Гостевая Роли и фандомы Нужные персонажи Хочу к вам

BITCHFIELD [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » empty bones


empty bones

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

[icon]https://i.imgur.com/HvmfwOk.png[/icon]

https://forumupload.ru/uploads/0012/4f/60/2373/479339.png

[indent]ева  &  лилит
[indent][indent]США, конец 1980-х

https://forumupload.ru/uploads/0012/4f/60/2373/386528.png

[indent]Господь говорит с Евой: в ее собственных мыслях, в распиханных по почтовым ящикам листовках, шрифтом в стиле еще не изобретенного WordArt кричащих о геенне огненной, в которой грешникам гореть вечно, покайся, покайся, покайся, и Отец заберёт тебя обратно в райский сад, там не будет всей этой крови, смотри, снова череда жестоких изнасилований в криминальной сводке, там больше не будет боли,

https://forumupload.ru/uploads/0012/4f/60/2373/560808.png

[indent]только покайся
[indent][indent]и отрекись от себя.

Отредактировано Lilith (2021-06-25 21:43:11)

+7

2

[icon]https://i.imgur.com/XfSwoUS.png[/icon]

Надо поставить крестик
Так чтобы меж двух ноликов
Третьему бы не влезть
И продолжилась бы игра

Со стороны кажется, что у Евы компульсии – сначала она меняет местами кольца на пальцах, потом оставляет одно, а остальные распихивает по разным карманам скини джинс; затем растопыренными пальцами зачесывает волосы назад, сильно оттягивая – через пару минут резко дёргает головой, и они снова закрывают половину лица.

Со стороны кажется, что Ева с Лилит слишком близкие подруги, снимающие один на двоих дом на восточном побережье. Вместе ходят за продуктами, вместе уходят с бейсбольных матчей, вместе изредка выбираются в забегаловки на ужин.

Со стороны кажется, что лучших соседей найти сложно – с улыбкой здороваются, не производят много шума, практически не заводят близких знакомств, но выглядят вполне обычно.

Со стороны не видно, как Еве кажется, будто горячая вода в их доме абсолютно не смывает мыло – она трёт руки, видит как они краснеют, чувствует как маленькие иголки пробегают по пальцам. Но ощущение чистоты не появляется.

Ева повторяет себе, что всё в порядке. Потому что в целом, действительно беспокоиться не о чем. Но она замечает, как начинают ломаться мелкие детальки – как она просыпается рывками, вскрикивая, вся мокрая от пота с загнанным дыханием, но не помнит, что же её напугало; как дёргается от неожиданно появляющейся руки Лилит на своём плече, по удаче не ударяя подругу локтем в живот; как смотрит в одну точку несколько минут, полностью теряя связь с реальностью. 

Ева не хочет беспокоить Лилит, не хочет ломать их устоявшуюся рутину, не хочет стать вечной проблемой – Ева не хочет снова всё испортить.

Мир приходит в норму, когда девушка ложится на пол и ровно дышит – главное оставаться в моменте, главное не теряться, главное крепче закрыть уши или громче включить музыку в наушниках. Но самое главное – чтобы Лилит ничего не заметила.

Выстукивать придуманный ритм пальцами по столешнице, сбиваться с него и злиться на себя – привычно. Еве сложно считать себя приемлемой. Каждый поступок, слово, мысль даются с трудом, с долгим взвешиванием правильности своих действий. Она уверена, что стоит ей ошибиться – мир заново начнёт разваливаться, как было уже часто. Перестать считать себя центром вселенной – легко. Перестать считать себя виноватой во всех смертных грехах – невозможно. 

Ева пытается найти в Лилит спасение – берёт её вещи, чтобы чувствовать себя в безопасности; обвивает руками и ногами во время сна, чтобы не остаться одной; никогда не теряет из виду на улице во время прогулки, чтобы самой не потеряться.
Лилит может залезть ей в сердце, душу и между ног, но никогда в голову.

В голове Евы смешиваются голоса – она одинаково слышит: «что-то ещё?» от продавщицы бакалеи, чьё имя на бейджике написано слишком мелко – не разглядеть, и «опомнись» как из глубины памяти, мужским голосом, способным прибить к земле.
От всего этого хочется спрятаться в углу тёмного чулана, натянуть чёрный плед на голову и сидеть так, пока не наступит тишина.
Хуже становится, когда с рук перестаёт смываться не только мыло, но и грязь. Ева улыбается Лилит, обнимает её, прижимается кожей к коже – и потом отмывается от её прикосновений в душе, словно её окатили скверной. Ева думает, что блевать она тоже будет чёрной массой – отвратительной, как она сама.

Жаловаться не хотелось совсем. Легче было свернуться на простынях, закусить край одеяла и скулить в подушку от собственной ничтожности – ты такая жалкая, Ева, такая глупая. Легче было вставать рано утром, стараясь не потревожить спящую рядом девушку, запереться в ванной и смотреть-смотреть в зеркало, пока голос не перейдёт в неразборчивый шум. Хочется сбежать, хочется разбить себе лицо, хочется ругаться матом – хочется сделать хоть что-то, но страх парализует. Страх необъяснимый, нерациональный – первобытный, врождённый.

Покайся – нет.
Ты ужасная – я знаю.
Ты всё равно вернёшься – никогда.
Ты не имеешь права – ты мне запретишь?

Начинать диалог с голосом в голове – прямой билет на принудительное лечение. Конечно, Лилит никогда бы её не осудила, никогда бы не сказала, что это болезнь или глупости. Она бы поддержала, но что-то останавливает – кто-то сцепляет руки на горле, не даёт сказать ни слова.
Ева молчит и медленно замыкается на собственных проблемах. Всё чаще голос Отца перекрывает окружающие звуки, всё реже хочется выходить из дома в реальность, которая чувствуется опасной, всё сложнее разговаривать с Лилит и не начинать ссориться.

– У меня голова кружится. Я открою окно? – Занавеска шевелится от дуновения ветра, но легче не становится.

Ты глупа, если думаешь, что сможешь мне противостоять.
Ева закрывает ладонями лицо.

Вернись к вере, Ева. Посмотри на свет, ты отравлена. Она обманывает тебя. Она убивает тебя.
Ева сжимает подоконник до боли в пальцах.

Покайся, дитя, и найдёшь спасение. Это всё закончится.
Ева готова начать хватать воздух ртом, словно рыбка, выброшенная на палубу в секунде от потрошения. 

– Я лучше схожу прогуляюсь, подышу, иначе точно не усну. Ненадолго, хорошо? Можешь не ждать меня и ложиться.

Ева пытается улыбаться, но выходит почти болезненно.

Она умеет бежать – от себя, от проблем, от неудач. Она срывается на бег – позволяет голосу вести себя, сдаётся на момент, выдыхает – дышать правда становится легче, боль притупляется – подчинение действительно приносит облегчение.

Ева не носит крестик, не соблюдает пост, не молится перед едой.
На секунду ей кажется, что, если она переступит порог церкви – ударит молния. Но ничего не происходит, только по ногам проходит неприятная дрожь, что приходится схватиться рукой о стену, чтобы не упасть.
Ева останавливается в районе средокрестия, поднимает голову наверх, снова слышит: «ты умница. Просто попроси меня».
Ева молчит и надеется, что ноги её удержат. 

Молиться ей всё ещё не хочется, хочется разрыдаться от усталости.

Отредактировано Eve (2021-07-19 17:33:28)

+5

3

[icon]https://i.imgur.com/Wvb8tgq.png[/icon]

Ева думает, что Лилит не видит. Ева думает, что Лилит не замечает.

Ева улыбается ей ласково, но улыбка эта идет мелкой рябью, дрожит и извивается на ее губах и крошится в мелкую труху. Лилит все чаще кажется, что поцелуи Евы отдают пеплом - пресным и холодным.

Ева прижимается к ней тесно и жарко, переплетая их тела с такой силой, что не остается даже миллиметра между, кожа к коже, язык к языку, смешивая пот, слюну и выступившие в уголках глаз во время оргазма слезы, но в то же время остается бесконечно далекой, как будто бы в момент, когда Лилит насаживает ее на свои пальцы, ведет мысленный диалог с кем-то еще. Лилит не имеет ничего против фантазий в постели, только вот она прекрасно знает, кто забрался к Еве в голову. И от этого осознания Лилит бьет дрожь - и вовсе не наслаждения. Это, думает Лилит, чувствуют люди, когда им страшно: будто бы прикосновение холодного лезвия к обнаженному, вытащенному из-под кожи и мышц позвоночнику. Но Лилит не знает, что такое страх: ее трясет от злости.

Каждый раз после, оставляя Лилит в одиночестве разворошенной постели, Ева запирается в ванной. Час. Второй. Горячие и влажные после секса простыни стынут, противно прилипая к обнаженной коже. Лилит вскакивает, сбрасывает с кровати одеяло, сдирает простыню, будто та в чем-то провинилась, запихивает их дрожащими от злости руками в мешки - не в прачечную, на свалку. Лилит слышит непрекращающийся за стеной шум воды и сама чувствует себя грязной. Чувствует себя погрязшей в грехе. Как будто бы грех - это что-то плохое.

Ева возвращается к ней в свежую постель, раскрасневшаяся, с длинными следами от ногтей - своих собственных - на плечах  и бедрах. Не смотрит в глаза, прячет лицо в изгибе шеи, утыкается влажным носом выступающую, будто бы наровящую вспороть тонкую бледную кожу ключицу. Чужое дыхание щекочет кожу и, кажется, с губ Евы вот-вот сорвется “прости” (кому оно адресовано - ей или их Отцу?), но Лилит не позволяет ей этого, Еве не за что извиняться - ни перед ней, ни уж тем более - перед ним. Лилит ловит несказанное слово своими губами, заталкивая его обратно в глотку - своим языком.

Она просыпается одна - снова - примятая подушка уже остыла и лишь едва-едва пахнет Евой. Как будто бы ее не было. Ее и нет, все чаще. Ева отвечает невпопад. Ева забывает о планах. Ева теряет вещи. Лилит спрашивает ее: хочешь, переедем? Париж? Монреаль? Лилит думает, что и без того пуританские штаты с новым всплеском одержимости христианством не лучшее место для Евы. Это все равно, что завести анорексика в Макдоналдс или же наркомана в аптеку. И оставить без присмотра. Лилит и не оставляет: вцепляется в руку Евы с такой силой, будто та может попросту исчезнуть, растаять в воздухе. Ева же злится. И все чаще вытаскивает свои пальцы из ее ладони, как будто бы ей неприятно. Чтобы ночью, стоит только солнцу зайти, обвиться вокруг нее всем телом и - не отпускать.

Я никуда не исчезну, - хочет сказать Лилит. Я здесь. С тобой. Только ты сама - не исчезни.

Ева уходит - в вечерних сумерках. И Лилит скребет изнутри неуверенность: она не знает, вернется ли та. Всегда возвращалась, это не первый ее рецидив веры (как они шутили в хорошие дни между собой), но Лилит боится - действительно боится - что последний. На столе стынет ужин, настоящий, а не купленный в забегаловке: Лилит начала готовить, выискивая в кулинарных справочниках самые изысканные рецепты и обрывая телефонные линии шеф-поваров - в попытках вернуть Еве вкус к жизни она готова испробовать все. Лилит хочет, Лилит нужно, чтобы та вспомнила, как сладко было на вкус то самое, первое яблоко, которое она вкусила. Но яблоки, не восковые на вкус, купленные в супермаркете на углу, а заказанные с фермы или же доставленные скорым рейсом из Португалии, Ева не ест. Будто бы те, все до единого, отравлены. Они лежат, нетронутые, в деревянных ящиках, в корзинах, валяются одиноко на полу - и гниют.

Часы бьют десять - Лилит срывается с места. На улицах пусто (в конце концов они живут в респектабельном районе), только проповедник-шарлатан пытается ей впихнуть какую-то листовку. Лилит берет все - и выбрасывает их, позволяя порывам ветра разбросать те по пустынным улицам. Проповедник смотрит непонимающе, Лилит скалится, обнажая неровный ряд зубов, позволяя своей демонической сущности выплеснуться во всю силу - как же сладко, как же она устала сидеть в тугом коконе добропорядочной молодой девушки, делящей жилье со своей подругой. От кокона пора избавиться - бабочке нужно расправить крылья.

- Насколько сильна твоя вера? - Лилит говорит почти ласково, ласково же гладит мужчину по щеке - но того всего трясет и пот заливает заполненные ужасом глаза. - Не бойся, милый. Все хорошо. Я сделаю тебя свободным.

Бывший проповедник кивает - завороженный. И на месте страха на лице проступает блаженство: его борьба проиграна. Что он будет делать дальше, Лилит не знает и ей безразлично. Быть может, пойдет в казино. Или в бордель. А, может, будет насиловать и мучить маленьких девочек. В последнем случае Лилит его найдет: отрежет яйца, затем член и вспорет от промежности до живота. Они сделают вместе - с Евой - смотри, милая, этот человек разглагольствовал о Боге, смотри, милая, кого создал твой Бог, смотри и помни, и останься со мной.

Церковь - не собор, это вам не историческая Европа, где величественная готическая архитектура домов господних вызывает трепет даже у Лилит. И дело не в присутствии в высоких стенах бога, а в гении человеческого разума, в усердии и таланте - том, что к господу не имеет никакого отношения. Все эти величественные стены, соборные шпили, стремящиеся ввысь и наровящие порвать облака - результат одного простого действия, одного выбора одной женщины. Ева вкусила плод познания и дала человечеству будущее. И теперь каждый день уже которое тысячелетие корит себя за это. Лилит хочется встряхнуть ее за плечи, Лилит хочется закричать: опомнись, оглянись, посмотри на этот мир, посмотри, как он прекрасен и это все - ты, ты, ты!

Ева стоит, коленопреклоненная, пристыженная, придавленная тяжестью навязанной, лживой вины, перед алтарем. Лилит не кричит на нее. И даже прикасается ласково, но твердо: обхватывает со спины за талию, заставляя встать на ноги. Ведет, спотыкающуюся, будто все силы оставили ее, к скамье. И опускается на колени - перед ней, Евой, красноречиво спиной к алтарю. Лилит берет руки Евы в свои, оглаживает большими пальцами выступающие косточки. Подносит каждую из ладоней к губам, целует тыльную сторону.

Она так любит ее, что, думает Лилит, если бы не было Евы в этом мире,  то она бы попросту не знала, что такое любовь. Что бы этот старый сукин дед не нашептывал Еве, Лилит знает, между ними не просто похоть, между ними не просто грех, между ними - весь мир, все время и все сущее.

- Посмотри на меня, - говорит Лилит. - Поговори со мной. Пожалуйста.

+2


Вы здесь » BITCHFIELD [grossover] » Фандомное » empty bones