POP IT DON'T DROP IT [grossover]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » a losing game


a losing game

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

Anton & Nadia
http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1911/t690960.gif http://forumupload.ru/uploads/0019/e7/78/1911/t122496.gif
we were always a losing game
small-town in a big
  a r c a d e

+3

2

Когда Алина уходит, я на миг ощущаю усталость. Тру глаза и думаю о том, что лечь бы спать, но грядет бал, а у меня незаконченные дела - о них напоминает шуршание нескольких бумажек в кармане кафтана, исписанных Надиным почерком. Я не перечитываю их, снова сминаю и прячу, в моей памяти и так достаточно ее слов осталось, тех самых, которые не долетели до меня во Фьерду потому, что не были о т п р а в л е н ы. Это злит, и роняет меня в непрошеное чувство вины за собственную невнимательность, но я быстро избавляюсь от последнего - не выйдет утопить меня в этом чувстве, просто не выйдет. И на сегодня у меня еще одно незавершенное дело.

О том, что Надя разошлась с Тамарой шепчут сплетни, заплаканные глаза и то, как Тамара не смотрит на мою шквальную. Несколько дней проходят как в аду, пока мы разгребаем историю с чертовой святой, без просу вторгшейся в чужое тело. Меня все еще душит глухая ревность к тому, как Надя [Василька, но все еще Надя] тянет тонкую руку к Дарклингу, чужие чувств болезненно бьют по своим, озадачивая вопросами, что в ней осталось после всего, что она помнит, что знает. Нам бы решать свои проблемы, а мы играем в прятки, в этот раз с подачи Нади. Злость все еще наполняет тело непрошеным раздражением, холодностью и болью, сколько времени пройдет, когда Надя узнает о слезах маленькой святой, может, стоит самому рассказать.
Впрочем, и без того тем для разговора хватит, а польза в нем только одна: разбить веру шквальной в святость Триумвирата [они не чуть не лучше Дарклинга, только маскируются под добро].

Я не возвращаюсь в зал, жду в коридоре чужих шагов, легких голосов, женского смеха. У Нади все такой же синий кафтан, но другого цвета волосы, и я все еще не решил, нравится ли мне это. Странно, что она все еще не исправила подарка Васильки, не обратилась к Сафиной. Но, видимо, что-то ей в этом нравится, что-то нравится в себе, а я все еще думаю, нравится ли это мне.
Я возникаю перед ней, делая шаг из ниши, киваю ее спутницам, тут же приправляя свое появление холодно-вежливой улыбкой.
- Прошу простить мою наглость, - но на самом деле могут и не прощать, мне все равно, - я похищу у вас Надю.

Я не жду согласий или возражений, просто ловлю Надю за локоть, не давай ей сбежать, увлекаю в ту самую нишу, из которой я и вышел. Спутницы девушки не ждут ничего, уходят, выстукивая каблуками неровный ритм, торопливые в своем желании посплетничать. Лишь мысленно фыркаю, обращаю свой взгляд на Надю:
- Судя по всему, ты чувствуешь себя гораздо лучше. Не чувствуешь больше ничьего присутствия в своей голове? Нет? Тогда замечательно, нам есть, о чем поговорить. Например, о том, что ходят слухи, будто наши прекрасные дамы-гриши решили отказаться от формы в пользу нарядов. Наденешь что-то, что будет сочетаться с цветом моего кафтана?

Банальное желание присвоить себе Надю на глазах у всех, рождественский бал замечательно подходит для моей цели. Больше я не позволю ей от меня бегать, как и не позволю оказаться на другой стороне, в этот раз Надя сделает правильный выбор, чтобы потом не пришлось делать выбор мне, болезненный и жестокий.
- Ты чем-то недовольна, душа моя? - Качаю головой. - Брось, Надя, ты же не хотела быть одной из многих, так что будешь е д и н с т в е н н о й. Тебя что-то не устраивает?

+2

3

Маленький шрам красной нитью рисует узор в области сердца. Эта нить не заметна под одеждами, но похоже на яркое пятно, стоит мне обнажиться. Стоит внимательней рассмотреть себя в зеркале, касаясь пальцами рубца, как в голове просыпаются обрывки воспоминаний. И одно из них: темнота, окружающая меня. Темнота и холод, подобно смерти, что настигла так внезапно, но была так отчаянно желанна.
В одной из сказок, что рассказывали мне когда-то, была история о том, как злая мачеха хотела съесть сердце своей падчерицы, веря в то, что с этим получит ее силу. Там было все, что так желали юные сердца дев, только без счастливого конца. Я помнила то, как охотник вырезал его [сердце] из груди юной особы, не обращая внимания на ее крики.
Я не знала, почему именно эта история всплывала в моем разуме, стоило мне задержаться взглядом на шраме. Я не помнила, откуда он взялся, как я оказалась в больничном крыле и почему надо мной корпят лекари, тихо недовольно ворча что-то себе под нос. Я просто проснулась в белой палате, одна посреди залитой зимнем солнцем стен. Я проснулась, и это было единственным важным, ровно до того момента, пока я не вернулась в свою комнату, непривычно пустую.

В ней не было оружия Тамары, в ней не было ее вещей, и запах некогда дорогой мне женщины выветрился так быстро. А может это я была долго без сознания? А может это я проспала все на свете, что даже тонкая пыль успела образоваться в комнате, на которую я никак не реагировала. Моя комната, привычно светла, привычно спокойных и нейтральных цветов, сейчас была совершенно пуста, подобно мне. Я наклоняю голову к плечу, касаюсь снова шрама, что остался мне после непрошенной гости, скольжу взглядом выше, от изгиба груди, к ключицам, пухлым губам, карим глазам и волосам цвета вороного крыла. Я не была похожа на себя. Я не была похожа на Надю, которую когда-то любила Тамара, не было того света, что не воспринимали всерьез. Не было той легкости, осталась грация кошки, осталась хитрая улыбка лисы, осталось то, кем я была. То, какой раскрыла меня непрошенная Святая, запирая меня в моем собственном теле.

И от одной этой мысли, улыбка касается губ. Я должна была страдать, я должна была плакать ночами от расставания с Тамарой, но, как ни странно, я не чувствовала вины в той мере, в какой должна была. Я не останавливала слухи, лишь грустно улыбаясь, когда меня спрашивали про Тамару. Я не искала ее взглядов, хотя в любой другой бы день жадно бы пыталась добиться ее внимания. Да, мои глаза были заплаканы первые два дня, но не от расставания. А от чувства эгоизма, который не давал мне выдохнуть; от совести и сожаления, ведь мы не были с ней чужие... Не были, ровно до того момента, как я призналась ей, что переспала с Антоном. Антоном Уваровым, который нисколько не упрощал мои попытки вернуться в привычный для меня ритм.

Он пытался найти встречи, пытался о чем-то поговорить - я же предпочитала обходить его стороной. Пыталась скрыться, ссылаясь на занятость. Пыталась не встречаться взглядами, не говорить с ним. И, конечно, я не выбегала из комнат, где было много людей, но всегда старалась аккуратно избежать малейшего контакта с ним. Рядом с ним было тяжело дышать, рядом с ним мне тяжело было думать. А сейчас, я больше всего в мире хотела привести свою жизнь в порядок, и только потом решать вопрос о том, что произошло между нами... Между ним и Василькой, между мной прошлой и мной настоящей.

Все это было настолько сложно, что выматывало меня. Все это было настолько невыносимо, что хотелось сбежать. Но, ведь так поступила бы прошлая Надя, не так ли? Я надеваю свою выходную форму [кажется, сегодня было что-то важное во дворце и нужно было показать свою принадлежность], отмечая, что голубой все еще мне идет. На мгновение задумываюсь о том, что стоило бы обратиться к Жене с просьбой вернуть меня прежнюю, но только эта мысль касается моего сознания, как я отметаю ее. Сейчас я выглядела ровно так, как чувствовала себя. Сейчас мое преображение наконец показывало силу, которая так долго томилось взаперти.

Мне нужно всего ничего, чтобы привести себя в порядок и в итоге оказаться на вечере, с которого не спешу уходить. Я общаюсь с другими гришами, не замечая, есть ли где-то по близости Антон, принимая комплименты по поводу моего вида, сплетничая с подругами, которые будут точно также сплетничать за моей спиной. В Малом дворце это было похоже на небольшое развлечение, способное развеять скуку и дать немного информации о происходящим за дверьми вокруг.

- Хочу подышать воздухом, вы со мной? - спрашиваю девушек и не дожидаясь ответа, покидаю зал.
Мы смеемся, обсуждая какую-то нелепицу, и совершенно не смотрим по сторонам. Оттого появление Антона, такое внезапное и быстрое, словно бы он поджидал нас в темноте, заставляет меня на мгновение дернуться. Он спрашивает разрешения меня похитить слишком сладко, что я прекрасно понимаю - это не совсем просьба, но для вида все же едва дергаю рукой, когда мы оказываемся в нише. Дождавшись когда подруги уйдут, отмечая про себя, что своим действием Антон дал повод для слухов, которые мне были совершенно не нужны сейчас, внимательно смотрю на мужчину. Нахальная улыбочка, уверенный взгляд. Хотелось бы влепить ему пощечину, чтобы сбить спесь, да это может его только раззадорить. К тому же, это я бегала от него так долго, что ему пришлось пойти на ухищрение.

- Я чувствую себя прекрасно, спасибо. В моей голове лишь я и больше никого из древних, можешь не беспокоиться. - вру, не говоря о ноющем шраме, но Антону это знать не нужно. Я тихо фыркаю на его слова о платьях, чуть дергая бровью. - Я не пойду на бал. А если и пойду, то надену то, что больше подойдет под цвет глаз.

Я прекрасно знаю, зачем он говорит о своем кафтане. Догадываюсь, но не мечтаю. Явится в красном на балу, надеть хоть что-то, что отсылало бы к моему расположению к Антону, значило бы что я сдалась. Так просто, без боя, без попыток отстоять себя. Прошлая Надя так бы и сделала. Но я была уже не той, сейчас я чувствовала стержень, что позволял мне открыто показывать недовольство поведением Антона и его излишней самоуверенностью.
И он это замечает, напоминая мне о моих слова о желании быть единственной, а не одной из многих. Он называет меня ласково «душа моя», от чего я лишь раздраженно прикрывая глаза на секунду. Я не была готова к разговору с ним, и желание сбежать в сию же секунду, медленной волной поднималось где-то в области солнечного сплетения.

- О, ты заметил. Какая прелесть, - язвлю в ответ на его слова, снова смотря на Антона. - С чего бы начать? Может с того, что ты так уверен, что я пойду с тобой на бал? А может быть с того, что вот так выкрав меня из компании моих подруг, ты пустил вереницу слухов, которые мне ни к чему? Даже не знаю. Может быть ты знаешь?

+2

4

Если бы я не слышал биения сердца Нади, я бы поверил ее словам. Но увиденное ощущается совсем иначе в разрезе тока крови, которая прокачивается от и до по организму, наполняя собой сердце, оставляя учащенный бит родного сердца. Я склоняюсь к Наде, мои губы касаются ее уха, тихо произношу:
- Ты лжешь, Надя.
Ей меня не обмануть, осталось, чтобы Надя поняла, что это бесполезная трата времени, ее-моего-нашего.

Я снова увеличиваю дистанцию между нами, качаю головой:
- Ты пойдешь на бал, Надя, пойдешь потому, что ты подруга Алины. Потому, что это праздник. И потому, что он влияет на будущее Равки, а ты истовая сторонница покоя в своей стране.
Я опираюсь на стену плечом сбоку от Нади, чтобы не давить на нее, но и не дать ей шанс устроить побег до конца разговора. Я бы с радостью его вел в своей комнате, из которой выпустил бы ее только поутру, но сердитая шквальная сама по себе опасна, да и торопиться явно некуда. Поджимаю губы, фыркаю - сплетни, как же Надя боится сплетен. Пережиток прошлого, пережиток правления Дарклинга, когда все мы не хотели попалиться в своих привязанностях. И вот оно настоящее, свободный и прекрасный мир мечты, а Надя...

- А ты все так же боишься быть застигнутой с кем-то, кто тебе не подходит? Надя, Надя, я вот все думаю, чем тогда отличается правление Триумвирата от того, что было при Дарклинге, если ты боишься открыто стоять рядом со мной, сидеть рядом со мной, улыбаться мне, пойти со мной на бал? Объясни, а то явно я чего-то не понимаю, - качаю головой, вкладываю в свой тон каплю презрению, но не настолько, чтобы Надя взбесилась. - Или тебе больше нравится делать вид, что я тебе не нужен, а потом писать письма, которые ты не отправишь.

С точки зрения честности - я был не прав. Я вторгся в ее личное пространство, увидел то, что для меня не предназначалось. Но во всем есть лазейки: я искал Надю в ее комнате, но там ее не было, зато на кровати оказалась шкатулочка, в которой [девичьи мечты] нечто, что уже касалось меня. Я ведь имею право прочитать, держать и обсуждать письма, написанные мне. Я тот самый адресат, не получивший их.
Впрочем, смущаться, краснеть и сожалеть о своем поступке я не буду, как ни старайся Надя, если решит воззвать к моей совести. Будь у меня совесть, и она бы все еще ходила замужем за своей Тамарой, грезя о ночах со мной. Цинизм, вполне себе здоровый, бьется пульсацией крови в аорте. Внутренне подбираюсь, готовый поймать руку Нади, если ее опять захватит желание врезать мне по лицу.

Кажется, подружки Нади снова шествуют по коридору, и я успеваю дернуть тяжелые шторы, чтобы скрыть нишу от посторонних глаз. Полумрак ложится между нами, но я все еще вижу черты лица Нади, возмущенный блеск ее глаз, убийственное желание наказать заносчивого сердцебита [сама такого выбрала, а могла бы уйти]. Воздуха тоже становится меньше, но уединение важнее. Шаги удаляются, на миг гул ужина рвется сквозь открытые двери и снова притихает - пока там кто-то вкушает яства, я ломаю жизни маленькой святой, рушу ее веру в своего друга-царя, объясняю Наде, что жизнь давно не такая простая, какой ей хочется ее видеть.
Если она сейчас скажет, что ее настоящее все еще отличается от прошлого при Беззвездном, мне придется объяснить ей, что ей лгут.
И это даже не я.
Кажется, я единственный, кто не хочет лгать Наде.

Отредактировано Anton Uvarov (2021-07-01 00:11:58)

+2

5

Он ловит меня на лжи так ловко, что в пору было возмутиться его наглости считывать удары моего сердца. В пору было послать его ко всем чертям, объяснив ему при этом, что я не одна из тех, кого нужно постоянно проверять на лжи, на ком нужно постоянно использовать свою силу, словно бы Антон был на службе. Но вместо этого я лишь тихо выдыхаю, на мгновение прикрывая глаза и наслаждаясь его близостью. Он аккуратно касается моего уха губами, а по моей коже уже бегут мурашки, заставляя меня на мгновение потерять саму себя.
Проклятый [любимый] сердцебит знает слабые места и бьет по ним не глядя, выбивая из колеи, выбивая из настроения держать оборону, выбивая кирпичик за кирпичиком из стены, что я воздвигла между нами на короткое время. Он действует нагло, а я не могу сказать, что мне это не нравится. Что мне не нравится эта улыбка, эти глаза, в которых огоньком зажжена хитрость и почти победное «ты моя». Наверное. именно поэтому я продолжаю играть, заставляя его злиться, защищаться и нападать, залезая тонкой иголкой под самую кожу.

- Я в порядке. Нет ничего, что угрожало бы моей жизни сейчас, а остальное не так важно. - проговариваю я, едва касаясь пальцами его руки, позволяя себе не дать ему отстраниться слишком далеко. - Правда.

Я и в правду не считала, что ноющая боль, что отзывалась в месте шрама, имела места для беспокойства. Лекари дворца хорошо меня подлатали, разве что оставили на память этот рубец, но даже к нему я привыкла быстрее, чем к пустоте своей комнаты. Быстрее, чем к прикосновениям Антона, от которых давно не веяло какой-то дружбой, но оставался шлейф чего-то большего. Того самого, от чего я бежала как от огня. где-то в подсознании считая, что подобного не достойна. Считая, что я не могу позволить себе упасть в объятия другого, в то время, как не прошло еще и месяца после расставания с Тамарой.
И это раздражало. Борьба внутри меня, что велась практически каждую свободную секунду, после вторжения Васильки в мое тело, после прикосновений к Дарклингу и Антону. изматывала. Хорошая Надя, правильная Надя проигрывала той, какой я становилась. Забавно было наблюдать, как некогда постулаты правил, что я считала нерушимыми, сыпались из моих рук, подобно песку морского берега. Мне становилось все равно на то, что было раньше. Мне было все равно на то, что будет после. Неизменными лишь оставались идеалы и вера в тех, кто был готов лечь костями ради меня, как и я ради них. А потому слова Антона заставляют меня отдернуть руку и тихо вздохнуть, еле сдерживая смех.

- Истовая сторонница покоя? Кто сказал тебе подобную чушь? - звучит так, словно это говорю вовсе не я. Но я так устала притворяться, устала пытаться доказать, что все можно решить мирными переговорами, что решила отойти в сторону от дипломатии. На полшага, на полмысли. - Я не приветствую войну. Но война и бал - разные понятия, мой дорогой. От меня не будет там ничего зависеть: я не генерал, не капитан стражи короля, не святая. У Алины и без меня будет тот, кто ее поддержит.

Собственные слова больно колют куда-то в область сердца и я отвожу взгляд. Мне хотелось быть подругой для Алины, хотелось быть той, без которой она не пойдет в сражение, быть той, к кому она придет в первую очередь, но не последнюю. Но правда была такова, что я была никем в этом дворце. Помощница Давида, шквальная с поразительным умом, но не фабрикатор. Не солдат, но хороший дипломат, которого никто не стал бы слушать. Я была больше похожа на придворную даму, вынужденную играть собственную роль, и не надеется ни на что другое. Хотя и у меня были тайны, была работа, которую когда-то мне поручил Николай, с которой я справлялась на три счета, обеспечивая Равке подводные суда. Но даже это я не могла хоть как-то озвучить, показав лишь то, что без меня возможно мы были бы не так сильно подготовлены к войне. И это тоже неимоверно бесило.
Бесило настолько, что в мыслях зародился план, отчего я на мгновение поддаюсь вперед, касаюсь пальцами красного кафтана Антона и хитро улыбаюсь. Я не любила балы. Последний, на котором я хоть как-то развлекалась обернулся для меня изнасилованием в прямом смысле этого слова, потому я старалась их избегать или уходить с них раньше, чем успею попасться кому-то на глаза. Исключения составляли балы, где была Тамара. Исключением может стать и тот, где будет Антон и я смогу немного подергать его уверенность в нас, подобно марионетке.

- Тебе никто не запрещает туда пойти, если так хочется потанцевать и напиться сладкого вина. - тонкая улыбка касается губ. и я чуть пожимаю плечами. - Но мой ответ ты не узнаешь, ровно до той минуты, пока не начнется бал.

Я заставляю его подумать о том, что не пойди он на бал - он может не увидеть меня. И в ту же минуту не даю никакой уверенности в том. что сама приду туда. По правде говоря, я еще не решила, стоит мне заявляться на мероприятие, которое в конечном счете не оставит ничего кроме раздражения. Или стоит заявить о себе, ступив на эту шахматную доску уже полноценно, а не на полшажка. Я откладываю эту мысль на подумать, когда Антон начинает говорить о моем страхе быть застигнутой с кем-то, кто мне не подходит. Слегка поднимаю бровь, чуть качнув головой, не понимая совершенно о том, к чему клонит Антон. Я не боялась слухов, не боялась того, что могут сказать люди, по крайне мере сейчас. Но не спешу в этом убедить мужчину, позволив ему насладиться своей правотой, своими мыслями. Да настолько, что последние слова мужчины буквально обжигают руку, что я не убирала с его руки, ровно до момента о словах о письмах.

Отдернув руку, я делаю шаг назад, хмуря брови. Смотрю на довольную физиономию Антона, на то, как в его глазах читается победоносное «поймал», но не могу сказать и слова, кроме как короткого:
- Что?
Слово срывается на выдохе, и я чувствую, как не могу сделать новый вдох. Где-то в груди начинает щемить, но сердце внезапно стучит холодно спокойно, и лишь взгляд выдает мое возмущение. Неужели он рылся в моих вещах? Неужели он нашел письма, которые не были предназначены для чтения, хотя он и был адресатом? В голове невольно всплывают строки последнего, что я ему так и не отправила:

«В день, когда мы познакомились, я поняла, что ты мой человек. Таких людей как я - не много, но я не могу скрывать, да и не хочу - мне было хорошо, когда ты был рядом. Очень хорошо...Я просто сияла внутри, никогда не была так счастлива, как в те моменты, когда мы проводили время вместе.
Надломанная, испуганная девочка, встретила мальчика, который всегда заботился о ней. Ты помнишь ту встречу? Помнишь, как учил, быть собой и не бояться ничего? Ты даже не заметил, как я влюбилась в тебя. Как с жадностью хватала твои слова, впитывая их подобно губке. Как я становилась сильнее, уверенней... Ровно до того момента, как ты уехал.
.....
Я любила и люблю тебя до сих пор. Пытаюсь выкинуть из головы, забыться в объятиях Тамары. Но стоит мне в это поверить, как сердце предательски болит. И я ненавижу себя за это. Ненавижу, потому что поверила, что смогу жить дальше. Ненавижу, потому что пытаюсь поверить в эту ложь. Ненавижу, потому что не смогу сказать тебе этого, потому что не знаю, жив ли ты...
....»

Эти строки пробегают в моей голове, пока я смотрю на Антона, на то как он задергивает красную, тяжелую штору, чтобы никто не посмел нам помешать. Чтобы я не посмела убежать сейчас, когда он жаждет ответа. Но все что мне хочется - уйти. Уйти, не отвечая на вопросы. Уйти, показательно и громко, чтобы он не смел больше так делать, нарушая мое личное пространство, залезая туда, куда не следовало. Я ведь не просто так не отправляла эти письма, где рассказывала ему о своих делах, где сообщала о Тамаре, где признавалась в любви. Я надеялась, что подобным образом меня отпустит, что я перестану чувствовать то, что чувствовать была не должна, хотя бы потому что мне казалось, что это бессмысленная трата времени.
Он никогда не будет моим.
Он никогда не был моим.
Ровно до этой секунды, когда я могла спокойно коснуться его пальцами, когда спокойно могла пустить в него поток ветра, выбивая всю спесь и наглость. Когда могла пустить ток по его телу, наказывая за пересеченную черту дозволенного. Я даже не замечаю, как искорки электричества начинают поблекивать на моих пальцах, и мне нужно три глубоких вздоха, чтобы не пустить в него разряд. Потом придется оправдываться. Но от Антона, в этом полумраке, от его внимания, вряд ли уйдет легкий проблеск мелких молний, что были когда-то запрещены Дарклингом.

- Как ты посмел? - наконец, проговариваю я, унимая стихию, что рвалась наружу. Я не кричу, но голос мой возмущен. То, что Антон не врал - не было сомнений. - Мне плевать, что говорят люди. Иначе, почему я не остановила слух, о моем расставании с Тамарой? Мне плевать, увидят меня  с тобой или нет. Мне плевать. Правление Триумвирата мало чем отличается от правления Дарклинга, ты прав, я ведь не настолько тупа, чтобы не видеть этого.  Но какого дьявола, Антон?! Влез в мою комнату, рылся в вещах? Или кто-то принес их тебе?!

Я снова начинаю злиться, и чувствую, как ток пробегает по рукам, невидимый, но сильный, настолько что я вынуждена сделать еще один шаг, боюсь не сдержаться. Меня злило, что Антон снова приплетает Триумвират, что он снова и снова пытается настроить меня против моих собственных принципов, моего выбора. Меня злило, что он залезал под кожу, и пусть письма прочитать он был в праве, но не сейчас, не тогда, когда я не была готова их отдать. Не тогда, пока я не осознала для себя игра все это или же по-настоящему.

+2

6

Это было страшно: тонкое лезвие входит в тело Нади, а я думаю только о том, что ни разу не целитель. Но мне нужно оказать ей первую помощь, нужно остановить кровь, нужно ее спасти, избавив от святой. И когда Надя сейчас улыбается, я все еще не чувствую облегчения, не чувствую уверенности, что все закончилось хорошо. Потом мне сказали, что у нее останется шрам, но я все сделал правильно - а у меня в висках все еще бьется затихающий пульс сердца.
- Постарайся больше не влипать, - касание ее пальцев почти невесомое, словно бабочка крыльями махнула, мимолетное и быстрое, ощутимое на уровне восприятия самой Нади мной.
Тема словно закрыта. Больше я не хочу думать о том, чем вся могло обернуться, но история с Василькой доказывает, что сильные существа должны быть мертвы, в конце концов, их время прошло давно, они не имею права на что-то в наше время.

Сопротивление Нади балу вызывает все больший азарт привести ее туда с собой. Не то она не понимает - почему мне нужно, не то делает вид. Я с досадой вздыхаю, придется объяснять на пальцах, почему я так хочу, почему так будет. У Нади нет выбора. Свой выбор она сделала в моей комнате, закрепила своими письмами, они становятся самым главным моим доказательством того, что она хочет быть рядом. Хочет, но пока упирается, не пойми по какой причине.
- Душа моя, давай я не буду тратить время на объяснения, почему ты там будешь. Это не каприз, это установление границ. И странно, что мне приходится об этом говорить. Ты меня хорошо знаешь, ты хотела стать кем-то для меня - если сделала один шаг, пора делать второй.
На ее попытку меня раззадорить, оставив все на волю случая или щелчка в голове Нади, я лишь смеюсь и качаю головой. Почему она все еще не доросла до понимая интриг и игрищ в определенных условиях для каждого. Например, сейчас, можно пофлиртовать, можно прижать ее к стене и целовать, пока она не запросит пощады, но тогда никакого конструктивного разговора не выйдет. А стоит сделать движение, и шелестом отдаются страница ее писем.

При упоминании о которых у Нади в глазах гроза, даром, что теперь и цвет у них другой.

Кажется, в маленькой нише пахнет озоном. Опускаю глаза, чтобы увидеть то, что мне совсем не нравится. Хмурюсь, когда кончики пальцев Нади посверкивают разрядами молний. Не очень хорошо, этого я в самом деле от нее не ожидал. Но несмотря на инстинктивное желание отодвинуться [так, на всякий случай], я остаюсь на месте и только бормочу под нос:
- Пожар немного лишний сейчас.
Пожара не происходит, по крайней мере, пока. Было бы неприятно использовать свои возможности на Наде, чтобы она не устроила разрушения Большого дворца, Малый просто не вместит двор Николая, а если сжечь их дом, то придется отдать свой. Смотрю на девушку исподлобья - она серьезно предъявляет мне претензии насчет вторжения в ее личную жизнь?

- Тебе не плевать. Было бы плевать, ты бы не бегала от меня, не начинала бы разговор с того, что я запустил череду сплетен тем, что забрал тебя от подружек. Хватит делать вид, что тебе плевать на них, ну либо действуй так, чтобы это было понятно. И не стоит присваивать мне подлости больше, чем она у меня имеется в наличии - ты меня избегала, я тебя искал. Но я никогда не опускался до траты времени на слежку за тобой или засланцев к тебе в поисках каких-то писем, о которых я и не знал ничего толком! В твоей комнате на кровати была шкатулка, все, что я себе позволил, это взглянуть на доступное мне содержимое. Оказалось, очень интересно. Ты сердишься? Хм. Наверное, имеешь право, - скорее всего, шкатулку достала не Надя, а Василька, но это не имеет значения. Главное, кто писал эти письмо, кто скрывал их от меня. Склоняюсь ближе к лицу Нади: - А как быть тому, кому адресованы письма? Имеет ли он право на их содержание, как думаешь? Думаю, что да, имеет. Ведь они написаны для меня? Для меня. И попали ко мне, все отлично, доставка по месту назначения.

Откровение за откровением, раздражение за раздражением. В нише душно, хочется выбраться из нее, но маленькое пространство блокирует попытки Нади сбежать, гоняться же за ней по коридорам дворца сомнительное удовольствие.
- Тогда почему ты ведешь себя так, словно идеи Дарклинга не достойны твоего внимания, но Триумвират тоже не достоин твоей верности? Кстати, тот самый Триумвират, который во главе с Ланцовым скрыл от Алины смерть ее... - черт, кем ей все-таки был Мал? А, ладно, есть слово, которое ранит сильнее в истинном восприятии новостей, - мужа.

+1

7

Наверное, я не имела права так реагировать на его слова. Наверное, мне нужно было спокойно признать, что когда-то я писала ему письма, но боялась их отправить. Боялась, что прочитав их, эти строки, написанные сначала неуверенной девичьей рукой, а после и моей, он будет смеяться надо мной. Смеяться, как то делали другие дети. Смеяться, как смеялся мой внутренний голос, напуская все больше неуверенности в моих решениях. Хотя это и было лишено всякого смысла. Антон знал меня еще ребенком, знал кто я и откуда, знал, на что я способна и был одним из немногих, кто никогда не смеялся над моими мечтами, желаниями и неудачами. Он взращивал во мне уверенность в себе, что испарилось ровно в тот же час, как его нога ступила за земли Малого дворца.
Я не должна была показывать хоть минимум возмущения его поступку, потому что вероятно сама достала эти письма и не спрятала обратно, пусть и не помнила этого. Потому что у меня не было сил  и желания наводить порядок в комнате и думать о том, что эти письма могла прочитать и Тамара. Я закрывала комнату на ключ, но видимо сама в один из дней забыла это сделать. Я была виновата сама, но злилась на Антона, на его наглость и упрямство.

То упрямство, что заставляло его верить, что я пойду с ним на бал. Что я глупа и не понимаю собственных игр, что не понимаю, к чему все это может привести. Он просит сделать второй шаг, но его просьба остается без внимания. Я дала свой ответ, пусть неоднозначный, пусть тот что разбудит в нем еще больший азарт, но дала. И если Антон его не понимает, то это мне стоило объяснять ему на пальцах, как стоит со мной играть.
Да и по правде говоря, бал был меньшей из проблем. Я теряла контроль над своей силой, воздуха становилось так мало, а Антон был серьезен, стоило увидеть ему искры на моих пальцах. Он говорит про пожар, но мне хочется его устроить. Хочется сжечь весь этот дворец до тла, сжечь письма, сжечь хоть что-нибудь, лишь бы стало легче дышать. Но вместо этого я прикрываю глаза и считаю до десяти, чувствуя как ноет шрам, чувствуя как покалывает в пальцах. Несколько глубоких вдохов немного успокаивают мои эмоции, и я снова смотрю на Антона, чей взгляд устремлен исподлобья. Ему не нравятся мои претензии, мне не нравится его подход. Туше, и никто не в выигрыше.

- Если бы ты жил здесь столько, сколько я, то ты бы понял. Мне плевать на слухи, но я не желаю их, когда в моей жизни происходит то, с чем я не могу разобраться, - мой голос звучит слишком спокойно, возможно даже опасно, но я не обращаю на это внимание. Антон хочет услышать объяснения моего поведения, он их получит. - Я не желаю разбираться со сплетниками, когда недавно едва ли не умерла. Ты не жил здесь, Антон, когда сплетни стали забавой. Когда слухи с легкостью пера могли опустить генерала до солдата. Мне плевать на них, это ведь не я закрыла штору, боясь, что нас кто-то увидит. Я начала разговор с этого не потому что боюсь, а из банального уважения к той, кого оставила. Иногда нужно думать не только о себе...

Я не уверена, что Антон поймет о чем я говорю. Не уверена, что не услышу в ответ: оставь ее в прошлом. Хотя бы потому что он не знал, что я пережила и из чего вытаскивала меня Тамара. Хотя бы потому что мне хватило ума не писать ему о той ночи, после которой я не хотела выходить из комнаты несколько дней, ощущая себя грязной. Он не знал, и не узнает, пока я этого не захочу. Пока я сама не раскрою ему эту тайну, а этого я делать не буду даже под страхом собственной смерти.
Едва касаясь своего виска, я тихо выдыхаю, и не замечаю, как лицо Антона оказывается столь близко к моему. Мне становится тяжелей дышать, и я на мгновение замираю, любуясь мелкими морщинками вокруг его глаз, что оставили после себя сотни улыбок. Мне хочется оттолкнуть его, потому что я зла, но вместо этого я ничего не делаю, лишь поддаюсь вперед, чтобы сократить расстояние до миллиметра. Он провоцирует,  я провоцирую в ответ.

- Ты будешь осуждать мое право сердится на тебя? Дорогой, я не твоя игрушка, - я произношу это ему почти в губы и отхожу снова на шаг. Мне нужно хотя бы немного личного пространства, чтобы было легче дышать. Качая головой, я снова провожу рукой по волосам, взъерошивая распущенные волосы, что не были никак закреплены и свободными локонами спадали на плечи. - Ты прав. Прав, письма дошли до адресата. И как, адресат рад? Узнал ли адресат все то, что ему хотелось? Получил ли он ответы на свои вопросы? Не думал ли, что письма были не отправлены не просто так? Антон, - я качаю головой, смотря на него. - я не стану оправдываться, почему не отправляла их. - потому что писала их тогда, когда нуждалась в его поддержке, как никогда. - Не стану говорить и лгать, что не думала тебе их отдать, когда ты переступил порог малого дворца снова. Но я хотела это сделать тогда, когда я буду к этому готова.

Я не готова была признать, что люблю его. Не готова была говорить ему об этом, потому что не была уверена, что для него это не игра. А сейчас его действия лишь одно из немногих доказательств, что он не понимает разницы между мной и другими его женщинами. Он пытается заявить на меня свои права, и у него бы получилось, поймай он меня раньше, до Васильки. Забавно, ведь я мало помнила того, что происходило в настоящем, пока была заперта в собственном теле, ведя беседы с той, что нагло забрала надо мной контроль. Как бы то ни было, она сделала меня уверенней, показала, как не прогибаться, даже если сильно любишь.
Но она не подготовила меня к подлости Антона. То что он говорит про Триумвират, заставляет меня замереть, позабыв о том, что я хотела сказать по поводу своего избегания его компании.

- Мал мертв? - срывается с губ, и я невольно кидаю взгляд на штору. Я ведь не видела Алину с того самого момента, как она вышла из зала. Как и не видела Антона. - Николай скрыл от Алины...Ты ведь не сказал ей об этом? Антон, прошу, скажи, что ты этого не делал...

Сердце невольно сжимается, а за шторами снова слышатся шаги. Но я не обращаю на них никакого внимание, смотря только на Антона. Смотря так, будто бы от его ответа, зависит мое уважение к его персоне.

+1

8

- Иногда, Надя, стоит думать только о себе, - парирую я. Может, мне не хватает доброты, понимания, сострадания, что там еще имеется в характере человека. Это часть Нади, то, что делает ее той, кого я люблю, вот только проблема в том, что она слишком много думает о ком, кого следовало отпустить. - Это выбор. И ты не можешь долго его избегать. Тебе придется выбрать что-то, меня, Тамару или быть ничьей, проблема в том, что иногда выбор становится фатальным и беспощадным. Ты хотела быть не такой, как другие женщины в моей жизни - так будь н е такой, Надя. Пока что ты как бабочка, упорхнула из моей постели и продолжаешь порхать от меня.
Не то чтобы я думал, что разговор будет не таким... непонятным, скорее, я думал, что Надя будет сопротивляться моим решениям с меньшим усердием, а она упорно вздергивала свой носик и нетерпеливо топает ножкой, пусть и в переносном смысле. Вот и закрытая портьера ей мешает. Это замечание вызывает у меня смех.
- Надя, иногда портьера это просто портьера. И в данном случае она должна защитить нас от посторонних взглядов. Или ты хочешь скандалить у всех на глазах? Хочешь? Тогда пойдем, чего мелочиться, - и я протягиваю Наде раскрытую ладонь, предлагая ей всем своим видом покинуть наше душное убежище. А что, феерия будет, скандалить в зале, чтобы все гости ужина видели это.

Надя все еще бушует внутри, буря ее рвется наружу. Не хочется действовать на нее так, но я сжимаю пальцы в кулак в готовности утихомирить сердцебиение девушки, чтобы сбросить ее состояние, обнулить его. И до последнего надеюсь, что Надя возьмет себя в руки, а то как-то неловко будет [знаете ли, мы только болтали, а тут искра-буря-безумие, и ведь чистой воды правда].

Я трут двумя пальцами переносицу. Ну, конечно. Любая мало-мальски умная женщина должна потыкать мужчине, что она ему не игрушка, не шутка и вообще не повод для попыток ее любить и защищать. Зачем проявлять слабость, если можно доказывать, что ты, парень, идиот. Я с рыком выдыхаю, отхожу от Нади, подбочениваюсь: черт, ну почему так сложно налаживать межполовые отношения? Что с этим не так? Я не такой? Она не такая?
- Кажется, из нас двоих именно ты осуждаешь мое право сердиться. Я не читал в с е письма, хватило парочки. К тому же, мне нужно было тебя найти, чтобы задать возникшие вопросы. Так что если там еще остались тайны, можешь сжечь содержимое своей шкатулки, его незачем хранить. Если тебе нужна моя поддержка - я тут. Если тебе нужно мое присутствие - я тут. Если тебе нужен я - вот он, я. Так что письма можешь сжечь, Надя, и перестань делать из меня врага.

В кармане все еще сминаются бумажки, исписанные буками. Чернила поблекнут, сотрутся, бумага обветшает и истрется. Самое бессмысленное сохранение собственных эмоций, недолговечное, нежизнеспособное. Остается только самого себя убедить, чтобы выкинуть его, смять бумагу, отправить письма в огонь. Сожжет ли оставшиеся Надя? Не знаю. Но это ее выбор. И только ее.

- И никогда не упрекай меня в том, что я чего-то не знал потому, что ты не сказала.
Но, похоже, теперь мы будем говорить о том, чего не знает сама Надя. Неожиданно становится дышать чуть свободнее, когда понимаю [по ее лицу, по ее тону, по тому, как вздрагивает голос], что о смерти Оретцева она не знала. Триумвират и Ланцов знали. Возможно, знала Тамара. Но Надя - нет. Я не улыбаюсь, я не проявляю ни капли торжества, лишь с долей удрученности качаю головой. И не лгу. Мерзкая ситуация в каждом своем проявлении, ранящая каждого ее участника. Мне неприятно была донести весть до Алины, хотя я думал, что могу получить своеобразное удовольствие от этого. Но ничего не получил. Никакого удовольствия.
- Я... не знал, что это тайна, Надя. Не знал, что Алина не в курсе. Она выглядела измученной и тоскливой, мне и в голову придти не могло, что она оплакивает не Оретцева потому, что не знает, что его срок истек. Так что... - я развожу руками, - я стал непрошеным вестником беды. Повесишь это на меня? Решишь, что я неоправданно жесток? Но откуда мне было знать, что Николай скрыл это от Алины?

+1

9

Его слова поразительно точны, остры и направлены в определенную цель: убедить меня в том, что не стоит коробить себя за испытываемые чувства. Он говорит спокойно, но я слышу легкое раздражение и недоумение. что мне приходится все это объяснять. Что приходится открыть великую тайну: выбор придется сделать, хотела я этого или нет. Мне придется выбирать -  хочу быть с  ним или продолжать бегать от него, губя на корню все то, что может быть между нами. Придется выбирать, буду ли я на стороне Триумвирата, Дарклинга или Алины, не задумываясь о своей собственной, ведь я лишь пешка, как и Антон, в их шахматной игре. Мне придется остановиться, прекращая бегать кругами и выбрать тот путь, по которому я пойду. Хочу я этого или нет, другого выбора у меня не было, как и у всех остальных.
И только от одной этой мысли начинает щемить где-то в области сердца. Я так долго пыталась быть дипломатична в этих вопросах, что не заметила, как дипломатия прекратила работать. Что не заметила, как появление Антона снова и снова будоражит во мне желание добиваться большего, ведь этого я наверняка достойна. Я достойна была не просто быть пешкой, но хотя бы [по меньше мере] ферзем в их бесконечных играх. Потому что я знала дворец, я знала людей, наблюдала за ними столько бесполезно проведенных часов, что с легкостью могла подметить их слабость. А после того как Василька побывала в моем теле, после того, как она заперла меня в собственном разуме и вела беседы, говоря как я жалка, беспомощна и никчемна - уверенность в том, что я далеко не такая, только сильнее возросла в моем сознании. Ведь не сыграй я с ней в игры разума, не дай я ей подсказки, что разгадали окружающие меня люди, и сейчас бы перед Антоном стояла не я, но Василька, и проблем было бы больше.

Антон говорит и говорит, а я не смею его перебивать. Он говорит о том, что он тут, рядом, если нужен - а я не могу в это поверить. Как бы мне не хотелось, как бы я не желала услышать подобные слова, я не верю. Не верю, что он не оставит меня снова, когда ему прикажут отправиться на пограничье. Не верю, что он примет мою сторону также легко, как пытается склонить чашу моих весов в сторону Дарклинга. Антон всегда шел напрямую, я же предпочитала действовать изящней. Вот и сейчас я едва качаю головой, на его предложение выйти из нашего укрытия; на его слова о том, что могу сжечь письма, будто бы они ничего не значили. Я слышу как шуршит бумага в его кармане, успеваю даже подумать о том, что это могут быть украденные письма, но сейчас это волнует меня меньше всего.
Сейчас, после последних сказанных им слов, меня больше волновала правда, которую он принес Алине. Правда, которая разобьет мою подругу в пух и прах, а он и Дарклинг [наверняка, Антон узнал о случившимся от него, он ведь так не любил Мала] будут торжествовать, склоняя Святую против Триумвиарта.

От одной мысли, что Алина там сейчас одна, со своими мыслями, возможной злобой, которая может испортить весь вечер - я снова невольно смотрю на штору, прикусывая губу. Если бы к Святой вернулись бы силы, она бы могла сжечь всех в порыве горя, но их у нее не было и Антон вряд ли об этом в курсе. Я судорожно вздыхаю, снова возвращая свой взгляд к любимому сердцебиту и чуть качаю головой.

- Нет. - тихо проговариваю я, - Не повешу, не решу. Но ты не должен был... Святые, Антон, - я облокачиваюсь о стену, разрывая зрительный контакт с Уваровым и смотрю в темноту. Забавно, после Васильки я уже не так сильно боялась темноты. - Как ты узнал? Хотя нет, не говори... я не хочу этого знать. Не хочу знать, что ты плясал под чью-то дудку.

«Под чью-то» в нашем контексте звучит достаточно понятно. Дарклинг. Возможно он и был тут не причем, но я в это не могла поверить. Николай, Зоя, да даже Тамара не говорили о случившимся Алине, а значит это знание было для них невыгодно. Им нужна была Алина, которая не будет оплакивать покойного любимого, которая не будет ломать им важные встречи, ставя свои собственные интересы выше остальных. А значит оставался лишь один, кому то было выгодно со стороны интриг внутри двора.
Я тихо выдыхаю, прикрывая на мгновение глаза. Внутри меня разворачивается буря из эмоций, что комом встают где-то в горле. Разочарование, обида, злость. И если последнее Антон заслужил с полна за свои действия, то первые два - нет. Он, как и я, выполняет ту работу, те задания что ему дают сверху. Он, как и я, идет по тропе собственных идеалов и реалий, жаль, что у нас они были разные. Но в отличии от меня, у него получалось зародить во мне кроху сомнения, что Триумвират достоин моей верной службы. Алина - да, но Триумвират - нет.

В голову приходит мысль, что если Алина устроит бунт, я пожалуй, ее поддержу. Хотя бы потому что сама живо представляла собственные эмоции, если бы мне сообщили о смерти Антона вот так, невзначай, оказывая медвежью услугу. Если бы я узнала о смерти Адрика...Сердце пропускает один удар за другим. и я чувствую как легкая волна страха касается и меня, пропуская червя сомнений о целостности моего брата. Я слишком долго не получала от него писем, я слишком долго не видела его ясной улыбки. Пытаюсь отмести эти мысли прочь из головы, и снова судорожно вздыхаю.

- Она устала, - проговариваю я, чуть хрипло из-за кома в горле. - Поэтому она выглядит так разбито. Ее утомляют эти вечера, но она никогда не скажет об этом. Слишком большой груз ответственности, который ты увеличил лишь одной новостью, Антон. - я все же снова поворачиваюсь к мужчине и чуть качаю головой. - Скажи мне, что ты сделал это случайно, но так, чтобы я поверила тебе. Так, чтобы я не думала, что Дарклинг попросил тебя это сделать. Потому что сейчас - я не верю. - в моем голосе отчетливо звучит разочарование, а я смотрю на мужчину непривычно устало.

Мне хочется задать еще один вопрос, но я прикусываю язык. Я устала от споров с Антоном о том, кто лучше: Алина или Дарклинг. Я устала от криков о том, кто из них прав, а кто виноват. Но я хотела знать, что его не шантажируют, что в нем осталось хотя бы что-то от того Антона, в которого я была влюблена. От того Антона, с которым провела ночь. От того Антона, от мысли чей кончины, меня снова бросает в дрожь и я невольно выпускаю легкий порыв ветра, заставляя тяжелую красную штору за его спиной чуть всколыхнуться.

+1

10

- Чего не должен был?
Вопрос звучит резко. Резче, чем нужно. Я не хочу так говорить с Надей, но меня раздражает, что я чего-то не должен. Почему-то кто-то позволяет себе определенные вещи, а я - не должен? Качаю головой. Ну, конечно, попробовать показать мне, что мной манипулируют, что я игрушка в умелых руках Дарклинга. Это ведь хочет сказать Надя? Пожимаю плечами:
- Мы все пляшем под чью-то дудку, если верить твоим взглядам на жизнь, душа моя. Не важно, откуда я узнал. Это не играет никакой роли ни в нашем с тобой разговоре, ни в том, что происходило этим вечером. Я бы на твоем месте подумала о тех, кто хранит тайны о смерти близких людей, хранит тайны во имя покоя, победы, непонятно чего. Это не честно. Это несправедливо, лишать человека знания, что самый близкий и родной ему человек потерян.

Во рту появляется привкус горечи. Этот разговор снова напоминает мне о том, что Надя была на грани смерти, что я мог ее потерять, что было бы очень больно, и я не знаю, восстановился бы я от подобной утраты. Никаких громких заявлений, никаких громких мыслей, всего лишь простая истина - я не знаю, как бы жил, если бы мы ее не спасли.
Сожаление шевелится внутри. Сожаление, что так жестоко и несправедливо оказывается жизнь Алины. Что так с ней поступили люди, которым она доверяла, которых звала друзьями. Это чистейшей воды предательство даже в моем понимании, и мне бы хотелось подарить Старковой долю утешения, но пусть это сделает кто-то другой, кому святая ближе и роднее.

Я наблюдаю за Надей, она закрывает глаза, она выглядит уже измученной этим разговором. Легкий укор, чувство вины - все это приводит меня к желанию закруглиться. Протянуть руки, обнять ее, погладить по голове, поцеловать в макушку и отправить спать. Но вместо этого я все еще сохраняю между нами расстояние, все еще сдерживаю все подобные порывы. Раздраженно веду плечами [с детства ненавижу оправдываться], бросаю:
- Почему я должен тебя убеждать, если ты мне не хочешь верить?
Действительно, зачем тратить на это время? Я даже решаюсь развернуться лицом к портьере, протянуть к ней руку, не желая продолжать разговор, в котором все равно буду виноват во всех грехах. Пусть и был виноват в какой-то степени. Мой ответ ничего не изменит, учитывая случившееся, а очистить себя в глазах Нади - она должна понимать, кто я, чего хочу, что буду делать. Ей не изменить моего выбора, Триумвират доказывает свою жестокость по отношению к своим сторонникам, что уж говорить о тех, кто находится на другой стороне событий. Я не буду на их стороне, это давно решено.

Отдергиваю наполовину портьеру, прохладный воздух широко коридора обдувает лицо, блики свечей отражаются в окнах, в навощенном паркете с узорами, такими привычными. Бросаю взгляд через плечо на Надю, теперь ее лицо видно лучше, теперь я не стремлюсь ее удерживать, я бросил нужные фразы для дальнейших шагов. Но что-то мешает уйти без ответа ей.
- Я не мог знать, что твоя маленькая святая не знает о смерти Оретцева. Я не мог предположить, что ей не скажут. Будь я на ее месте, не скажи мне кто, что с тобой что-то случилось, и я бы чувствовал себя преданным. Но ты веришь в этих людей, я пытался верить тоже. Поэтому не допускал мысли, что Алина не в курсе, а ее усталость принял за тоску по мертвому.

Любая ложь должна быть построена на зерне правды. Я не лгу Наде, если так подумать. Говорю ей правду. Когда мне сказали, что Мал мертв, а Алина не в курсе, я сомневался в этом. В ту минуту мне казалось, что Триумвират так долго не зайдет. Но глядя на тонкие черты Алины, на то, как в них отражается вселенская боль осознания, я понимал одну простую истину - возможно, ее единственный друг во всем дворце [в двух дворцах] Надя Жабина. Только она, похоже, на ее стороне.

+1

11

Я устала от споров с Антоном. Устала доказывать, что я не враг ему, не враг его убеждениям. Я пыталась доказать, что у меня тоже есть собственные мысли на счет правление Триумвиарта, что у меня есть собственные мысли на действия или бездействия Дарклинга. Я пыталась показать ему, что Малый Дворец, как и Большой - изменились, пусть и не в лучшую сторону, но изменились. Игра стала жестче, а может, это просто мы выросли из детских сказок и видели теперь мир иначе, чем было когда мы были детьми.
Я устала доказывать ему, что не так глупа. Если Антону так больше нравится, пусть. Пусть думает, пусть делает что хочет. Вот только от одной мысли где-то в области сердца больно стискивает в груди. Я буквально ощущаю, как не хватает воздуха, как хочется сесть на холодный паркет, и плевать, насколько будет грязным платье. Но это будет манипуляция, я знаю, Антон сразу переменится во взгляде, станет мягче, станет ласковей. Слишком уж ярко воспоминание того дня, когда я открыла глаза, когда его голова лежала рядом с моей рукой, а кисть ее была вложена в его. Слишком свежо воспоминание его красных, от усталости [а может чего другого, в чем мужчины никогда не признаются] глаз.

- Ничего. - отвечаю я, качая головой.
Мой голос звучит тихо, а я лишь хмыкаю себе под нос. Действительно, чего он не должен был делать? Что именно он сделал не так, что вызывает во мне бурю эмоций? Быть может, дело было не в нем? Быть может дело было в том, что мне, той кто доказал свою преданность, той что корпела над тайным проектом Ланцова, не доверили подобную тайну? Быть может потому что я не была приближена к тем, кто решал наши, мою судьбу? Хотя чего я могла ожидать от тех, кого считала друзьями? Я была слишком близка к Алине, что не смогла бы сохранить эту тайну в секрете. Я слишком дорожила нашей дружбой, что ни под каким предлогом бы не стала ее обманывать, особенно о том, что случилось с дорогим для нее человеком. Я бы подобного не пережила, и точно не желала бы ей этого.

- Ты прав. Ты прав, Антон, - проговариваю я, смотря на него. - Не важно откуда ты узнал. Не важно, пляшем мы под чью-то дудку, сказал ли ей об этом намерено или нет, был ли то приказ, просьба, или шантаж - это не имеет никакого значения. Ты прав, это несправедливо, бесчестно и подло. - я соглашаюсь с каждым его словом, но совершенно не пытаюсь задеть подобной покорностью. - Ты прав...

Его голос звучит слишком грубо и резко, отчего мне хочется поежится и сбежать отсюда прочь. Отчего мне хочется оборвать этот разговор, дав долгожданную победу Антону, перестать упираться, позволяя ростку сомнений, что он поселил в моем сердце, расти каждую проклятую минуту. Случившееся не стоит того, чтобы я рушила хрупкое доверие между нам. Не стоит того, чтобы я отдалялась от него с каждым новым его словом, все сильнее укрепляя баррикады бездумного следования Триумвирату. Тому самому строю, что предавал тех, кто служил ему. Тому самому строю, что предавал Святую, что пыталась сделать жизнь гришей лучше, спокойней, гармоничней. Возможно Алина была слишком идеализирована, ведь не бывает людей без грехов. Возможно, она слишком часто летала в облаках, мечтая о светлой Равке, мечтая об уничтожении бедности, о равности, о том, чтобы нас перестали бояться. Но Антон был прав - нас не перестанут боятся. Нас не перестанут избегать, считая ведьмами и колдунами. Считая порождением самого Дьявола, считая чумой и наказанием. Как бы мы не старались показать себя с лучшей стороны - мы были другими, мы были особенными, каждые в своем собственном роде. Каждый в своем собственном деле.

Антон отдергивает портьеру наполовину, и я невольно дергаюсь, отталкиваясь от стены и сокращаю расстояние между нами. Рука сама тянется к его, и пальцы мягко цепляют его. Мне не хочется, чтобы он уходил вот так: злым, обессилившим. Чтобы он злился на меня за мои идеалы, злился за то что я не могу меняться так быстро, как того хотелось бы ему. Что вера, построенная за три года, за время войны - так просто не рушится от одних слов любимого человека, как бы сильно я его не любила. Его слова задевают самые дальние струны в душе и я чуть сильнее сжимаю его ладонь, заставляя Антона повернуться ко мне лицом. Мягко беру его лицо в свои руки и смотрю прямо в глаза. Мне плевать, увидит ли нас сейчас кто-то, уловка это или нет. Мне плевать на всех, кроме того сердцебита, что так ловко завладел моими мыслями.

- Я хочу тебе верить, Антон. Каждому твоему слову, каждому твоему действию. Я хочу верить, что ты действительно не мог знать и сейчас, смотря мне в глаза, ты говоришь правду, не пытаясь где-то лукавить. Мне хватило это с Тамарой, хватило недомолвок и тайн. - я мягко поглаживаю его скулу большим пальцем, не отрывая от него взгляда. - Но получилось так, что твои идеалы рушат мои. Что та сторона, которую ты когда-то выбрал - никогда не будет соприкасаться с моей, кроме как при подобных склоках ,а может быть и войн. Антон, - я тихо выдыхаю его имя. - Я не хочу быть твоим врагом. Как и не хочу, чтобы ты, играя в эти игры, потерял свое сердце.

Я отпускаю его лицо и делаю шаг назад. Я знала кем был Антон, знала его манеру восприятия всего окружающего, знала то он умеет манипулировать, умеет находить лазейки там, где другие этого не видели. Но я также знала, что порой он не видел всей картины. Он не видел, что сделал медвежью услугу. Не видел, что Триумвират может вывернуть все в собственную выгоду, тем самым направив гнев Святой Алины Старковой на собственных врагов. Он не видел, что маленькая святая, как ее называет сам Антон, была такой же женщиной, как и я. Со своими слабостями, со своими мыслями, со своим виденьем картины и цели. Я лишь качаю головой. Он не видит всего, и я боюсь, что из-за этого могу его потерять. И в этот раз уже навсегда.

- Я не защищаю Триумвират, прошу, дай мне договорить, - я останавливаю его прежде, чем он снова начнет свои речи и обвинения меня в моей глупости. - Я не защищаю того, что они не сказали Алине. Боги, я даже где-то рада, что то была не я. Но она моя подруга, Антон. Единственная, кому я могу доверять открыто. И если она решит устроить взрыв - я буду стоять подле нее, я надеюсь ты это понимаешь. И твоя непоколебимость в собственных решениях разбивает мне сердце. Ты просишь выбрать, но скажи мне, как я могу выбрать между тем, кого... - я замолкаю на мгновение, не желая произносить громких слов. - Между тем, кто заставляет мое сердце биться чаще, и той, кто привнес немного света в этот порочный круг? - я снова тихо вздыхаю, подходя к нему ближе, кладя руку ему на область сердца, надеясь почувствовать его стук хотя бы так. - Ты был слишком долго вдали от двора, Антон. От его интриг, от его игр разума, от меня. Ты просишь меня выбрать, сделать шаг, но сам не хочешь этого делать, предпочитая оставаться в той тьме, в который был последние годы. Может быть, стоит подумать об этом?

Я устала говорить ему о том, что Алина моя подруга. Что я не предам ее, как предал только что Триумвират. Что я не отрицаю некогда сделанных для гришей благ Дарклингом, но и не приветствую излишнюю его жестокость. Я устала объяснять, что Дарклинг убил слишком много дорогих мне людей, у меня же на глазах. Устала от разговора, где меня заставляют выбрать сторону: святая или темный еретик. Моя вера в то, что Триумвират лучше Дарклинга уже пошатнулась. настолько, что я была не уверена, что смогу спокойно выполнять собственную работу теперь. Моя вера пошатнулась, и я не хотела, чтобы веру в Антона задела эта волна. Он был мне дорог, и пока из той парочки сильнейших гришей я выбирала своего сердцебита, пусть он этого и не понимал.

Отредактировано Nadia Zhabin (2021-07-02 23:56:45)

+1

12

Почему-то, когда со мной соглашаются, мне хочет злиться все больше. Может, потому, что в такие минуты все согласие кажется чем-то... как брошенная собаке кость в утешение. Все это, конечно, не так. И в тихом голосе Нади достаточно искренности, чтобы не превращать это все в какие-то слова феерической глупости. Я сжимаю зубы, пользуясь тем, что Надя не видит моего лица, но когда чувствую позади движение, напрягаюсь еще больше. Ее рука тянется ко мне, ее пальцы сжимают мой рукав, ее голос звучит в моих ушах, а сердцебиение все собой забивает. Все мысли. Все желания. Все, абсолютно все.
Теперь я не понимаю еще одного - как мог так долго быть без нее, не дышать ею, не прикасаться к ней, не обнимать ее.

Она заставляет меня обернуться. Я не могу ей противиться. Ее взгляду. Ее рукам. Она изменилась из-за цвета волос, но черты лица остались все те же, и сейчас мне уже все равно, как выглядят ее волосы. Это все еще Надя. Возможно, сейчас она даже более настоящая, чем еще несколько недель назад, кто знает. Возможно, Василька что-то в ней раскрыла, чего не смогли раскрыть учителя. Не уверен, но кажется, святая оставила в моей шквальной след, что ж, так тому и быть. Нет никакой разницы, какой ее любить - важно просто любить, а я не тот, кто откажется от нее из-за нежданных перемен. Она все еще моя. Ну или почти моя, если в конце концов перестанет играть в прятки с собственными чувствами.

Мягко касаюсь ее рук, накрывая ее пальцы своими. Вслушиваюсь в ее голос.
- Ты мне не враг, Надя. Как и я тебе. Я не воюю с тобой.
Просто действую в своих интересах в надежде, что ты потом поймешь - они совпадают с твоими. Это в чем-то наивно и глупо, но это все, что у меня есть, поэтому я использую все, что мне дано.
На миг упираюсь своим лбом в лоб Нади. Улыбаюсь, правда, слабой улыбкой. И шепчу в ответ:
- Если ты спрячешь мое сердце в укромном месте, оно будет в безопасности.
Наверное, это ложь. Не давать обещаний все труднее, с каждым разом все сложнее - обещания нужно выполнять, иначе их не стоит давать. Я ничего не могу обещать Наде кроме своей любви, но даже о ней мы пока не готовы говорить вслух, стремясь не произносит их - с т р а ш н о терять, когда слова становятся истиной, не так ли?
Я не прошу Надю мне верить. В какой-то момент я даже начинаю терять нить разговора [слишком близко ее губы, чтобы быть сосредоточенным], но она убирает руки, разрывает тактильный контакт, оставляет нас снова перед реальностью непростого разговора.

Что ж, сам виноват. Хотел на бал позвать, хотел разбить ее веру в друзей, ну почти что преуспел хоть в чем-то.

А потом воздуха становится меньше. Снова прозрачной тенью стоит девушка с белыми волосами, и в этот раз во мне уже и нет того сочувствия, что искрой проскочило ранее. Вместо него приходить глухая ревность. Странно как, я не ревновал Надю к Тамаре, немного вспыхнул, когда Василька вилась вокруг Дарклинга, но сейчас меня обжигает то, как Надя говорить об Алине. Не та любовь. Не то чувство. Но все равно саднит где-то в груди и становится слишком душно.
Минуту назад я хотел ее поцеловать.
Сейчас от ревности мне хочется сделать ей больно.

Я делаю шаг от Нади. Полностью распахиваю портьеру и выхожу из ниши. Шутливо кланяюсь ей, стоя посреди коридора, пустого все еще - пока что ужин тянется так медленно, что радует, что я не там. Я бы уже сдох от скуки.
- Конечно, душа моя, подумать стоит. Я вот подумал. И ты знаешь то, о чем я подумал. Хочешь и дальше выбирать не меня - вперед, но помни, это будет твой выбор. Хочешь заботиться о чувствах Тамары - продолжай, моя красавица, мои же чувства выдержат все.
Слова звучат с легкой горечью, с легкой иронией, которые покрыли слоями обиду, запертую глубоко внутри. В зале для ужинов, кажется, начинаются перемены, делаю несколько шагов назад, чтобы оказаться на другой стороне коридора - ну Надя же не хочет сплетен, чтобы нас видели вместе.

+1

13

Усталость мягким одеялом обнимает мои плечи, и сил держать спину прямой больше нет. Я устала. Устала спорить, устала кричать о том, что имею право на собственное мнение, на собственные решения, на собственный взгляд той или иной ситуации. Устала оправдываться, устала объяснять. Я. Устала.
Я давно перестала питать надежды, что Антон меня поймет. Что он услышит истинный посыл моих слов, что он услышит главное - он никогда не был для меня кем-то чужим. Я никогда не ставила его на вторые роли в своей жизни, я всегда хотела, чтобы он был рядом. Был моим. Был в безопасности. Быть может, прочитай он больше писем - и сейчас его лицо так бы стремительно не менялось на глазах. Прочитай он больше строк, что я посвящала только ему - быть может, он бы не отстранился от меня так резко, а я бы не почувствовала в свою сторону неоправданную ненависть. Быть может расскажи ему я о том дне, после которого мне не хотелось дожить до этого дня, расскажи ему сколько слез было пролито, сколько боли поселилось в сердце, что я запечатала и запретила себе о ней думать, - он бы... Нет. Он бы не понял. Он бы обвинил меня в слабости, глупости, легкомысленности. Он бы смотрел на меня не со злостью, но с тем, после чего я не смогу отмыться. И мне впору винить его, в том что он уехал, выбрал войну, а не меня, но я молчу.

Молчу, когда ком в горле становится так, что мне нечем дышать. Молчу, когда он отдергивает портьеру и выходит из ниши. Молчу,  когда он иронично кланится, а после начинает говорить. И слова его пропитаны ядом, что разрушают светлое чувство. Слова его больно впитываются в сердце, заставляя его пропустить удар один, другой. Я буквально ощущаю,  как оно покрывается трещинами, как глаза становятся влажными от подобной несправедливости, что даже не замечаю - рука тянется к Антону в желании его остановить. Я отдергиваю себя, проглатывая ком обиды.

- Остановись....

Я шепчу это слово одними губами, хотя мне хочется кричать. Хочется заставить его замолчать и прекратить нести чушь. Мне хочется кричать, и плевать, сколько людей станет невольными свидетелями этой сцены. Будет то Тамара, Алина, Ланцов или Зоя. Мне было плевать, что будут говорить все остальные, но никогда не было все равно на слова Антона, что сейчас так сильно ранили меня. Мне было не плевать на него, потому что я любила. Сейчас, в эту самую секунду, когда он наносит удар словами за ударом, когда он делает больно одним своим поступком - я знаю лишь одно - я люблю его. Люблю так сильно, но даже не смотря на это, никогда не смогу позволить ему говорить со мной в подобном тоне. Не могу позволить ему обращаться ко мне так, будто бы у меня не было другого выбора, кроме как: или терпеть, или уходить. Сейчас, у меня был этот выбор.
Лишь едва качая головой, я хочу сказать ему что-то еще, но не успеваю. Антон делает шаг назад, когда за массивными дверьми начинается какое-то движение. Я не обращаю на это внимание. Я смотрю лишь на него, прикусывая собственные щеки изнутри, чтобы не расплакаться прямо тут. Чтобы не показать слабость. Василька говорила мне, что так и будет. Она говорила мне, что я была на нее похожа, просто то еще не знала. Она говорила, что мы не достойны другого, и мой сердцебит похож чем-то на ее Дарклинга. Я не хотела в это верить,  но сейчас видела ровную параллель, от которой шли мурашки по спине.

Ничего не говоря, прежде чем двери откроются и коридор наполнится другими гришами, я все же отрываю взгляд от Антона. Он захотел уйти, он не услышал главных строк. Я не стану его останавливать.
Он ставит в укор мне, что я выбираю кого-то другого [хотя он всегда был в приоритете], не видя, что он не выбирает меня. И кем я была, чтобы пытаться его переубедить? Кем я была, если он так отчаянно не хотел принимать мою сторону, считая, что только он знает как правильно? Это совершенно не важно. Он сделал свой выбор, и я не стану его переубеждать, давая ему возможность еще сильнее задеть меня словами.
Я отрываю от него взгляд и выхожу из ниши, удаляюсь прочь из коридора, прочь из Большого Дворца, не оборачиваясь на звуки вышедших гостей, не пытаясь посмотреть, смотрит ли вслед мне Антон. Я даже забываю свою накидку, выбегая  на улицу. Не замечаю холод идя по темной улице, не желая добираться до комнаты длинными коридорами. Мне нужен воздух, чтобы успокоиться. Нужен воздух, чтобы выпустить накопившуюся энергию снаружи, а не в замкнутом пространстве. Если Антон хотел задеть меня - у него получилось. Если он хотел обидеть, разозлить, поселить в моем сердце сомнение - у него получилось.
Как и заставить меня задуматься о том, чтобы пойти на бал, и сделать теперь больно ему.

+1


Вы здесь » POP IT DON'T DROP IT [grossover] » прожитое » a losing game