз, их рассматривает. пытается вспомнить, откуда у нее пара некрасивых рубцов, думает, что, наверное, получила их во время пустых и далеких детских игр, и поэтому совсем не слышит вопрос. их задают ей много, она старается отвечать старательно, подробно, как просят, но только на некоторые даже не знает что сказать. сидит молча, долго искусывая губы, отрывая зубами мелкие чешуйки, потому что в это время у нее в голове чистый лист, где ничего нет - она втягивает голову в плечи, собирается вся, зажимается в напряженный ком, будто ожидая, что ее будут ругать или ударят, но безликие люди, часто разные, никогда даже голоса не повышают. даже хвалят ее: молодец, эрика, хорошо, эрика, хотя она не заслужила. чистые листы ей объясняют последствием травмы, но никогда не говорят, какой. только успокаивают новым: чудесно, эрика, и отправляют к себе.

ей здесь принадлежит только небольшая комната, где сидят плюшевые звери, они смотрят бусинками глазами и наблюдают. наверное, эрике, в тоскливой ночном страхе, нужно было прижимать их к груди и давать им имена, но она не берет даже в руки. музыка, которую они заставляют ее слушать, ей не нравится. привлекательные лица с плакатов по ночам странно искажаются и стекают по глянцевой бумаги вниз, оставляя только серую кость черепа. череп улыбается, как на пиратском флаге. об этом на сеансах она не говорит. есть еще фотографии - эрика с семьей, эрика в зоопарке на фоне огромных серых слонов, эрика в окружении розовых шариков и гостей задувает свечи на торте, но загадала ли она желание, она вспомнить не может, и когда это было, и сколько ей исполнилось (подсказка: размытая, в расфокусе, цифра семь на боку воздушного шара). здесь пытались неумело придать уют детской, но эрика давно не ребенок. свет здесь выключается четко по графику, дверь закрывается из коридора на цифровой замок, и она, путем проб и ошибок, находит, где ей лечь, чтобы не видеть игрушки и череп. она спит, обычно накрывшись головой, в теплой сладкой духоте, как горячее молоко и печенье.

эрика спрашивает, когда можно будет вернуться домой. новость о гибели родителей она принимает стойко, даже не плачет, хотя ладонью закрывает рот, пряча мелко-мелко дрожащие губы. ее спрашивают: домой - это куда? просят отвечать подробно. она описывает дом в пригороде вашингтона, белый дом с ухоженной лужайкой, с просторным задним двором, где были качели и краснокирпичное патио, вокруг которого каждые выходные собирались друзья отца, жарили мясо и пили коктейли, слабо разбавленные водкой, она как-то глотнула один такой, и обожгла горло... казалось, кому интересны эти путанные воспоминания, мелочи вроде клетчатых скатертей и аллергии мамы на розы (розовые кусты пришлось выкорчевать с корнем), но слушают ее очень внимательно, жестом предлагая продолжать. эрика действительно хочет вернуться из этой тюрьмы домой - в вашингтон или куда-то еще. она сама не знает.

когда распахивается дверь, ослепляя квадратом чистого электрического света из коридора, она резко поднимается, по наитию пытаясь закутаться посильнее в одеяло, чтобы спрятать голые ноги - такого еще не было, и вырванное из глубокого сна сознание не успевает. эрика подносит к глазам ладонь, чтобы посмотреть на вошедшего, и кричит только тогда - бессмысленно, захлебываясь, не очень громко и на одной долгой тоскливой ноте. это череп. как с плакатов, но только теперь поставленный на основание шеи человека, заполнившего собой все пустое пространство комнаты. не кричать она просто не может - он ударом затыкает ей рот, и звук проваливается не в то горло и заставляет ее больно, надсадно кашлять. от силы перед глазами все померкло, а во рту стало медно, кажется, начал шататься зуб, и эрика не понимает, за что, что она сделала, чем это заслужила. обидные злые слезы - тяжелые, быстро текут по щекам прямо на пальцы, которые больно удерживают ее за подбородок. он будто специально вдавливает их внутрь щек, почти ей в рот, и не отпускает, а откидывает эрику в сторону, обратно на кровать, и первой мыслью хочется забиться в угол, или спрятаться под ней, или закрыться одеялом прямо с головой, закрыть глаза, подождать, пока он уйдет.

эрика больше не кричит. просто влажно часто всхлипывает, но слушается этого неизвестного ей человека. ее учат: никогда не сопротивляйтесь захватчикам, выполняйте все их требования, старайтесь привлекать к себе как можно меньше внимания. как и учили, она пытается одеться, но непростительно долго путается в штанинах (смотрит быстро, ударит ли снова?). зачем она ему понадобилась? это какой-то новый сеанс, или проверка, или лекарство для того, чтобы вернуть недостающие фрагменты в паззл ее памяти? она не пикает - откуда-то точно знает, что это не пустая угроза, и правда сломает. эрика утирает слезы, стараясь как можно аккуратнее не касаться той части лица, куда пришелся удар - ее никто никогда не бил, да еще так сильно, совсем не жалея.

он - череп - дергает ее за руку, чтобы поторопилась. эрика хочет закричать: не надо! но осекается она на первом звуке. взмахивает рукой и задевает целый ряд счастливых фотографий из жизни, которую она помнит, как давно просмотренный фильм, на полу сплошные осколки и под ними разбитые знакомые лица. больше всего страдает ее собственное - девочка, задувающая свечи на именинном торте, изрезана на куски.

[nick]Sinthea Schmidt[/nick][char]синтия шмидт[/char][lz]в моем сердце больше не осталось того зла; все, что потеряла, я обратно обрела.[/lz][status]that's not my name[/status][icon]https://i.imgur.com/23um5NQ.png[/icon]

Отредактировано Yelena Belova (2021-09-28 16:38:06)

+4

4

[nick]Brock Rumlow[/nick][status]Crossbones[/status][icon]https://i.imgur.com/XAJmHsO.png[/icon][fandom]marvel[/fandom][char]Брок Рамлоу[/char][lz] I'm Crossbones. My girlfriend's known as Sin... We'll be your murderers today[/lz]

она его бесит, выводит из себя своей слабостью, послушанием, безропотностью. ее хочется ударить еще раз, схватить за криво отрезанные волосы и размазать башкой об стену - чтобы в глазах потемнело от боли, чтобы место кроличьего страха заступила ненависть, животная, рвущаяся изнутри. чтобы она вывернулась как дикая кошка, вцепившись зубами ему в руку, вырывая кусок мяса, чтобы выхватила его же нож из-за пояса (вот они, он их не прячет) и воткнула ему в плечо - о, он был бы счастлив, если б она это сделала.

он даже не стал ее связывать, просто закинул на заднее сиденье, как мешок с дерьмом. на что надеялся? что подкрадется к нему сзади, обхватив за шею, находя острыми ногтями артерию? черта с два - как бросил, так и лежит, не двигается, лишь всхлипывает и тяжело дышит, как раненая лошадь, глушит стоны… блядство, так недолго уйти в лобовое столкновение - он почти теряет контроль.

доктор предупреждал его,  выдавая инструктаж, он сыпал такими зубодробительными терминами, что брок приставил ствол к его виску: ему похуй, что подобное программирование вылупилось из диссоциативного расстройства личности и умники из щита лишь усовершенствовали процесс расщепления, наполняя сожженные нервные клетки новым содержанием. его интересует лишь вопрос, что делать. ответ однозначен - показать синтии ее жизнь, ее настоящую жизнь, подкрепляя нужными ощущениями. щит стер ей память, но ее тело помнит все, надо лишь открыть эту дверь.

брок привязывает ее к стулу, затягивая покрепче, стараясь, чтобы веревки впивались в нежную кожу, причиняли максимум боли, если она надумает ерзать и вертеться. насилие - лишь инструмент, его надо использовать дозированно, с умом. с терпением, которого броку так не хватает - и тогда ненависть к насильнику пересилит страх.

доктор, правда, еще говорил про стокгольмский синдром, когда жертвы влюбляются в похитителей, ломая собственную психику, превращаясь из человека в червяка, ползающего под ногами, не смеющего поднять голову, - брок сразу отбросил эту хуйню, не дослушав. синтия не станет такой - никакой промывки мозгов не хватит, чтоб превратить ее в безвольное пресмыкающееся.

эрика (сука!) хватается пальцами за деревянные подлокотники, стараясь ногами нащупать опору, которой нет, опускает голову, вжимая ее в плечи. его охватывает брезгливость - неужели ей самой не противно быть такой жалкой, такой бессильной, такой слабой?

синтия умела завести одним взглядом. она всего лишь дергала язычок молнии на его куртке, хищно облизываясь, а у него уже стоял. она перекидывала пистолет из одной руки в другую, размазывала по щеке чужую кровь, а он готов был завалить ее прямо посреди трупов, не тратя время на прелюдии, жестко взять на первом подвернувшемся столе, сжимая ее руки до хруста, оставляя синяки, чтобы она двигалась в такт с ним, взвинчивая темп, чтобы хрипло рычала ему в рот…

брок проводит стволом пистолета по шее эрики, спускается ниже, молния кофты поддается, открывая спортивный топик, какой-то нелепый, почти детский. он дергает его вниз, обнажая грудь - эрика замирает и даже забывает дышать - у него ни-че-го внутри не дергается, ни малейшего чувства, кроме отвращения. блять, так и импотентом стать недолго.

он быстро отходит, чтобы не врезать ей еще раз, сдерживать себя все сложнее, и включает проектор.

- смотри, - ему не нужно поворачиваться к ней, чтоб увидеть, что она послушно приподняла голову и уставилась на экран, он не хочет себя лишний раз провоцировать.

стандартная военная нарезка, хроники великой, блять, войны. американская пропаганда, гребаный капитан америка во главе освободительного отряда, голос диктора бодрый и торжественный, аж воротит.

неужели ты не чувствуешь, синтия, неужели злость не кипит в тебе, ненависть не идет взрывной волной по твоим венам

чертова агитка: роджерс белозубо улыбается в кадр, попадая ровно по центру, оператор ловит фокус, приближая его лицо. сука, вы рекламу зубной пасты снимаете или что - брока смешат эти постановочные кадры, а тупое стадо ведется как осел на морковку. и эта туда же, капитан америка - наш герой, спас мир от нацистов.

брок сплевывает и продолжает, чувствуя себя ебаным учителем, объясняющим прописные истины дуре, до которой все не доходит.

- ты думаешь, он герой? - цедит слова, повышая голос, чтоб хоть что-то в ее тупой башке отозвалось наконец. - американская мечта? честь, доблесть, справедливость. эти сукины дети настолько промыли тебе мозги, что ты никак не можешь осознать, какая это ебучая хуйня. обман, способ контролировать массы, дергать за ниточки, давать вам стимулы, вызывая ожидаемую реакцию.

он чувствует нестерпимое желание достать нож и сделать на руке пару насечек, смотреть, как выступает из порезов кровь, добавляя еще пару шрамов к существующим. боль делает тебя сильнее, боль делает тебя человеком, способным на большее. а чертовы уроды сделали из человека блеющую овцу.

- да посмотри наконец, твоя гребаная жизнь не стоит и бакса. тебе хорошо жилось в запертой клетке? привыкла срать по свистку? - он орет прямо ей в ухо, перекрикивая радостный голос диктора, вещающий о победе над фашизмом. - никакой капитан америка за тобой не придет, да и нахуй он тут нужен. он всего лишь придурок, рекламный плакат, марионетка на веревочках против по-настоящему великого человека [твоего отца]

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-28 16:38:45)

+4

5

она плохо помнила маму - доктора серьезно объясняют это последствием травмы, разжевывают все на схемах и простых формулировках, чтобы она поняла. обещают, что память восстановиться со временем, что всегда приводит эрику в вязкое, измученное замешательство. со временем когда? как скоро? завтра или через год, или, может быть, никогда? как долго ей еще собирать разрозненные кусочки паззла, пытаясь составить из него целую картинку? некоторых фрагментов не хватало, другие выцвели, еще одни были все в царапинах, как старая кинопленка, зернистые, как фильмы на кассетах, а оставшимся можно ли верить? она словно ножницами вырезала фрагмент так, чтобы он подходил к пустому месту. так и маму эрика составляет из фильма "мачеха", рекламы в журналах, собственным ощущениям от этого слова, которое повторяет про себя столько раз, что оно затирается в мычание. и пусть получившаяся женщина все равно кажется ей совсем чужой и незнакомой, именно ее хочется позвать, громким не криком, а воплем: мама!

мама! когда череп волочет ее по пустым коридорам (они бесконечно удлиняются, и эрика впервые замечает, какой синеватый и мертвенный здесь свет, как в больницах из фильмов ужасов) и мама!, когда она лежит на заднем сидении, куда череп ее бросил так, будто она была набитым тряпьем мешком. именно здесь хочется совсем горько и отчаянно расплакаться, и эрика незаметно трет запястье, чтобы перестало быть так больно, и зажимает себе рот ладонью, не давая просочиться мама, мама, мамочка прямо сквозь пальцы - чувствует, что черепа это разозлит, и она старается стать незаметной, тело все деревенеет от ужаса, и сводит судорогой мышцу, и она не может даже шевельнуться, и не может даже идти, поэтому череп ее волочет, и она длинно сдирает на колене джинсовую ткань и кожу под ней, и пытается понять, как ей себя вести и что говорить, если ее спросят. внутренний голос подсказывает ей: молчи, молчи, молчи. утешает: твое отсутствие уже заметили, за тобой придут, череп даже не пытается спрятаться, как уверенный хищник. от болотистого запаха сырости свербит и забивает нос, и эрика жадно глотает воздух ртом, почему-то представляя себе темную воду в старых трубах, мертвых насекомых на поверхности и хлопья ржавчины.
мерзко, как запах пота и мускуса от черепа (он оглушает, когда он наклоняется, чтобы привязать ее предплечья к подлокотникам), но он эрике даже нравится.

она пытается быть не здесь. она пытается быть на старой фотографии, в воспоминаниях, которые удалось собрать (паззл на десять тысяч деталей - миллионы часов разговоров и терапии), с людьми, которых не знала и которых потеряла. нужно отстраниться, представлять, что это происходит не с ней - не делать глупостей - больше не плакать. когда она оказывается как-то нелепо обнажена - эластичная резинка спортивного топа давит на грудь, - то сначала эрика моргает несколько раз. она - человек, перенесший травму, так говорят, а сейчас она переносит что-то еще хуже, потому что первую она, по крайней мере, совсем не помнит. а это - запомнит, ей придется это запомнить, придется с этим дальше жить, если только череп не ударит ее еще раз так, чтобы она пробила углом себе висок, или просто нажмет на спусковой крючок SIG-Sauer P226 Super Capacity Tactical. но он ее не трогает - невозможно увидеть, но можно почувствовать его отвращение. как с раздавленному насекомому. забытому трупу. плесени в пищевом контейнере. сдавленно рычит сквозь зубы. дает ей время чуть приподнять голову, посмотреть на черепа очень близко, и увидеть, что под железными костями есть лицо, есть сероватая кожа, и белки глаз у него все в лопнувших капиллярах.
он тоже просто человек.

эрика смотрит на черно-белую картинку; знает, что уже видела это раньше, может вспомнить кадр и говорить за диктора, но не может вспомнить, когда и где. память делает то, о чем говорят врачи - восстанавливает сама себя, и вот уже эрика вспоминает темный актовый зал, неудобные кресла, чужой кашель и шумное шмыганье носом, разговоры девочек, стайкой занявших последние ряды и строгое шиканье учителей. ролики про капитана америку показывают в каждой школе штата, это часть обязательной программы, хотя многие из них устарели и больше похожи на пропаганду времен рейгана, эрике всегда смешно, но говорить плохо о капитане нельзя (это приравняется к осквернению флага, нарочно перепутанным словам в гимне, оскорблению президента). и только тогда кадр меняется, и показывают красного - точнее, черно-белого, но пленка так испорчена, что безобразное лицо почти неразличимо, но зато четко виден обнаженный в оскале рот, - черепа, главного врага капитана, эрика начинает трястись. дрожь мелкая, больной озноб, она отбивает ее зубами, вытирает кожу веревками до воспаленной красноты, и, почему-то, не может успокоиться.

(за-кро-й рот)

- он не мой отец! - она даже не знает, почему это сказала. торопливо, будто оправдываясь, не задумываясь (если бы руки не были связаны, дернулась бы, чтобы накрыть ладонью на ладонь рот). эрика зажмуривается, ожидая нового удара, а когда его не следует, неожиданно смелеет, прорывается торопливо, как гной в неправильно затянувшейся ране:

- хватит! хватит! - в голове звенит от собственного голоса. здесь долгое и громкое эхо. - что тебе от меня нужно? ты психопат!

и испуганная этой смелой злостью втягивает голову в плечи, подбирается вся на стуле, и кожа, стянутая веревками, натягивается и болит. она утыкается носом себе в ключицу, горбится, чтобы закрыть свою голую грудь, и монотонно покачивается из стороны в сторону. вспоминает вашингтон, детские праздники, серебряный воздушный шарик с цифрой семь.

[nick]Sinthea Schmidt[/nick][char]синтия шмидт[/char][lz]в моем сердце больше не осталось того зла; все, что потеряла, я обратно обрела.[/lz][status]that's not my name[/status][icon]https://i.imgur.com/23um5NQ.png[/icon]

Отредактировано Yelena Belova (2021-09-28 16:38:17)

+2

6

у кого-то голос прорезался? брок приподнимает бровь - то ли удивлённо, то ли с интересом - синтии все равно под маской не видно. но теперь он слышит в её полузадушенном страхом голосе нотки злобы, принюхивается как гончая, взявшая след: он на верном пути, пусть пока её гнев и направлен на него, все идёт по плану, так и должно быть, девочка, так и надо.

- нет, твой, - он загребает в кулак её волосы и с силой тянет назад, заставляя отклониться, оказываясь в такой близости от её лица, что почти касается его маской. - и пусть чаще он обращался с тобой как с рыжеволосой падчерицей, ты привыкла видеть мир так же, как он… и я не успокоюсь, пока ты не увидишь его так снова.

звон гнева из её голоса исчезает настолько же быстро, насколько к броку возвращается ярость. несколько секунд правды, кровавого отблеска в глазах, ебаной надежды, что он все делает правильно, что он почти достучался - и перед ним опять ничтожество, вжимающее голову в плечи в ожидании удара. хотела - получи, тварь! он бьёт с размаха, явно не рассчитав силы, - эрика отлетает вместе со стулом, заваливая проектор, кадр на стене дергается и замирает. красный череп смотрит на свою никчёмную дочь с ненавистью и брезгливостью. брок его понимает.

он хватает её за шкирку, как щенка, и встряхивает, ногой откидывая обломки стула. если взглянуть со стороны, брок подставляется: нож выглядывает из кармана, за его поясом пистолет, руки девчонки свободны - хватай хоть что-нибудь и бей в ответ, только не будь терпилой! любая сучка из щита уже попыталась бы - и он придушил бы её голыми руками - но эрика лишь воет и пытается закрыться от него. тьфу, блять, смотреть противно.

- психопат? - он сопровождает слова пощечиной, - это как посмотреть, крошка. хочешь это прекратить, тебе придется остановить меня.

когда-нибудь он устанет её бить или вышибет ей все промытые щитом мозги. хоть немного старой син - сильной, жестокой, безжалостной - ему показалось, что он увидел её на мгновение в этих овечьих глазах, но теперь он понимает, что принял желаемое за действительное. он отворачивается, сжимая кулаки. нельзя же постоянно её пиздить, так можно забить до смерти. с другой стороны, лучше бы ей сдохнуть, чем остаться такой, ошибка эволюции, выкидыш природы. 

- черт, ты бы спятила, если бы увидела себя, - хрипло говорит он. - настоящая ты… синтия шмидт, которую я знал, она даже не чувствовала боли…

бей первым, отвечай ударом на удар и никогда не смей жаловаться - законы улиц, кварталов с плохой репутацией, городских гетто. если синтия впитала боль вместе с горьким молоком матери ночи, то брок получил её в нагрузку с уличным дерьмом. выживут молодые и сильные - не закон джунглей, а закон жизни. а незнание законов, как любят говорить доблестные офицеры долбанной американской полиции, не избавляет от ответственности.

броку было насрать: к пятнадцати годам он хорошо умел делать две вещи - выживать и убивать. иногда одно подразумевало другое, боль шла с ним рука об руку, коротких шрамов на руках становилось все больше, в подпольных хирургических кабинетах, где его наскоро штопали после очередной разборки банд, дав зажать зубами ремень вместо анестезии, делали скидку как постоянному клиенту, обещая при случае скинуться на похороны.

армия сделает из тебя человека - тот, кто так говорил, потом проглотил собственные зубы. если и раньше брок не отличался человеколюбием, то армия сделала из него окончательного психа. очень профессионального психа.

но синтия - совсем другое дело. ненавидимая с рождения только за то, что родилась девчонкой - ужасное разочарование - брок не сомневается, что череп убил бы её, не вмешайся мать ночи, воспитанная в постоянных мучениях, ярости и боли, вскормленная кровью врагов. даже череп признал, что был несправедлив, синтия была дочерью своего отца, истинной, преданной, безумной в своей жестокости, безупречной.

синтия восхищала, притягивала, вдохновляла, брок готов был поклоняться ей как богине насилия и убийства, ангелу боли. трахая синтию, он впервые подумал о том, что со временем они могли бы завести детей, достойных наследников красного черепа…

и вот сейчас он с трудом сдерживается, чтобы не прострелить ей голову, покончив с этим раз и навсегда. нужно успокоиться, напомнить себе, ради чего все это (напоминать приходиться все чаще), но на сегодня лимит его терпения исчерпан. он даже смотреть на неё не может

- программирование щита - вот, что ты такое, - он волоком тащит её в подвал. - хотели взять убийцу и сделать из неё чирлидершу. заткнись, - он чувствует, как на глаза падает кровавая пелена, если она сейчас опять начнёт выть и умолять, он полностью потеряет контроль и очнется уже с её трупом на руках. - не отвечай и подумай вот о чем, стал бы я тратить на тебя время просто так? какого хера я бы так старался, будь ты обычным ребёнком, чьи родители погибли в аварии...

[nick]Brock Rumlow[/nick][status]Crossbones[/status][icon]https://i.imgur.com/XAJmHsO.png[/icon][fandom]marvel[/fandom][char]Брок Рамлоу[/char][lz] I'm Crossbones. My girlfriend's known as Sin... We'll be your murderers today[/lz]

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-10-08 09:00:44)

+2

7

soundtrack

все лицо немеет анестезией, как после посещения зубного (чтобы не было так страшно, за смелость дают блокнотик с отрывными листиками в форме зуба, воздушный шарик и новую зубную щетку - награждают так же, как солдатов медалями), первый удар был самым ощутимым, все остальное сглажено, в четверть силы, в полную будет болеть позднее, когда отойдет. будет звенеть в ушах, будит мутить, и к лицу будет невозможно прикасаться (в извращенном удовольствии можно вдавливать в налитую мякоть пальцами, это так же, как расчесывать укус насекомого до крови или делать крапиву, выворачивая кожу на предплечье в разные стороны). эрика по наитию закрывает глаза, крепко-накрепко зажмуривается - это точно не какой-то просто очень реалистичный сон? звонкая пощечина говорит, что нет, реальность, она прикусывает мякоть щеки, откусывает кусочек, ест сама себя, каруселью опрокидывается стул, а сверху дрожит застывший кадр человека-черепа, как какой-то фрагмент с фильма ужасов.

фильмов ужасов в центре им не показывали. все врачи говорили, что это может только поднять тревожность, поэтому предлагали что-то нейтральное, из старого, где начинаешь скучать уже на середине и зевать - в маленькой библиотеке только тщательно отобранные книги, на руки выдают только журналы со стикерами-разрешениями, по десятому кругу пускают "волшебника страны оз", где несчастная джуди гарленд с загнанным оленьим взглядом изображает легкую элли в красных леденцовых туфлях. лежа на полу, сглатывая слюну и пытаясь сморгнуть с глаз слезы, эрика думает, одобрили бы происходящее сейчас доктора - и разрешили бы ей теперь посмотреть "молчание ягнят"?

об этом думать так смешно, что она едва успевает превратить неуместный смех во влажный всхлип - это бесит железный череп (черно-белый, со знакомыми глазами, она мысленно называет кожаным, потому что быстро понимает, что это не маскарадная маска, это изувеченный, изуродованный рельеф кожи, как будто под кожей живут черви), и тот снова бьет ее, но это уже почти не больно.

в ушах действительно начинает звенеть - тревожный сигнал, похожий на пожарную тревогу, на противной низкой частоте, что хочется зажать уши ладонями. речь черепа перестает звучать членораздельно, понятно, смысл каждого слова ускользает, и эрика слышит только рычание, которое вырывается из-под абсолютно неподвижной линии рта, вырезанной на маске. не понимает, что он от нее хочет - он так упорно называет ее синтией, что из неизвестно откуда взявшегося, хрупкого протеста хочется переспросить: синти? а почему не барби? и дальше продолжает трясти ее, до тошноты, подкатившей к горлу, до кожаного черепа трясущегося в приступе страшного хохота (на самом деле, просто дергается проектор, который она задевает ногой).

снова тащит куда-то, перехватив под шею, намотав на пальцы часть криво подстриженных волос, ей приходится схватиться за его запястье, чтобы уменьшить боль, и его тело раскаленное. снова рычит угрожающе, но эрика почему-то уверена, что пока он думает, что она - синтия, он не причинит ей серьезного вреда. синяки по всему телу и кровоподтеки на лице она внезапно перестает считать серьезным, будто это была игра или прелюдия; ощупывает изнутри кончиком языка все зубы, чтобы проверить, не шатаются ли. она молчит не потому, что испугалась, а потому что перестало хватать дыхание, свистящие вдохи-выдохи тонули в звуках громче - в том, как череп тяжело топал ногами, как бил дверью о стену, как трещали, накаливаясь до белизны, лампы. эрика пытается вывернуться, чтобы посмотреть, что там, гадает так, как гадают по кофейной гуще, всматриваясь в черноту за проемом:

может там скамейка с веревками, тряпки, которые нужно положить на лицо и несколько литров воды, которые он будет заливать ей в рот, зажимая нос, создавая тем самым те же ощущения, которые чувствуют тонущие?

или яма метр на метр, куда, чтобы запихнуть ее, придется наступать на ее руки и ноги, укладывать, как вещь, в азии так держали военнопленных? китайцев хоронили заживо.

(откуда эрика из города вашингтон об этом знает?)

но там ничего. отброшенная вглубь помещения эрика собирается в комок, поближе подтягивая колени, руки у нее мелко-мелко дрожат и уже тянутся, чтобы впечатать подушечки пальцев в горящую сторону лица, зачем-то снова сделать себе больно. череп предлагает ей подумать (и молчать - эрика и молчит), а остальное тонет в фоновом шуме, двигается чужой рот, эрика смешно думает: гав-гав.

психопатам не нужны причины, этому не учат, но это идет тонкой линией любого документального фильма, скроенного так, чтобы можно было показывать детям в школах - поэтому они так и опасны. эрика думает о том, что неизвестной ей синтии такое бы понравилось - наверное, она назвала бы это любовью. каждый удар можно считать проявлением любви - каждый пинок под ребра, каждого убитого в центре, через которого череп переступил, чтобы добраться до своей синтии. что сказали бы доктора, долго с ней работающие, если бы эрика назвала это романтичным? записали бы в ее медицинскую карту, что она перестала адекватно оценивать реальность? заперли бы в комнате, принесли бы еще больше плакатов, под которыми не было бы видно серую скучную сталь стен, подобрали бы ей еще больше музыки, рассортированной по плейлистам? слушай, когда грустно. слушай, когда пытаешься вспомнить что-то, что забыла. слушай, когда психопат считает, что ты его подружка.

эрика ложится прямо на холодный пол, принимается нервно обкусывать ногти, чувствует, что слишком сильно, до мяса. темно, но это даже хорошо, из коридора нет даже тонких линий света. она мысленно обращается к черепу, пытается представить его лицо под маской, и шепчет сладко, мстительно, успокаивая себя, баюкая: ты не получишь свою синтию обратно, и добавляет, пробуя это слово на языке, - крошка.

[nick]Sinthea Schmidt[/nick][char]синтия шмидт[/char][lz]в моем сердце больше не осталось того зла; все, что потеряла, я обратно обрела.[/lz][status]that's not my name[/status][icon]https://i.imgur.com/23um5NQ.png[/icon]

Отредактировано Yelena Belova (2021-09-28 16:38:29)

+2

8

[nick]Brock Rumlow[/nick][status]Crossbones[/status][icon]https://i.imgur.com/XAJmHsO.png[/icon][fandom]marvel[/fandom][char]Брок Рамлоу[/char][lz] I'm Crossbones. My girlfriend's known as Sin... We'll be your murderers today[/lz]

брок слышит, как она падает, споткнувшись о крутые ступеньки (старые деревенские дома, где подвалы больше напоминают погреб, каменный мешок, будто специально предназначенный для сокрытия трупов, вполне возможно, эрика не первая, кто зарабатывает синяки, скатываясь по лестнице в кромешную темноту) и оставляет ее в подвале, захлопнув тяжелую железную дверь.

убогий, давно нежилой дом, стоящий далеко на отшибе от основной дороги, он приобрел по поддельным документам, сразу внес залог. черт подери, он не рассчитывал задерживаться здесь надолго. если дело так пойдет и дальше, придется ехать в местные магазины, светить лицом, которое стало слишком запоминающимся.

брок стягивает маску и смотрит в зеркало: хирурги черепа постарались, его лицо отдаленно стало похожим на человеческое, но лишнее внимание все равно привлекало. говорят, шрамы украшают мужчин, если верить этой тупой брехне, он красавчик. брок проводит рукой по левой щеке, пострадавшей больше всего, врачи шаманили над этим участком не меньше трех часов, вытаскивая осколки, пришивая куски кожи чуть ли не с задницы, собирая словно детскую лоскутную куклу. уебищное страшилище с глазами-пуговицами, у марты в приюте была такая, вечно таскала за собой этого урода. однажды брок утащил блядскую куклу и утопил в туалете, за что потом получил пиздюлей от воспитательницы - пока мисс трэверс выкручивала его ухо, он думал, что с удовольствием утопил бы и ее.

в глубине под кожей шрамы переплетаются кублом змей, поднимают ядовитые головы с раздвоенными языками, издают невнятное шипение. эрика (синтия) задела маску ладонью, но не отдернула руку - наверное, не обратив внимания, ей явно было не до того. эрика бы визжала от ужаса, сними он маску. синтия разве что хмыкнула бы и расхохоталась.

он вспоминает, как синтия шла по коридорам базы, будто окруженная свитой. даже череп, согнувшийся под тяжестью болезни, одряхлевший, опирающийся на руку дочери, выглядел ее подчиненным: смотрел на нее одобрительно, прислушивался к словам, видел в ней свое продолжение.

обтягивающее красное платье, выпирающие соски, алые губы - на нее смотрели все, даже у самого последнего новобранца, недавно примкнувшего к гидре, в штанах становилось тесно, стоило ему взглянуть на нее, когда она проходила мимо выстроенных в шеренгу солдат, хоть на минуту представить ее в своих грязных фантазиях.

брока она вызывала к себе в кабинет, передавала приказы йоганна, зачитывала имена целей, словно читала список приговоренных, смакуя каждую фамилию. он, не сомневаясь, убил бы всех, принес ей сердца или что там требовала от охотника злая королева в детских сказочках. синтия облизывала губы и закрывала дверь на ключ, резко и властно дергала его за ремень брюк. и пошло шипела, когда он разворачивал ее к стене и засовывал руку под платье: влажная, горячая, похотливая как кошка.

она была по-настоящему безумна и бесстрашна, это заражало. только у синтии хватило безумия подстрелить эту русскую сучку романофф, пробить ей колеса и, улыбаясь, смотреть, как потерявшая управление тачка пробивает ограждение и валится с моста грудой железа с человеческой начинкой. только она могла презрительно смотреть на роджерса, пока он уговаривает ее отпустить заложника, кивать ему, соглашаясь пойти на сделку, дождаться, пока он опустит на землю щит и пистолет, а потом, смеясь, толкнуть парнишку в горячие объятия капитана и расстрелять ему в спину всю обойму...

эрика не похожа на нее. ничего общего. как он ни старается, он не может представить в ее дрожащих ручонках автомат. воображение пасует, отказывается рисовать идиллические фантастические картинки: эрика стреляет из глока, эрика легким движением вспарывает чужую грудную клетку, эрика всаживает нож кому-то в глазницу, эрика убивает...

этому нельзя научить...

брок в ярости срывает с бутылки пробку и делает большой глоток прямо из горла, не чувствуя ни вкуса, ни тепла, которое всегда разливается по телу от хорошего виски. он пьет жадно, пока не начинает тошнить, сплевывает и утирает губы рукавом. 

теперь понятно, почему мистер каннер, учитель школы, в которой брок ненадолго задержался, приходил по понедельникам помятым и дышал перегаром, пробивающимся сквозь запах мятной жвачки. будешь тут бухать, когда тебе нужно учить ублюдков математике, а вместо этого ты хочешь прострелить башку лысому скалящемуся уроду на первой парте. вытащить ствол, придирчиво выбрать место (лоб? подбородок? может, возьмешь его в рот и отсосешь, сука?) и нажать курок, плавно, не дергаясь, глядя прямо в выкаченные от страха зенки. пууххх! успеет ли парень обоссаться, прежде чем его мозги разлетятся по стенам…

брок вытаскивает пистолет и задумчиво смотрит на него - сможет ли он пристрелить сучку эрику, если поймет, что затея безнадежна? он не сомневается в этом, он лишь боится, что может сдаться слишком рано, потеряет терпение, не доведет дело до конца. он крутит барабан, примериваясь к зеркалу, но за стеной раздается невнятный шорох и хрип. брок прислушивается и удовлетворенно кивает отражению: на сегодня ему есть, на ком выместить злость и отчаяние.

***

- попробуй еще, - он сегодня сама терпеливость. - видишь, вот так?

эрика держит нож неуклюже, не чувствуя баланса, он старательно поправляет ее руку, показывает пример: легко, без замаха. на прикрепленном к дереву агитационном плакате гребаный чистюля стив роджерс призывает стадо баранов в едином порыве присоединиться к его армии. вместе мы победим - ха, стив, может, ты действительно нам поможешь. нож брока входит капитану в правую щеку - давай же, стиви, подставь левую.

- еще раз, синтия, - он наклоняется к ней, проникновенно шепчет прямо в ухо. - мы не уйдем отсюда, пока ты не попадешь.

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-09-28 16:39:36)

+2

9

нужно только остаться наедине с собой - собранная из осколков память, что уродливая мозаика, самодельный пазл с кривыми кусочками, ненадежна, со скуки начинаешь ковырять пальцами в ее еще влажных швах, отрывая целые куски. не на что отвлечься, перенесенный страх и стресс начисто стерли все эмоции, оставив только приятное, гулкое опустошение; эрика чувствует себя пересохшим колодцем, такой же бездонной и очень пустой, если бросить в нее камень, он будет падать и падать и никогда не достигнет дна. в темноте и тишине не за что зацепиться, в центре стрекотали лампы, по коридорам ходили люди, переносной приемник напевал свои глупые песенки, мурлыкал прилипчивые сладкоголосые хиты, здесь было тихо (эрика думает чужими советами, словами врачей, учивших ее размеренно и спокойно дышать, глубокий вдох - считай раз, два, три, - потом такой же глубокий выдох, представляй воздушный шар, который нужно надуть и сдуть, это диафрагма, от таких упражнений у нее начинало болеть под ребрами; не сразу замечает, что она спокойна, будто всю жизнь провела в темноте).

сна нет, не найти место на грязном полу, под пальцами то ли подгнившая доска, то ли слишком твердая земля, даже ощущения обманывают. глаза не видят в темноте и к темноте не хотят привыкать, черное остается черным, светлеет на пару незначительных оттенков. эрика исследует пространство вокруг на ощупь, лишь бы чем-то себя занять, прекратить ковырять восстановленную память, какие раны вообще способны зажить, если их постоянно тревожить?

она ложится спиной, закидывает ногу на ногу, будто на ночевке с подружками. хочется начать говорить вслух, передразнивать черепа, чтобы он услышал и вернулся. эрика хочет знать, почему ее не напугала темнота. эрике интересно, почему она не плачет сейчас, размазывая слезы по припухшему лицу (и почему удары приняла так, словно привыкла) и не зовет мамочку и папочку (они, конечно, уже умерли, но это детский инстинкт, а ей твердо объяснили: она совсем еще ребенок, переживший травму, с ней нужно работать, ее можно собрать как конструктор, будто эрика вся состоит из угловатых разноцветных лего). она думает о "кэрри" кинга, и о том, как в наказание кэрри уайт запирали в чулане, и о том, что может она была уже в темноте, все время в темноте, а врачи просто не могли этого знать по счастливым снимкам и по старым видео-кассетам с записью праздников? а за воздушными шарами и разноцветными колпаками прячется что-то страшное, как клоун-убийца.

оставаться наедине с собой невыносимо настолько, что теперь эрике хочется кричать. она осматривает свое лицо (у нее должны были быть подруги, ей говорили, показывали какие-то фотографии, у них были имена, как имена подружек кукол барби, что-то со вкусом клубничной жвачки и ванильной колы) на ощупь, давит на веки, глубоко погружает ногти в теплую припухлость будущего синяка. она не дает только одной мысли укорениться в голове, поэтому повторяет молитвой по воскресеньям: я не синтия, я не синтия, я не синтия

(я не хочу быть сильной, я не хочу быть классной, я не хочу быть сексуальной, я не хочу ничего наследия, я не хочу этого урода, я не хочу этого урода, я не хочу этого урода)

я не синтия, я не синтия, я не синтия я не синтия, я не синтия, я не синтия я не синтия, я не синтия, я не синтия я не синтия, я не синтия, я не синтия я не синтия, я не синтия, я не синтия я не синтия, я не синтия, я не синтия я не синтия, я не синтия, я не синтия я не синтия, я не синтия, я не синтия

... я не синтия. ее прямо сейчас срывает на раздражающее тонкое хихиканье, чтобы его прекратить, она сжимает челюсти так крепко, что по лицу начинают ходить желваки, уродуя ее, делая ее третьим черепом. в ее руке нож, и, каждый раз, когда он называет ее синтией, ей хочется порезать себя. по одному разу на каждую синтию, прямо по голому предплечью, посмотрим, кто прекратит быстрее, все дети любят играть в подобные игры, play chicken, кто первым сдастся. у эрики терпения больше, и ей больше не хочется ни кричать, ни плакать. если он убьет ее, это, наверное, будет не так страшно (и даже можно считать ничьей? она умерла, а у него нет его синтии).

она не позволяет видеть перед собой другого человека. заменяет в голове его тело схематичным детским рисунком - палка, палка, огуречик. не хочет слушать, что он говорит, и, тем более, не откликается на синтию. здесь нет никакой синтии, разве не понятно? она - эрика.

он указывает ей пальцем на лицо стива роджерса. капитан америка нравился всем девчонкам, но только не ей. было в нем что-то неприятное, только она это видела. американский оскал белозубой улыбки. очень голубые глаза. слишком правильные черты лица. нож в щеке делает его чуть привлекательнее.

только бы снова не рассмеяться.

эрика смотрит на нож в своей руке, держит его так, как показывает череп - он разжимает ее пальцы и сам складывает их поверх рукоятки.

- а кто учил тебя? - ей это неинтересно, но просто хочется, чтобы он отвлекся на что-то другое, нежели чем на постоянно называть ее чужим именем. оно даже ей не идет, эрика грязная, в теперь уже не свежей одежде, нервно расчесывает свою кожу длинными полосами и скребет кончиком языка по налету на зубах. может быть из его рассказа узнает что-то, кроме того, что он одержимый психопат. но если он назовет ее синтией еще хотя бы раз, только один раз, и она всадит ему этот нож прямо в узкую щель, где левый глаз, пусть только прорычит со странной нежностью "син-ти-я" -

- и он называет.

зря он показал ей, как правильно держать нож, как правильно бить, коротко, без замаха.

[nick]Sinthea Schmidt[/nick][char]синтия шмидт[/char][lz]в моем сердце больше не осталось того зла; все, что потеряла, я обратно обрела.[/lz][status]that's not my name[/status][icon]https://i.imgur.com/23um5NQ.png[/icon]

+2

10

[nick]Brock Rumlow[/nick][status]Crossbones[/status][icon]https://i.imgur.com/XAJmHsO.png[/icon][fandom]marvel[/fandom][char]Брок Рамлоу[/char][lz] I'm Crossbones. My girlfriend's known as Sin... We'll be your murderers today[/lz]

на вид эрике не больше семнадцати, угловатая тощая фигурка, еле оформившаяся грудь, тонкие руки, спутанные волосы. одежда висит грязным мешком. иногда она кидает на него затравленный взгляд и отшатывается, будто думает, что он изнасилует ее прямо здесь, завалив на пол и в остервенении срывая дурацкие шмотки. он расхохотался бы ей в лицо, если бы она предположила такое вслух - даже в хмельном угаре или в дымном похмелье эрика не способна вызвать возбуждение.

ребят из его подразделения иногда заносило. он не осуждал, не применял санкции - расслабляются, как могут - но и не участвовал в их забавах, прятал отвращение, предпочитая не снимать балаклаву, когда они зачищали очередной аул, вырезали бойцов, выкуривая их из убогих подвалов. а ребята вытаскивали за волосы орущих перепуганных баб, разрывали подолы длинной мусульманской одежды и брали силой, не тратя время на прелюдии. порой одной девки хватало на троих-четверых, пока она еще дышала, хрипела и дергалась под ними.

роллинз как-то неудачно пошутил на привале, намекнув что, может, брок из этих, голубых кровей, больше по мальчикам, ну так ребята расстараются, поймают для любимого командира пацаненка, если на то пошло - и подавился собственной шуткой, сглотнул и закашлялся, смех встал поперек горла. брок бил его методично и долго, наглядно показывая, что он может сделать с мальчиком, даже если этот долбанный мальчик - стокилограммовый боец спецназа.

больше всего на свете брок ненавидел слабость. какой смысл трахать обоссавшуюся от страха девку, верещащую и умоляющую, готовую отсосать только за то, чтобы ей оставили ее долбанную омерзительную жизнь. это все равно что ебать блеющую овцу или свинью, визжащую под ножом. противно до блевоты.

он признавал только силу, и синтия была сильнее всех бойцов его подразделения, натренированных мужиков, наемников, прошедших афган, чечню, ливию - она бы сдохла, но прихватила с собой парочку насильников, зубами бы перегрызла им артерии, но не сдалась.

рука сама тянется отвесить эрике затрещину только за то, что она - не синтия. брок еле удерживается.

- сержант крейвен, - хрипло отвечает он, показывая свое расположение, пусть спрашивает, пусть думает, глядишь, хоть где-то в голове перемкнет. - первая поездка в афганистан, веселые каникулы, нужно было зачистить пару группировок афганских моджахедов, а они те еще суки, живучие как крысы…

крейвена взяли ночью, и они до утра слушали его вопли, пока эти уроды нарезали ремни из его кожи. брок подбрасывал и ловил ножи сержанта, не бог весть какое наследство, но все же. утром они вошли в ебучую деревню и перед тем, как сжечь там все дотла, он выколол этими ножами глаза каждому взрослому мужику.

этот мир катится в ебанную пропасть, пропагандирует потворство и толерантность, возводит слабость на пьедестал, запрещает силу, приравнивая ее к насилию. мамашки квохчут тупыми курицами над своими детьми, нанимают десятки нянек, строчат жалобы в муниципалитеты, требуя обеспечить их чадам безопасную среду. ах, томми упал на прогулке и рассадил коленку - требуем уволить воспитательницу. ох, джинни поранила локоть, потому что у вас слишком жесткий ковер - примите меры. о, вы нанесли непоправимую травму моему ребеночку, поставив “с” за сочинение по английскому.

долбанное поколение слабых. парни не вылезают из спортивных залов не для того, чтобы быть сильными, а ради эффектных фоток в приспущенных штанах: рельефные кубики на животе и бритый лобок - дрочат сами на себя, собирая лайки. девочки ранятся о чужие слова в интернете, требуют забанить обидчиков, кричат о токсичности и жестокости - администраторы бегут на помощь. проигравшая на олимпиаде спортсменка плачет, сучит ножками и требует пересмотреть результаты - комиссия вытирает ей слезки и сопельки и вручает золотую медаль вместо того, чтобы послать нахуй.

этот прогнивший насквозь, заржавленный мир спасет только война, которую даст череп. утопит ничтожную ослабевшую америку в крови, показав настоящий смысл жизни. люди возьмутся за оружие, чтобы защитить то, что им дорого - свою жизнь, дома, детей. сладенькие как сироп слова продажных политиков, обещающих стаду спокойствие, сытость и безопасность, заглохнут в музыке взрывов и выстрелов. естественный отбор - сильные выживут, слабые пополнят собой биореактор.

нож он останавливает в нескольких сантиметрах от своего лица, перехватывает руку эрики, наклоняет голову. а вот это уже интересно.

- ну, не так уж ты безнадежна, - на этот раз в его голосе нет затаенной радости или надежды, лишь мрачное удовлетворение, еще замах, и он бьет ее кулаком под дых. - начинаешь все вспоминать, детка? серьезно? я достучался до тебя?

нож выпадает из ее руки, звеня об пол, эрика оседает задыхающимся мешком. ебаный ж ты в рот! что опять не так, сучка?

- ладно, хочешь освободиться, заключим сделку, - он хватает ее за волосы и тащит в дом, бросает на пороге комнаты, дает время оглядеться. - избавишь этого сосунка от мучений, и я отпущу тебя.

из комнаты раздается мычание - так мычит корова, знающая, что ее сейчас пустят на мясо. брок достойно упаковал подарок, разве что не завязал сраный голубой бантик - парень привязан к стулу, рот перетянут скотчем, в глазах животный ужас - синтия бы выбила ему мозги одним ударом ноги, настолько он противен, жалкий червяк.

брок достает пистолет и протягивает эрике.

- давай, крошка, сделай это. за свою свободу. она того стоит, поверь.

+2

11

он говорит о войне спокойно, небрежно и неуважительно, выражения лица нет, череп бесстрастный, но эрика уверена, что где-то там он скривился, что он сыт по горло полосато-звездным патриотизмом, белыми монументами, меняющимися президентами, каждый из которых обещает защищать свободу и конституцию, что почти готов на них смачно, громко харкнуть и растереть желтоватую слюну прямо по лицу капитана роджерса, который все это символизирует. она думает о войне так, как ее учили, наборами образов: дети раздают цветы вернувшимся из ирака солдатам, на трогательном видео собака радостно скачет вокруг своего хозяина, отслужившего два срока, имена на мемориалах обычно покрыты золотом, которое облетает со временем, еще несколько особо ярких дат, оскорбленная гордость бомбежки перл-харбора, стройные ряды хороших парней из техаса и детройта, которые защищают хорошие дела, ну не тошно ли?

когда серый череп говорит, эрика представляет другое: она представляет песок, который наждачкой стирает кожу, тяжелое оружие, едкий пот, похожих на стадо овец, загнанных в один дом, женщин на фоне восточных ковров, рыдающих детей, обвязанных взрывчаткой взрослых. как кто-то ради смеха срезает старику бороду. как пытаются найти женское тело в складках черной ткани. слышит визги. точно знает, как выглядят пулевые отверстия от русских "калашей", и как выглядит развороченная выстрелом в упор голова, если стрелять из крупнокалиберного. что машины на бомбах подрываются без голливудских эффектов, их будто подкидывает вверх, а потом расплющивает при падении о землю. можно использовать газ, современно и эффективно, но многие предпочитают зачистки по старинке, потому что людей, таких, как череп, не жалко, один пойдет в расход, второй придет на освободившееся место. кто-то сходит с ума там, в пустыне, от белого солнца, от красного песка, от острых скал, от тоски по дому, от того, что командиры закрывают глаза на развлечения, которые уже перестают быть невинными, что никто не считает человеческих потерь, что такие, как череп, даже не скрывают, что войной наслаждаются.

что случилось с сержантом крейвеном? наверное, ушел на пенсию с почетом, и теперь получает щедрую пенсию, оплаченную американскими налогоплательщиками, но никогда не получает приглашений на встречи, потому что кроме того, как учил кидать ножи (в живую мишень) какого-то психопата, ничего не может вспомнить. жена ушла, потому что стала бояться. дети перестали звонить. по ночам мертвые афганские моджахеды собираются у кровати, и обсуждают, как сержанта крейвена в аду будут резать.

наверное, очень одиноко жить таким мудакам.

когда он ее бьет - кулак мягко проходит в живот, перебивает дыхание, воздух пузырями застревает где-то в районе горла и выходит только с судорожным втягивающим звуком, как сломанный пылесос, - эрика на самом деле практически не чувствует боли, она слишком занята мыслями о чужой голове, лежащей под крупным колесом военного внедорожника, или о развороченном взрывом мясе, или о том, как ему пауки забираются прямо в рот. взмахивает рукой, пытаясь за что-то схватиться, отошедший назад мир опять хлынул огромным потоком, капитан роджерс улыбается с плаката даже как-то сочувственно, ей не нужна его блядская жалость.

ей вообще ничего не нужно. когда эрика сидит на полу, она чувствует под пальцами прохладное и зовущее лезвие, и даже думает, не сделать ли на чистой злости еще одну попытку, которую он точно не ожидает, заебал, заебал, заебал со своей "деткой", "крошкой" и "синтией", это несправедливо, что с афгана его отправили не в жестяном гробу, всем было бы легче - даже чужой эрике синтии, которая вряд ли бы стала горевать долго, если она такая крутая, как он говорит.

опять за волосы, опять торопить пинками, ничего нового его крошечный мозг просто придумать не в силах. эрика чувствует уже раздраженную усталость, просто хочет, чтобы все закончилось поскорее, не может дождаться, потому что это очень скучное кино, на котором засыпаешь (сказывается недостаток сна последних нескольких дней, едкий голод, от которого голова тяжелая и сонная,  эрика пытается думать о маме, но перед глазами только женщина в черном, пытающаяся убежать по каменистым песочным улицам, только сожженное кислотой лицо, только что-то - кожа - натянутая на кости, как уродливая хеллоуинская маска) - лучше бы это было порно, или снафф-фильм, ее раздражает мычащий звук настолько, что она почти готова сделать, как говорит череп. чужие глаза над полоской скотча кажутся нездоровыми - смешно выпученные, как у героя мультика.

но каждая жизнь - ценна. нельзя отнимать жизни. нельзя говорить о зачистке двух группировок, как о чем-то будничном (или то были террористы, значит, их убивать можно? так сложно запомнить). многие герои отдали жизнь на войне за голубое небо, зеленую траву и сильную америку. их имена в золотом на мемориалах, которые уродуют вандалы. можно пожертвовать собой ради чего-то великого. но поменять свою жизнь на жизнь совсем незнакомого человека, которого череп вытащил наугад, как ставят номера в национальной лотерее? ведь важна только эрика, на самом деле, кто о ней позаботится, кроме нее самой теперь, когда все, кто ее любил, мертвы?

а любили ли? или она просто сама решила, что любили. выдумала. поверила.

она снимает пистолет с предохранителя, взвешивает его в ладони, чтобы оценить количество пуль, но с такого расстояния даже слепой не способен промазать. если боишься, насмешливо подсказывает ей внутренний голос, закрой глаза и стреляй. сделка ведь честная - ты его не знаешь, он - никто, просто сотня тысяч человечков, живущих без цели, как скот, умирающий в терактах, от передоза или после успешной попытки суицида. а ты - ты важная, по крайней мере, больше не услышишь "детки" и "крошки"

или выстрели в себя тоже ведь вариант стреляй стреляй стреляй син стреляй

она важная, она у себя одна. у нее никого на самом деле нет. совсем никого нет.

(череп дышит ей в затылок, шумно, как тупая бойцовская собака)

эрика опускает пистолет.

она слышит сейчас только одно - как ее внутренний голос, так похожий на ее собственный, над ней смеется.

[nick]Sinthea Schmidt[/nick][char]синтия шмидт[/char][lz]в моем сердце больше не осталось того зла; все, что потеряла, я обратно обрела.[/lz][status]that's not my name[/status][icon]https://i.imgur.com/23um5NQ.png[/icon]

+1

12

[nick]Brock Rumlow[/nick][status]Crossbones[/status][icon]https://i.imgur.com/XAJmHsO.png[/icon][fandom]marvel[/fandom][char]Брок Рамлоу[/char][lz] I'm Crossbones. My girlfriend's known as Sin... We'll be your murderers today[/lz]

на какую-то минуту ему кажется, что она сейчас сделает это. та самая память тела, о которой говорил доктор фаустус, неприятно брызжа слюной и жестикулируя, будто выступал на лекции перед студентами. эрика дрожащими руками берет пистолет, пальцы синтии, тонкие и длинные, профессиональным выверенным движением проверяют магазин, прикидывают вес, глаза синтии смотрят на пленника изучающе-равнодушно, она знает, что не промахнется, без шансов. у мужика даже мычание застревает в горле, только глаза бешено вращаются, перебегая от брока к синтии - в этих глазах страх, он заливает зрачки, радужку, белки. брок кривится: даже в смерти слабый остается слабаком, синтия сделает ему одолжение, если убьет. окажет услугу всем, избавив мир от балласта.

не жизнь высшая ценность, а свобода. какой смысл жить рабом? пресмыкающимся, не смеющим поднять голову от земли, валяющимся в ногах, умоляющим пощадить.

эрика опускает пистолет. брок замечает обкусанные ногти на пальцах, заусенцы, покрытую цыпками кожу, царапины ногтей, следы на тыльной стороне ладони, будто она впивалась зубами в свою руку.

- даже за свою свободу? - он не хочет в это верить, не хочет видеть, как она , закусив губы, молча мотает головой из стороны в сторону, сдерживая слезы.

блядство. он выхватывает пистолет из ее слабых рук и, не оборачиваясь, стреляет в грудь пленнику, предсмертные хрипы слышны даже из-под скотча. был бы брок хоть каплю милосерднее, стрелял бы в голову, но где он и где клятое милосердие. он не смотрит на все еще дергающееся в последних судорогах тело, там и смотреть не на что. важна только эрика - ее бледность, руки, прижатые ко рту, расширившееся от ужаса зрачки, заплаканные глаза, прикованные к происходящему за ее спиной. брок делает шаг, и она даже забывает отшатнуться.

- он по-любому был обречен, - наклоняясь к ней, говорит брок. - но я давал тебе шанс сделать это самой. так о чем тут горевать?

ну скажи еще, что я психопат, безумец, что не должен был этого делать, что я урод, чтобы я горел в аду - давай выдай все, чем щит засрал твои мозги до такой степени, что ты пожалела какого-то незнакомого тебе ебанного мудилу, поставив его жизнь выше своей

он проиграл, брок все еще сжимает кулаки, но уже понимает очевидное: он проиграл, капитуляция, белый флаг, можно только постараться уйти достойно. пистолет в руке жжется, тянет прислонить дуло к ее лбу, откинуть неровную челку и выстрелить, не сводя взгляда. а потом залить дом бензином, поджечь и долго смотреть, как все вокруг полыхает, оставить после себя пепелище, выжженную землю. говорят, потом в таких местах лучше растет трава.

- а-а-а-а, сука, - брок отвешивает ей очередную оплеуху.

кажется, доктор фаустус называл это стадией отрицания. до смирения броку как до китая раком. наверное, он мог бы встать позади нее, помочь прицелиться, нажать курок ее пальцами - но толку-то, овца она овца и есть.

теперь уже похуй, все похуй, нет разницы, забьет он ее пинками, придушит или утопит в ванной - все было бесполезно. если фаустус хотя бы заикнется о том, что брок сделал не все возможное, что ему не хватило терпелки или умения, брок отрежет ему его поганый язык и запихнет в жопу. он тут из сил надрывался, чтобы вытащить ее - и все к херам, дрожит, глазами хлопает, сопли размазывает, разве что не воет уже.

- а он бы не пощадил тебя, крошка, - говорит брок почти ласково. - поверь, за свою никчемную жизнь он бы сделал все, что я ему сказал. трахнул бы тебя, убил, а после вылизал бы здесь твою кровь языком. что? все еще жалко ублюдка? хорошо.

наверное, так и выглядит отчаяние, обреченность - как полная апатия и безразличие. теперь он просто ее прикончит - словно сделает неприятную, но необходимую работу. извини, син, сделал все, что мог, они ответят за это, кровью умоются.

он говорит с ней, уже скорее по привычке, нежели в попытке достучаться. нет уже синтии шмидт, ее стерли умники из щита, вытравили, выдавили, уничтожили, оставив вместо нее эту тупую курицу, словно в насмешку. они хорошие парни, они не убивают, но делают кое-что похуже, что-то более отвратительное.

- в любом случае ты должна радоваться, что череп не видит тебя сейчас, потому что брось он на тебя хотя бы взгляд, и он сразу же попытался бы сбросить тебя с утеса, - он уже не тащит ее, не подгоняет пинками, просто ведет в ванную (все закончилось, син, мне жаль) - а еще он бы плюнул тебе в лицо за то, что ты так чертовски слаба, недостойна быть его дочерью.

пока ванна наполняется водой, он осматривает эрику: жалкий вид, синяки, ссадины, затравленный взгляд - он срезает остатки кофты, превратившейся в сплошное рванье, оставляя ее в топике и джинсах, связывает руки за спиной, подтаскивает к ванне, наклоняет над водой.

- знаешь, твой отец - череп - единственный человек во всем этом гребанном мире, которого я когда-либо уважал, - он окунает эрику головой в воду, удерживая за волосы, не давая вырваться, вынырнуть на поверхность, слушая, как она захлебывается, дергаясь у него в руках. - раньше я думал, что когда-нибудь ты и я, мы сможем дать ему настоящего наследника.

он вытаскивает ее и терпеливо ждет, пока она откашляется, выблевывая фонтаном воду, заливая кафельный пол.

- но на самом деле ты такое же разочарование, как и думал череп, - эрика кашляет даже в воде, брок считает до десяти, наклонившись, шепчет ей прямо в ухо. - слушай, потому что я знаю, что ты где-то там, синтия…

когда он вытаскивает ее снова, она даже не блюет, вода выливается из нее, как из продырявленного резинового утенка. брок бросает ее на кафельный пол и с размаха бьет кулаком в стену: блять, столько усилий потрачено и все зря.

роджерс с плаката все еще улыбается изрезанным лицом, смеется над ним. брок вытаскивает из щеки капитана нож и быстро наносит несколько порезов на предплечье, слизывает языком выступившие капли - боль немного отрезвляет. время заняться делами: вытащить из багажника канистру с бензином, подготовить дом к прощальному костру. на плечи наваливается немыслимая усталость, будто он в одиночку нес на плечах гору, а теперь гора рухнула и раздавила его.

он обходит дом, задерживается в спальне, ему кажется, что синтия могла быть где-то рядом, и это уже попахивает шизофренией, брок не из тех, кто верит в призраков. он берет со стола вчерашнюю бутылку, на сегодня как раз хватит, чтоб напиться и уснуть, а завтра проснуться в новом мире. в мире, где он стал убийцей синтии шмидт.

Отредактировано Natasha Romanoff (2021-10-20 08:40:51)

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » альтернативное » pacify her